Этот рассказ о том, чем ты готов пожертвовать ради спасения жизни. Когда на кону не только твое будущее, но и твое прошлое. Не только места, куда ты стремишься, но и уже оставленные тобой следы. Ради кого ты готов от всего этого отказаться?

Я писал эту историю поздним вечером незадолго от Рождества 2016 года. Рядом – руку протяни – спали жена и дети. Я чувствовал страшную усталость. Весь этот год, который был странным и тянулся очень долго, меня не оставляли мысли о выборе, который вынуждены делать люди. О том, что всегда и всюду нам приходится выбирать. То или другое. Пойти поиграть или остаться дома. Мы влюбляемся и засыпаем в объятиях друг друга, но однажды вдруг понимаем: кто-то должен встряхнуть нас как следует, чтобы мы осознали, ЧТО ТАКОЕ ВРЕМЯ.

И я попробовал рассказать об этом историю. Ее напечатали в местной газете моего родного Хельсингборга, города на самом юге Швеции. Места, где происходят события, вполне реальны: за углом той больницы находилась моя школа, а бар, где выпивают герои, принадлежит друзьям моего детства. Несколько раз я и сам там набирался как следует. И вам, если вдруг окажетесь в Хельсингборге, настоятельно рекомендую.

Теперь мы с семьей живем на шестьсот километров севернее – в Стокгольме. И сегодня, задним числом, я сознаю, что тогда, сидя на полу возле кровати, на которой спали жена и малыши, пытался разобраться не только с любовью и смертью, но и с городом, где вырос. Наверное, это понимание сидит в каждом из нас, глубоко-глубоко: от своего города не уйти никуда. Но и назад не вернуться. Потому что он больше не твой. С ним уже не поладить – ни с его улицами, ни с мостовыми. Разве что с тем человеком, которым ты был когда-то. И возможно, простить себя за все, чем ты собирался стать, – но так и не стал.

Наверное, мой рассказ покажется вам странным. Зато он недлинный и скоро кончится. Но хочется верить, что тот, прежний мой «я», прочитает его и согласится, что вышло… ну… не так уж и паршиво. Думаю, мы с ним могли бы сходить попить пива. Потолковать о выборе. Я показал бы ему фото жены и детей, а он сказал бы: «Нормально. Ты все сделал нормально».

Как бы то ни было, эта история – вот она. Спасибо, что не пожалели на нее времени.

Привет. Я твой папа. Ты скоро проснешься, сегодня в Хельсингборге предрождественское утро… и я убил человека. Знаю, сказки обычно не так начинаются. Но я отнял жизнь. А у кого – какая разница?

Возможно, никакой. Большинству из нас так хотелось бы верить, что по каждому сердцу, переставшему биться, тоскуют одинаково. Если нас спросят, все ли жизни одинаково бесценны, большинство убежденно ответит: «Да!». Но это пока нам не укажут на кого-то, кого мы любим, и не спросят: «И эта тоже?»

Ей было пять лет. Я увидел ее впервые неделю назад. В больничном телехолле стоял красный стул, и он был ее. До нее он красным не был, об этом позаботилась она. На все про все ушло двадцать две коробки восковых мелков. Ничего страшного, она могла себе это позволить: ей все отдавали свои мелки. Как будто она могла ими выкрасить из себя болезнь, претворить таблетки и шприцы в цвет. Она понимала, конечно, что ничего не получится, она была сообразительным ребенком, но притворялась ради них. Так что днем она рисовала на бумаге, потому что это радовало взрослых. А по ночам раскрашивала стул. Потому что стулу очень хотелось стать красным.

У нее была плюшевая игрушка, кролик. Она звала его Роликом. Когда она только начала говорить, взрослые думали, что он Ролик потому, что у нее не получается произнести «кролик». Но она называла его Роликом потому, что его так звали – Ролик. Не так трудно сообразить, между прочим, даже если ты взрослый. Иногда Ролику становилось страшно, и тогда ему разрешали посидеть на красном стуле. Медицински вроде бы до сих пор не доказано что, если сидишь на красном стуле, становится не так страшно, но Ролик этого не знал.

Девочка усаживалась рядом на пол, гладила его по лапе и рассказывала сказки. И однажды ночью, притаившись за углом в коридоре, я услышал, как она сказала: «Я скоро умру, Ролик. Все люди умирают, просто некоторые через сто тыщ лет, а я, может, завтра утром». И добавила шепотом:

– Я надеюсь, что все-таки нет.

Вдруг она испуганно подняла голову, озираясь, словно услышала в коридоре чьи-то шаги. Потом проворно схватила Ролика и пожелала красному стулу спокойной ночи.

– Это она! Она идет! – выдохнула девочка свистящим шепотом и бросилась в свою палату. Юркнула к маме в кровать и спряталась под одеялом.

Сегодня канун Рождества и, когда ты проснешься, снег наверняка уже растает. В Хельсингборге снег никогда долго не залеживается. Это единственное известное мне место, где ветер дует снизу вверх. Так что зонт больше помогает, если его держать вверх ногами. Я здесь родился, но так и не смог обвыкнуться, мы с Хельсингборгом так и не поладили. Видимо, это чувство к своему родному городу питает каждый: место, откуда мы родом, никогда не попросит у нас прощения и не признает своей неправоты. Оно просто поджидает в конце трассы Е4 и шепчет: «Возможно, ты стал богатым и влиятельным. Возможно, едешь домой с дорогими часами и в хорошем костюме. Но меня обмануть не рассчитывай, я-то знаю, кто ты на самом деле. Маленький напуганный мальчик».

Со смертью я повстречался нынче ночью, среди обломков моей машины после аварии. Моя кровь была повсюду. Женщина в сером свитере стояла рядом и смотрела на меня с неудовольствием: «Тебя тут быть не должно». Я ее ужасно испугался, потому что я – победитель, я уцелевший. А все уцелевшие очень боятся смерти. Потому-то мы и уцелели.

Мое лицо было изрезано, плечо вывихнуто, я сидел, зажатый среди железа и приборов стоимостью в полмиллиона крон. Увидев женщину, я крикнул:

– Забери кого-нибудь другого! У меня есть для тебя кандидатура!

Но она лишь наклонилась ко мне с огорченным видом и сказала:

– Все устроено по-другому. Я ничего не решаю. Я отвечаю только за логистику и доставку.

– Куда? – всхлипнул я. – К Богу или к Дьяволу… или к кому-то еще?

Она вздохнула:

– В политику я не лезу. Я своим делом занимаюсь. Отдай папку.

В больницу я попал не из-за той аварии, я оказался там задолго до нее. Рак. Шесть дней тому назад я впервые повстречал ту девочку, когда курил на пожарной лестнице, чтобы не застукали медсестры. Они так ругались, словно именно курение сведет меня в могилу.

Дверь в мой коридор была приоткрыта, и я слышал, как девочка и ее мама разговаривают в телехолле. Они играли в одну и ту же игру каждый вечер, – когда в больнице делалось настолько тихо, что было слышно, как снежинки касаются оконных стекол, целуя их на ночь, мама шептала девочке: «Кем ты станешь, когда вырастешь?» Девочка знала, что играют они ради мамы, но притворялась, что это ради нее. И смеялась в ответ – «врачом», «инженеем» – и ее самым любимым персонажем, «космическим охотником».

Когда мама уснула в кресле, девочка уселась дальше раскрашивать стул, которому хотелось стать красным, и обратилась к Ролику, которого так и звали.

– А у смерти холодно? – спросила она Ролика.

Но Ролик не знал. Так что девочка положила в рюкзачок пару толстых варежек, на всякий случай.

Меня она увидела через стекло. И не испугалась, а я, помню, жутко обозлился за это на ее родителей. Хороши взрослые – так воспитать ребенка, чтобы тот не перепугался до полусмерти при виде сорокапятилетнего дядьки, который дымит на пожарной лестнице как паровоз и таращится оттуда на тебя! Но эта девочка не боялась. Она махнула мне рукой. Я помахал в ответ. Взяв Ролика, она подошла к двери и спросила через щель:

– У тебя тоже рак?

– Да, – ответил я. Потому что это была правда.

– Ты знаменитый? Ты есть на картинке в маминой газете.

– Да, – ответил я. Потому что и это была правда. Газеты писали о моих деньгах, никто еще не знал, что я болен, но я из тех, чьи диагнозы попадают в ленту новостей. Я не простой человек, когда я умру, про это узнают все. Когда умирают пятилетние девочки, об этом нигде не пишут, в их память вечерние газеты не печатают специальных приложений. Эти ноги еще слишком малы, чтобы кому-то было дело до их следов. Вот до меня людям дело есть – из-за того, что я оставлю после себя, что я построил и чего достиг, из-за моих предприятий, недвижимости и активов. Деньги для меня – не деньги, не то что для вас, я их не коплю, не считаю и не беспокоюсь о них. Они для меня просто баллы, мерило успеха.

– У меня не такой рак, как у тебя, – сказал я девочке. Поскольку это было единственным в моем диагнозе, что звучало утешительно. Врач сочувственно объяснил: «У вас крайне, крайне необычная форма рака». Так что и рак у меня не такой, как у других.

Девочка отчаянно заморгала и спросила:

– А у смерти холодно?

– Не знаю, – ответил я.

Надо было ответить как-то иначе. Как-то значительнее. Но я не тот человек. Так что я выбросил сигарету и буркнул: «Нельзя рисовать на мебели». Я знаю, что вы про меня подумали. Надо же, какой говнюк. Вы правы. Но успешные люди, как правило, говнюками не становятся – мы были ими с самого начала. Потому и преуспели.

– Если у тебя рак, то можно, – вдруг заявила девочка и пожала плечами. – Никто ничего не скажет.

Не знаю уж, что в этом было такого смешного. Но я рассмеялся. Когда я это делал в последний раз? Она тоже засмеялась. А потом они с Роликом убежали к себе в палату.

Убить просто – кому-нибудь вроде меня для этого нужна только машина и несколько секунд. Потому что люди вроде тебя мне доверяют. Вы управляете тысячей килограммов металла, ведете их сквозь сотни километров, а на заднем сиденье у вас дремлют ваши любимые, а когда кто-нибудь вроде меня появляется на встречке, вы доверяете моим тормозам. Верите, что я не стану искать телефон, провалившийся между сидений, не превышу скорость, не буду вилять между рядами из-за того, что смаргиваю слезы. Что я не встану на съезде на трассу 111 с выключенными фарами в ожидании грузовика. Что я не пьян. Что я вас не убью.

Сегодня утром женщина в сером свитере вытащила меня из покореженной машины. Стерла со своей папки мою кровь.

– Убей кого-нибудь… другого, – попросил я. Она утомленно засопела носом.

– Все устроено не так. У меня нет таких полномочий. Я не могу поменять смерть на смерть. Только жизнь на жизнь.

– Ну давай так! – воскликнул я.

Женщина грустно покачала головой, потянулась и вытащила сигарету из моего нагрудного кармана. Погнутую, но целую. И закурила, затягиваясь по два раза.

– Вообще-то я бросила, – оправдываясь, сказала она.

Лежа на земле в крови, я показал на папку.

– Там есть мое имя?

– Там все имена есть.

– А в каком смысле «жизнь на жизнь»?

Она застонала.

– Ты все-таки придурок. И всегда таким был.

Когда-то ты был моим. Моим сыном.

Теперь ты ненавидишь меня, но когда-то ты был моим. Когда-то ты сидел у меня на колене и боялся звездного неба. Кто-то тебе сказал, что звезды на самом деле не над, а под нами, а Земля так быстро вертится, что будь мы чуть полегче, то свалились бы с нее прямо в окружающий мрак. Дверь веранды была открыта, твоя мама слушала Леонарда Коэна, и я сказал тебе, что на самом деле мы живем в глубокой уютной пещере, а небо – это камень, лежащий перед входом. «А что тогда такое звезды?» – спросил ты, и я ответил, что это щелки, сквозь которые просачивается свет. А потом я сказал, что твои глаза – это для меня то же самое. Такие маленькие-маленькие щелочки, из которых сочится свет. Ты тогда засмеялся, громко-громко. Интересно, с тех пор ты так еще смеялся? Я тоже засмеялся. У меня, мечтавшего жить высоко-высоко надо всеми, родился сын, который больше всего хочет жить глубоко под землей.

В гостиной твоя мама, увеличив громкость, смеялась и танцевала по ту сторону окна. Ты заполз повыше на мое колено. Мы были тогда семьей, хоть и мимолетно. Я принадлежал вам, пусть лишь на несколько мгновений.

Я знаю, тебе хотелось иметь обычного папу. Который никуда не уезжает, не знаменит, такого, которому хватает взгляда пары глаз: твоих. Ты никогда не хотел, представившись, услышать в ответ: «Прости, это не твой папа? Ну тот, который…» Но я был для этого слишком важной персоной. Я не водил тебя в школу, не держал тебя за руку, не помогал тебе задувать свечки на торте и никогда не засыпал в твоей кроватке на полпути к нашей четвертой сказке на ночь, с твоей щекой у меня на ключице. Зато ты получишь все то, за чем так гоняются другие. Богатство. Свободу. Я предал тебя, но предал, по крайней мере, на самом верху пирамиды Маслоу.

Но тебя это не волнует, правда? Ты – сын своей матери. Она была умнее меня, и я ей этого не простил. Но она чувствовала сильнее меня, в этом была ее слабость, и я мог сделать ей больно при помощи слов. Ты вряд ли помнишь, как она меня оставила, ты был слишком мал, но правда в том, что я этого толком и не заметил. Я вернулся из очередной поездки и только через два дня обнаружил, что вас нет.

Несколько лет спустя, когда тебе было лет одиннадцать-двенадцать, вы с ней из-за чего-то здорово поругались, и ты сел среди ночи в автобус, приехал ко мне и плакал, что хочешь жить со мной. Я сказал: «Нет». Ты был в истерике, рыдал, размазывая сопли по ковру у меня в прихожей и кричал, что это несправедливо.

Я посмотрел тебе в глаза.

– Жизнь вообще несправедлива.

Ты закусил губу. Опустил веки и сказал:

– Тебе хорошо.

Видимо, в тот день ты перестал быть моим, не знаю. Видимо, тогда я тебя потерял. В таком случае я ошибался. В таком случае жизнь справедлива.

Четыре ночи спустя девочка постучалась снова. – Хочешь поиграть? – спросила она.

– Что? – сказал я.

– Мне грустно. Хочешь поиграть?

Я сказал ей, чтобы она шла спать. Потому что я таков, каким ты меня считаешь, – тот, кто отвечает «нет», когда умирающий пятилетний ребенок просит с ним поиграть. Они с Роликом направились к своей палате, но девочка обернулась, посмотрела на меня и спросила:

– Ты тоже храбрый?

– Чего?

– Все говорят, что я храбрая.

Ее веки задрожали. И я ответил честно:

– Не надо быть храброй. Если тебе страшно, то бойся. Все уцелевшие только так и делают.

– А ты ее боишься? Тетку с папкой?

Я закурил и молча кивнул.

– И я, – сказала девочка.

Они с Роликом уже собрались к себе в палату. Я не понял, что произошло. Возможно, что-то внутри меня треснуло, так что туда пробился свет. Или оттуда. Я не злодей, даже я понимаю, что раку следовало бы соблюдать возрастные ограничения. И я открыл рот и сказал:

– Не сегодня. Я постою и послежу, чтобы сегодня она не пришла.

И тут девочка улыбнулась.

На другое утро я все еще сидел на полу коридора. И слышал, как мама с девочкой играют в новую игру. Мама спрашивала «Кого ты позовешь на следующий день рождения?», хотя никакого следующего не предвиделось. А девочка подыгрывала ей, перечисляя имена всех, кого любит. В пять лет это длинный список. В то утро в него попал и я.

Я эгоист, ты это быстро усвоил. Твоя мама как-то кричала на меня, что я просто уникум, для меня есть только те, кто выше меня и от кого мне что-то надо, и те, кто ниже меня и кого я топчу ногами. Она была права, и я продолжал в том же духе, пока выше меня не осталось никого.

Но где предел моему эгоизму? Ты знаешь, я куплю и продам что угодно, но переступить через труп? Смогу ли я убить?

Когда папа заболел, я видел ее перед его дверью в хосписе, в последнюю ночь. Я вышел из туалета, она меня не заметила. Все в том же старом свитере, она что-то черкнула в папке черным карандашом. Потом зашла в его палату и больше не выходила. Утром папа умер.

Когда заболела мама, я работал за границей. Мы поговорили по телефону, она прошептала слабым-преслабым голосом: «Доктор сказал, что все нормально». Чтобы я не переживал, что она умирает слишком мучительно. Родители всегда хотели, чтобы все было как обычно, с тех пор как умер мой брат, им хотелось только одного – быть как все. Может, я потому и стал исключительным – из чистого противоречия. Ночью мамы не стало. Я попросил оценщика осмотреть квартиру и имущество, он прислал фотографии. На одной из них, сделанной в спальне, на полу виднелся черный карандаш. Когда я приехал домой, его уже не было. Мамины тапочки стояли в прихожей, к подошвам пристали катышки серой шерсти.

С тобой мне не повезло. Считается, это отцы должны учить сыновей уму-разуму, но ты меня разочаровал.

Прошлой осенью ты позвонил в день моего рождения, мне исполнилось сорок пять. А тебе только-только стукнуло двадцать. Ты сказал, что получил работу в старом клубе «Тиволи». Городские власти передвинули все здание на другую сторону площади Хамнторгет, чтобы освободить место для будущих кондоминиумов. «Кондоминиумов» ты выговорил с презрением, потому что мы такие разные. Там, где ты видишь историю, я – развитие, где ты ностальгию, я – слабость. Я мог бы дать тебе работу, я дал бы тебе сотню работ, но ты стал барменом «Винил-бара» – в развалюхе, которая начала рушиться еще четыре поколения тому назад, когда служила морским вокзалом. Я спросил тебя напрямик, доволен ли ты. Ты ответил: «Мне этого достаточно, папа. Достаточно». Потому что ты знал, как я ненавижу эту фразу. Ты всегда был из тех, кому всего достаточно. Ты даже не понимаешь, какое это благо.

Позвонить тебя, видимо, заставила мама, думаю, она подозревала, что я болен, но ты пригласил меня к себе в бар. Ты сказал, у вас там подают датские бутерброды, ты помнил, что я всегда брал их на пароме, когда мы с тобой ездили на Рождество в Данию. Твоя мама пилила меня, чтобы я устраивал тебе что-нибудь запоминающееся хотя бы раз в год, думаю, ты в курсе. А я не умел сидеть на месте и разговаривать. Мне нужно было куда-то двигаться, а в машине тебя укачивало. Так что паром устраивал нас обоих, мне нравилось уезжать на нем, а тебе – возвращаться. Я любил оставить все позади. А ты – стоять на палубе и смотреть, как из-за горизонта показывается Хельсингборг. Дорога домой, силуэт давнего знакомого. Ты его обожал.

Прошлой осенью я сидел в машине на Хамнторгет и смотрел на тебя в баре через окно. Ты разливал напитки и веселил публику. Я не решился войти, я боялся тебе сказать, что у меня рак. Твоего сострадания я бы не выдержал. И разумеется, я был пьян, так что вспомнил крыльцо твоей мамы, на котором ты столько раз сидел и ждал меня, когда я обещал прийти и не приходил. Я вспомнил, сколько раз я растрачивал твое время. Вспомнил датский паром на Рождество, всегда ранним утром, чтобы мы успели домой вовремя и у меня остался бы целый день, чтобы пить. Последний раз мы ездили, когда тебе было четырнадцать, я научил тебя играть в покер в одном подвальчике в Хельсингёре и показал, как определять лузеров: это слабые мужчины с крепкой выпивкой. Научил тебя, как можно поживиться за счет тех, кто не разбирается в игре. Ты выиграл шестьсот крон. Я хотел продолжить, но ты посмотрел на меня умоляюще и сказал: «Шестисот достаточно, папа».

По пути на паром ты зашел в ювелирный и купил на эти деньги серьги. У меня ушел год на то, чтобы понять: сережки ты купил не девчонке, которую собрался склеить. А маме. Больше ты в покер не играл.

Мне не повезло с тобой. Я хотел сделать тебя жестким. А ты вырос добрым.

Вчера поздно вечером женщина с папкой появилась в больничном коридоре. Заметив меня, она остановилась. Я убегать не стал. Я вспомнил все ситуации, при которых ее видел. Когда она забрала брата. Когда забрала моего лучшего друга. Моих родителей. И решил больше не бояться, по крайней мере это последнее, что в моей власти.

– Я знаю, кто ты, – произнес я недрогнувшим голосом. – Ты смерть.

Женщина нахмурила лоб, оскорбившись до глубины души.

– Я не смерть, – буркнула она. – Моя профессия ЭТО НЕ Я.

Я сдулся. Признаюсь честно. Это было совсем не то, чего ожидаешь услышать в подобной ситуации.

Брови женщины опустились, и она повторила:

– Я не смерть. Мое дело – доставка и отгрузка.

– Я… – начал я.

Но она перебила:

– Ты настолько занят собой, что воображаешь, будто я всю жизнь за тобой гоняюсь. А я за тобой просто приглядывала. Вот же нашла себе любимчика из всех придурков… – Она потерла виски.

– Лю… бимчика? – переспросил я, заикаясь. Она потянулась вперед и коснулась моего плеча. Ледяные пальцы нырнули в мой нагрудный карман и достали сигарету. Она зажгла ее, вцепившись в папку. Дело было, видимо, просто в табачном дыме, но по ее щеке сползла одинокая слеза, когда моя собеседница прошептала:

– Иметь любимчиков у нас запрещено. Это делает нас общественно опасными. Но иногда… иногда и у нас на работе случаются плохие дни. Когда я забирала твоего брата, ты так кричал, что я оглянулась и нечаянно посмотрела тебе в глаза. В принципе нам не положено.

– Ты, что ли, знала, – спросил я севшим голосом, – кем я стану, чего достигну, – ты это знала? И поэтому забрала брата, а не меня?

Она покачала головой:

– Все устроено иначе. Мы не знаем будущего, мы просто работаем. Но с тобой я совершила ошибку. Я заглянула тебе в глаза и почувствовала… боль. Чувствовать боль нам не полагается.

– Это я убил брата? – всхлипнул я.

– Нет, – сказала она.

Я рыдал:

– Почему ты тогда его забрала? Почему ты забираешь всех, кого я люблю?

Она осторожно коснулась моих волос. Прошептала:

– Это не мы решаем, кому уходить, а кому оставаться. Потому нам и не положено чувствовать боль.

Когда врач сообщил мне диагноз, я не испытал потрясения, а просто подвел баланс. Всего, что я построил, всех следов, какие по себе оставил. Слабые люди говорят про таких, как я: «Он богат, но СЧАСТЛИВ ли?» Словно для этого есть надежное мерило. Счастье – это чувство, присущее детям и животным, оно лишено биологического смысла. Счастливые люди ничего не создают, в их мире нет ни живописи, ни музыки, ни небоскребов, ни открытий, ни инноваций. Все вожди, все ваши герои – они все одержимые. А счастливые одержимыми не бывают, они не кладут жизнь на борьбу с болезнями или на то, чтобы поднять в воздух самолет. Счастливцы не оставляют следов. Они живут, чтобы жить, они на земле не более чем потребители. Не то что я.

Но что-то произошло. Я шел по берегу Роо наутро после диагноза и увидел двух собак – они забежали в море и играли с волнами. И я подумал: «Вот ты бывал таким счастливым, как они, – хотя бы раз? Ты вообще на это способен? Ну и зачем тогда всё?»

Женщина убрала руку с моих волос. Несколько смущенно.

– Нам чувствовать не положено. Но я – не… только моя профессия. У меня есть и… интересы. Я вяжу.

Она указала на свой свитер. Я попытался одобрительно кивнуть, мне показалось, она этого ждала. Она с наслаждением затянулась и кивнула в ответ. Я сделал глубочайший в своей жизни вдох.

– Я знаю, ты пришла сюда забрать меня. И я готов умереть, – отбарабанил я. Словно молитву.

И тут она сказала то, чего я боялся еще больше:

– Я пришла сюда не за тобой. Пока. Завтра ты узнаешь, что ты здоров. Ты проживешь еще долго, у тебя будет время стать таким, каким ты хочешь стать.

Меня затрясло. Я обхватил себя руками, как ребенок.

– Тогда зачем ты тут? – всхлипнул я.

– У меня работа.

Она потрепала меня по щеке. Потом пошла по коридору, остановилась у двери и открыла папку. Осторожно взяла черный карандаш и вычеркнула имя. А потом открыла дверь в девочкину палату.

Позавчера я слышал, как девочка и мама ссорились. Девочка хотела делать динозавра из молочных пакетов, но времени не было. Девочка рассердилась, мама заплакала. Тогда девочка уступила, но от отчаяния, покинувшего ее глаза, губы у нее запрыгали, как скакалка. Она взяла маму за руку и сказала:

– Тогда ладно. Но тогда сыграем в одну игру?

У них была еще такая игра – как будто они разговаривают по телефону. Мама рассказывала, что ее захватили пираты и держат на своем тайном острове и что она должна помочь пиратам построить летающий пиратский корабль, и за это они отвезут ее домой. Девочка засмеялась и потребовала от мамы пообещать, что УЖ ТОГДА они сделают динозавра из молочных пакетов! Потом девочка рассказала, что побывала на космическом корабле у планетян.

– У инопланетян, – поправила мама.

– У планетян, – поправила девочка. – У них всякие таинственные машины с большими кнопками. И они вставляли трубки мне в руки, они ходят в масках и шелестящих скафандрах, так что видны только их головы. И они шепчут: «Все хорошо, все хорошо», а потом начинают обратный отсчет от десяти. Как досчитают до одного, человек засыпает. Даже если очень старается не спать!

Девочка замолчала, потому что мама заплакала, хотя это была просто игра.

– Планетяне спасут меня, мама. Они классные!

Мама изо всех сил удерживалась, чтобы не поцеловать ее тысячу раз. Пришли медсестры и уложили девочку на каталку, чтобы везти на операцию. Они ехали мимо таинственных машин с большими кнопками. В руках у девочки были трубки, а на планетянах – маски и шелестящие скафандры, и, когда они склонялись над каталкой, видны были только их головы. Они шептали: «Все хорошо, все хорошо», а потом начали обратный отсчет от десяти. Когда досчитали до одного, девочка заснула. Хотя очень старалась не спать.

До чего противно признаваться себе в том, что ты вовсе не тот, кем всегда себя считал. Ведь вы все, нормальные люди, попытались бы спасти ребенка, правда? Еще бы нет! Так вот, когда женщина в сером свитере открыла дверь в девочкину палату, во мне что-то треснуло, потому что оказалось, что я нормальнее, чем про себя думал. Я оттолкнул ее, вырвал папку и бросился бежать. Точь-в-точь как один из вас.

Моя машина стояла на больничной парковке; стоп-сигнал не включился ни разу. Колеса взрывали снежную слякоть в поисках опоры. Я поехал в город по Бергалиден и дальше на север по Страндвэген вдоль моря. Пронесся между деревьями у дворца Софиэру в сторону таунхаусов Ларёда и не сбрасывал скорости до самой 111-й. Там, на выезде на трассу, я встал и выключил фары. Как только появился грузовик, я выехал навстречу. Грохота я не помню; только боль в ушах и заливающий меня свет, когда металл кузова смялся, точно фольга. И кровь, повсюду.

Женщина вытащила из-под обломков и меня, и папку. Когда я крикнул «У меня есть для тебя кандидатура», она решила, что речь обо мне. Но это уже роли не играло. Она не меняла смерть на смерть. Только жизнь на жизнь.

Я лежал на земле, ощущая под одеждой все ветра Хельсингборга, а она терпеливо объясняла:

– Того, что ты умрешь, недостаточно. Чтобы освободить место для жизни этой девочки, надо полностью уничтожить чью-то другую жизнь. Я должна буду удалить все ее содержимое. Так что, если ты отдашь свою жизнь, она исчезнет. Ты не умрешь, тебя не станет вообще. О тебе никто не вспомнит. Тебя тут никогда не было.

Жизнь за жизнь. Вот что это означает.

Вот почему она повела меня к тебе. Она была обязана показать, от чего я отказываюсь.

Час спустя мы стояли на Хамнторгет и наблюдали через в окно, как ты прибираешься в баре.

– Внимание детей назад не вернешь, – сказала как-то твоя мама. – Время, когда они тебя слушают не из вежливости, – это время уходит первым.

Женщина стояла рядом и показывала на тебя.

– Если ты отдашь свою жизнь за жизнь той девочки из больницы, это будет означать, что тебя у него никогда не было.

Я заморгал.

– Если я умру…

– Ты не умрешь, – поправила она. – Ты будешь удален.

– Но… если я не… если я никогда…

Она только покачала головой, утомленая моей непонятливостью.

– Твой сын останется жить. Все, что ты оставил после себя, сохранится, только окажется построенным кем-то еще. Твои следы сдует прочь, как будто тебя не существовало. Вы, люди, считаете, что готовы отдать жизнь, только пока не поймете, что это значит. Вы же одержимы собственным наследием, а? Вам невыносима мысль, что вы умрете и вас забудут.

Я долго не отвечал. Думал, поступил бы так ты, отдал бы жизнь за другого.

Отдал бы. Потому что ты сын своей матери, а она уже отдала одну жизнь. Ту, что могла прожить, если бы не жила ради тебя и меня.

Я повернулся к женщине.

– Я сидел тут и смотрел на него каждый вечер с тех пор, как заболел.

Она кивнула:

– Знаю.

Я знал, что она знает. Такие вещи я уже понимал.

– Каждую ночь я думал, возможно ли изменить человека.

– И что решил?

– Что мы такие, какие есть.

Тогда она направилась прямиком к тебе. Я перепугался.

– Ты куда? – крикнул я.

– Я должна быть уверена, что ты уверен, – ответила она и, перейдя парковку, забарабанила в дверь «Винил-бара».

Я бросился за ней и прошипел:

– Он нас видит?

Я не знаю, что на меня нашло. Женщина обернулась, презрительно вскинула брови и ответила:

– Я что тебе, привидение? Конечно, видит.

Ты ничего не сказал насчет моего изодранного костюма и окровавленного лица – ты видывал меня еще и не таким. Женщина в сером свитере ела датский бутерброд и пила пиво, а я попросил кофе. Я заметил, как ты обрадовался. Говорили мы очень мало, потому что мне слишком много надо было сказать. Ты вытирал барную стойку и расставлял бокалы, а я думал, сколько же нежности в твоих пальцах. Ты всегда прикасался к вещам так, словно они пульсируют. Ты любишь этот бар, ты боготворишь этот город. Его людей, и дома, и ночь, ползущую через Эресунн. Даже порывистый ветер и неисправимую футбольную команду. Это всегда был твой город в том смысле, в каком он никогда не был моим, ты никогда не искал другой жизни, ты оказался в правильном месте с самого начала.

Я пересказывал женщине в сером свитере то, что рассказал мне ты: что здание «Тиволи» передвинули через площадь. За отцами такое водится – сесть напротив сыновей и пересказывать их истории третьим лицам, вместо того чтобы дать им рассказать самим. Женщина моргала и поглядывала на меня в слишком короткие интервалы между морганиями.

– Тебе неинтересно? – догадался я.

– Совершенно, совершенно, совершенно неинтересно, – ответила она.

Тут ты засмеялся. Вслух. Во мне все запело. Я спрашивал, ты отвечал. Как бережно вы тут все воссоздали, с уважением к истории здания. Это чувствовалось. Надо было тебе это сказать. Не ради тебя, ты все равно уже не вспомнишь. Ради меня. Надо было сказать, что я тобой горжусь.

Ты убирал посуду, а я потащился следом, неловко, со своим кофе. Ты повернулся забрать у меня чашку, и на мгновение наши ладони коснулись друг друга. Ты посмотрел на женщину в баре, она читала меню коктейлей и остановилась на «джин, лайм, пастис и трипл-сек». Коктейль именовался Corpse Reviver № 3[1]. Она засмеялась, и ты тогда тоже засмеялся, хотя развеселили вас совсем разные вещи.

– Я рад, что ты встретил кого-то… ну понимаешь… твоего возраста, – тихо сказал ты мне.

Я не знал, что ответить. И не ответил. Ты улыбнулся и поцеловал меня в щеку.

– С Рождеством, папа!

Мое сердце ударилось об пол, а ты шагнул в дверь кухни. Я не посмел дождаться, пока ты вернешься. Секунда всегда секунда, единственная реальная ценность на земле. Торгуются все, постоянно. Каждый день мы совершаем сделку всей жизни. Сегодня была моя.

Женщина допила последний бокал пива. Взяла папку со стойки. Мы пошли между уличными столиками, – тут отчаянная конкуренция за самые эффектные виды Хельсингборга, но это место исполнено спокойствия и уверенности. Ему не нужно самоутверждаться, оно сознает свою красоту. Набегающие волны, паромы в порту, ждущая их на той стороне Дания.

– Как это делается? – спросил я.

– Мы туда прыгнем, – ответила женщина.

– Это больно? – спросил я.

Она печально кивнула.

– Мне страшно, – признался я, но она покачала головой:

– Не страшно. Тебе горько. Никто вам, людям, не объяснил, что за страх вы принимаете горе.

– О чем мы горюем?

– О времени.

Кивнув на окна бара, я прошептал:

– Он хоть что-то вспомнит?

Она покачала головой.

– Порой, на секунду, он почувствует, будто чего-то не хватает. Но… потом… – Она щелкнула пальцами.

– А девочка?

– Она проживет свою жизнь.

– Ты за ними приглядишь?

Женщина чуть кивнула:

– Вообще-то я никогда правил не любила.

Я застегнул пиджак. Ветер задувал снизу.

– А там холодно… там, куда нам надо? – спросил я.

Женщина не ответила. Молча протянула мне пару вязаных перчаток. Они были серые, но с одной свисала единственная тонкая красная ниточка. Женщина достала из кармана маленькие ножницы и аккуратно ее отрезала.

Потом взяла меня за руки, и мы прыгнули. Ты никогда этого не прочтешь. Ты никогда не сидел и не ждал на крыльце маминого дома. Я никогда не растрачивал твое время.

Когда мы прыгнули, женщина с папкой и я, то на одно мгновение я увидел Хельсингборг таким, каким всегда его видел ты. Как силуэт знакомого. Как дом. В тот миг он стал нашим городом, твоим и моим.

И этого было достаточно.

Ты скоро проснешься. Сегодня Рождество. И… я тебя любил.

Это повесть о том, что значит утратить память прежде жизни. Честно говоря, никакую книгу я писать и не предполагал – просто хотел попробовать разобраться с самим собой. Но, поскольку я из тех, кому через текст раскрыться проще, чем через разговоры, иной раз я излагаю мысли с помощью букв, – чтобы осмыслить свои ощущения.

Этот текст я выложил у себя в блоге, где он провисел примерно год, – чтобы читатели, которых это сочинение зацепит, сделали добровольный взнос на благотворительность. А потом текст зажил собственной взаправдашней жизнью, и книга, которая не задумывалась как книга, все-таки ею стала. Настоящей, на бумаге, с обложкой и всем прочим.

Эта новелла – о той особенности содержимого нашего черепа, что позволила нам открыть тайны Вселенной, но, словно глумясь над нами, хранит собственную тайну – фиг подступишься. Я попытался рассказать о том, что бывает, когда наш разум постепенно покидает этот мир прежде, чем тело. Получилась серия коротких сердечных признаний – деда и внука, юноши и его любимой, отца и сына.

Эти тексты – моя слабая попытка совладать с бесчисленными страхами оттого, что некоторые из моих знакомых – обладателей выдающихся мозгов – постепенно уходят от нас, а нам, оставшимся, предстоит непонятно как жить в разлуке с ними, которые все еще здесь и уже не здесь. Думаю, все началось с фразы из интервью с одним из моих кумиров: «Старость страшна тем, что в голову перестают приходить новые идеи». Эти слова преследовали меня. Печаль от них занозой засела в душе. Да, фантазия может отказать раньше, чем тело. Видимо, этот страх знаком всем, поскольку мы, люди, странные существа, и многие из нас боятся старости больше, чем смерти. Лишиться новых идей? Потерять способность к фантазии?

Фантазия для меня – это все. В детстве я строил целые понарошечные миры и убегал туда всякий раз, когда мне было страшно и одиноко и я не знал, как приноровиться к действительности. Взрослым я по-прежнему этого не знаю и продолжаю их строить. Они спасли мне жизнь.

Эта новелла – о любви и о страхе. О том, что очень часто они живут бок о бок. Но прежде всего она о времени. Пока оно у нас еще есть. Спасибо, что вы уделили этой истории немного своего.

Фредрик Бакман

В конце жизни есть больничная палата, посреди которой кто-то поставил зеленую палатку. В ней, задыхаясь от страха, проснулся пожилой человек. Он не знает, где находится, а рядом сидит молодой парень и шепчет:

– Ты не бойся.

Под скамейкой цветут гиацинты – миллионы фиолетовых ладошек протягиваются со стеблей, чтобы ухватить солнечные лучи. Мальчику знакомы эти цветы, они бабушкины и пахнут Рождеством. Для других детей Рождество пахнет имбирным печеньем и глёгом, но для человека, чья бабушка любила все, что растет, Рождество всегда будет пахнуть гиацинтами. Между цветов поблескивают осколки стекла и ключи, словно кто-то держал ключи в стеклянной банке и вдруг уронил ее и разбил.

– От чего эти ключи? – спрашивает мальчик.

– Какие ключи? – спрашивает дед.

Глаза старика теперь кажутся странно пустыми, он смущенно постукивает пальцами по вискам. Мальчик открыл было рот, но осекся. И сидит молча, занятый тем, что дед учил его делать, если заблудишься: оглядывать окрестности и искать ориентиры и подсказки. Скамейку окружают деревья, поскольку дед их любит за то, что им пофиг, любят их или нет. С них взмывают птичьи силуэты, распластываются на небосводе, уверенно ложатся на воздушные потоки. Через площадь бредет дракон, зеленый и сонный, в уголке спит пингвин с шоколадными отпечатками ладоней на животе. Рядом сидит пушистая сова с единственным глазом.

Их Ной тоже узнает – они все были его. Дракона дед подарил, когда Ной только родился, потому что бабушка сказала, что младенцам дарить плюшевых драконов не полагается, а дед сказал, что не хочет, чтобы его внук стал таким как полагается.

По площади ходят и люди, но какие-то смутные: стоит навести глаз на их очертания, как те растекаются, дробятся, точно свет сквозь жалюзи. Какой-то человек останавливается и машет деду. Дед машет в ответ, стараясь казаться уверенным.

– Кто это? – удивляется мальчик.

– Это… я… я не помню, Нойной. Давно дело было… думаю…

Он растерянно умолкает, шаря по карманам. – Деда, ты мне сегодня не дал ни карты, ни компаса, – ничего, чтобы рассчитать местоположение. Я не знаю, как теперь найти дорогу домой, – шепчет Ной.

– Боюсь, Нойной, здесь нам эти вещи не помогут.

– Где мы, деда?

И тут дед заплакал, беззвучно и бесслезно, чтобы внук не заметил.

– Сложно объяснить, Нойной. Это крайне, крайне сложно объяснить.

– Да! Да, я так говорил, Нойной, правда же? Когда мы рыбачили. Ох, Нойной, милый ты мой, какой ты уже большой! Как дела в школе?

Ной собой владеет: голос у него не дрожит, хотя сердце бьет тревогу.

– Все хорошо. По математике я лучший в классе. Ты только не волнуйся, деда, папа скоро приедет и нас заберет.

Рука деда – на плече у мальчика.

– Это хорошо, Нойной, это хорошо. Математика всегда выведет тебя к дому.

Теперь мальчику уже страшно не на шутку, но дед не должен этого заметить.

– Три, запятая, один четыре один! – выкрикивает Ной.

– Пять девять два, – тотчас подхватывает дед.

– Шесть пять три, – отбарабанивает мальчик.

– Пять восемь девять, – хохочет дед.

Это у него любимая забава – быстро воспроизвести по памяти дробную часть числа пи – математической константы, без которой не вычислить длину окружности. Дед их любит за волшебство, они точно цифровые ключи, что отпирают нам тайны и открывают Вселенную. Он держит в уме больше двухсот цифр после запятой, рекорд Ноя – вполовину меньше. Дед говорит, с годами они встретятся где-то посередке – когда у мальчика ум расширится, а у него сузится.

– Семь, – говорит мальчик.

– Девять, – шепчет дед.

Мальчик обхватывает его корявую ладонь, и тут дед наконец замечает, что внук напуган.

– Нойной, а я тебе рассказывал, как я ходил к врачу? Я сказал: «Доктор, доктор, я сломал руку в двух местах!» А доктор мне: «В таком случае советую вам перестать ходить в такие места!»

Мальчик моргает, его контуры все расплывчатей.

– Ты уже так шутил, деда. Это твой любимый анекдот.

– Эх, – тихонько вздыхает дед.

Площадь – идеальный круг. Ветер скандалит в верхушках деревьев, листья шелестят на сотне диалектов зеленого. Дед всегда любил это время года. Пальцы гиацинтов ловят струйки теплого воздуха, и капли крови застывают на лбу.

Ной зажимает их пальцами и спрашивает:

– Где мы, деда? Откуда тут на площади мои старые игрушки? Что случилось в лодке, когда ты грохнулся?

И тут слезы наконец покидают ресницы деда.

– Мы у меня в мозгу, Нойной. И сегодня ночью он снова стал меньше.

Мальчик и его дед сидят на скамейке внутри дедушкиного мозга.

– Какой отличный мозг, деда, – подбадривает Ной, потому что бабушка всегда говорила, что, когда дед затихает, надо сделать ему комплимент – для подзавода.

– Очень мило с твоей стороны. – Дед улыбается, утирая глаза тыльной стороной ладони.

– Хоть и немножко захламленный, – ухмыльнулся мальчик.

– После бабушкиной смерти тут зарядили дожди. С тех пор настоящего порядка тут уже, считай, и нет.

Ной заметил, что земля под скамейкой раскисла, но осколки и ключи все еще там. Вокруг площади лежит снег, по нему ходят небольшие волны – напоминание об уплывшей лодке. Ной почти различает зеленую палатку там, на острове, вспоминает, как на рассвете, когда они просыпались, туман обнимал деревья, нежно, как прохладная простынка. Когда он боялся заснуть, дед брал бечевку и привязывал одним концом к своей руке, другим к его и заверял: как только Ною приснится кошмар, пусть сразу дергает за бечевку, дед проснется и вытянет его из беды. Как подтягивают лодку к причалу. Слово дед держал, каждый раз.

Ной болтает ногами на скамейке, дракон уснул посреди площади у фонтана. На горизонте, на том берегу, высится несколько многоэтажек среди развалин других, словно бы только что рухнувших домов. Те, что устояли, покрыты по всему фасаду мигающими неоновыми лампочками, налепленными как попало, словно кто-то цеплял их то ли в дикой спешке, то ли в отчаянном позыве по большой нужде. Они мигают сквозь туман, складываясь в некий рисунок, замечает Ной, – образуя буквы. «Важно!» – мерцает на одном из домов. «Запомни!» – на другом. А на самом высоком доме, что стоит ближе всех к воде, горит надпись «Портреты Ноя».

– Что это за дом, деда?

– Это архив. Там хранится все. Все самое важное.

– Самое важное из чего?

– Из всего, что мы делали. Все фотографии и фильмы и все твои самые никчемушные подарки.

Дед смеется, Ной тоже. Они вечно дарят друг другу никчемушные подарки. На Рождество дед подарил Ною пакет с воздухом, а Ной деду – одну сандалию. А на день рождения Ной подарил ему съеденную шоколадку. Это был любимый подарок.

– Какой большой дом!

– Так и шоколадка была большая.

– Деда, а зачем ты так крепко держишь меня за руку?

– Прости, Нойной. Прости.

Земля у фонтана покрыта твердыми каменными плитами. На каждой кто-то вывел мелом сложные математические уравнения, но люди с размытыми очертаниями снуют по ним туда-сюда, и их подошвы стирают цифру за цифрой, так что остаются лишь редкие штрихи, глубоко врезавшиеся в камень. Окаменелые останки уравнений.

Дракон чихает во сне, расфыркивая носом по всей площади миллион исписанных бумажных листочков. Сотня фей из книги сказок, которую бабушка часто читала Ною, танцует у фонтана и ловит листки.

– Что там написано на этих листках? – спрашивает мальчик.

– Там все мои идеи, – отвечает дед.

– Они разлетаются.

– Давно уже.

Мальчик, кивнув, крепко-крепко смыкает пальцы вокруг дедушкиных.

– Твой мозг болеет?

– Кто тебе сказал?

– Папа.

Дед сопит, вздыхая. Кивает.

– На самом деле неизвестно. Мы слишком мало знаем о том, как работает мозг. Это словно гаснущая звезда, помнишь, я объяснял тебе? О том, что звезда погасла, мы узнаем только спустя долгое время – то, которое нужно ее последнему свету, чтобы достичь Земли.

У старика дрожит подбородок. Дед часто напоминал Ною, что Вселенной больше тринадцати миллиардов лет, и бабушка всякий раз бормотала: «И все равно ты так спешишь на нее поглядеть, что никогда не успеваешь включить посудомойку». Кто торопится жить, тот торопит разлуку, порой шептала она Ною, но тот не понимал до самых ее похорон, что она имела в виду. Дед сцепил пальцы, чтобы унять дрожь.

– О том, что мозг угас, тело узнает спустя долгое время. Человеческое тело – феноменально самоотверженный работник, оно математически совершенно и продолжает вкалывать до последней капли света. Наш мозг – самое бесконечное из уравнений. Когда человечество его решит, мы станем еще могущественнее, чем были даже когда высадились на Луну. Вселенная не загадочнее человека. Помнишь, что я говорил тебе про неудачи?

– Настоящая неудача – это когда не можешь сделать еще одну попытку.

– Именно, Нойной, именно. По-настоящему большую мысль на Земле не удержать.

Ной зажмуривает глаза, чтобы не выпустить оттуда слезы, заставить их уползти обратно в свои норки. На площади начинается снегопад, как начинается плач ребенка: вот еще толком нет ничего, а в следующий миг уже не остановить. Тяжелые белые хлопья покрывают все идеи деда.

– Расскажи про школу, Нойной, – просит старик.

Он всегда спрашивает о школе, но не так, как другие взрослые, которым интересно, как Ной там справляется. Деду интересно, справляется ли школа. Ей это почти никогда не удается.

– Учительница велела нам написать рассказ, кем мы хотим стать, когда вырастем, – рассказывает Ной.

– И что ты написал?

– Я написал, что сперва хочу как следует побыть маленьким.

– Очень хороший ответ.

– Ну правда, а? Мне бы больше хотелось состариться, чем повзрослеть. Все взрослые сердитые, смеются только дети и старики.

– Ты так и написал?

– Да.

– А что учительница?

– Сказала, что я не понял вопроса.

– А ты что?

– Сказал, что она не поняла ответа.

– Я тебя обожаю, – заявляет дед, не открывая глаз.

– У тебя опять кровь пошла, – сообщает Ной, накрыв ладонью руку деда.

Дед трет лоб застиранным носовым платком. Что-то ищет по карманам. Потом глядит на ботинки внука, как они раскачиваются в паре дециметров от асфальта и тянут за собой непокорные тени.

– Когда твои ноги, милый Нойной, дорастут до земли, я буду уже в космосе.

Мальчик сосредоточился, стараясь дышать в такт с дедом. Это другая их игра.

– Деда, мы тут, чтобы научиться говорить «до свидания»? – спросил он наконец.

Старик, почесав подбородок, надолго задумался.

– Да, Нойной. Боюсь, что так.

– У меня досвидания плохо получаются, – признается мальчик.

Дед, кивнув, гладит его по щеке, мягко, хотя пальцы у него шершавые, точно замша.

– Это у тебя от бабушки.

Ной помнит. Когда отец забирал его вечером от бабушки с дедушкой, произносить эти слова ему запрещалось. «Не говори так, Ной, не смей мне этого говорить! Когда ты меня покидаешь, я старею. Каждая морщинка на моем лице – это твое «до свидания», – сокрушалась она. Так что вместо этих слов он ей пел, и она смеялась. Она научила его читать, и печь булочки с шафраном, и наливать кофе так, чтобы не расплескивался, а когда руки у нее стали дрожать, мальчик сам научился наливать по полчашки, чтобы не расплескалось, потому что ей было неловко, что она расплескивает кофе, а он не хотел, чтобы ей было перед ним неловко. «Небо не больше, – шептала она ему в самое ухо, когда прочитала сказку про фей и он уже почти засыпал, – чем моя любовь к тебе, Ной». Она не была безупречной, но она была его. Мальчик пел ей в последний вечер, перед тем, как она умерла. Ее тело отказало раньше, чем мозг. А у деда все наоборот.

– У меня досвидания плохо получаются, – говорит мальчик.

Губы деда растягиваются в улыбке, открывая один зуб за другим.

– У нас еще будет много возможностей потренироваться. Ты всё отработаешь как следует. Почти все взрослые ходят и угрызаются хоть об одном каком-то досвидании, и мечтают вернуться в прошлое и сказать его получше. А нашему с тобой досвиданию таким быть не обязательно, ты сможешь его повторить сколько хочешь раз, пока оно не станет безупречным. А когда оно станет безупречным, твои ноги дорастут до земли, а я уже буду в космосе, так что бояться нечего.

Ной держит старика за руку – человека, который научил его рыбачить, и не бояться слишком больших мыслей, и смотреть в ночное небо, и понимать, что оно состоит из цифр. Это своего рода благодать, дарованная математикой, – он теперь не боится того, что страшит большинство людей: бесконечности.

Ной любит космос за то, что тот никогда не кончается. Не умирает. Он – то единственное, что тебя никогда не покинет.

Ной болтает ногами и разглядывает металл, поблескивающий между цветов.

– Деда, там на каждом ключе цифры.

Дед наклоняется со скамейки.

– Да, кстати, точно.

– Зачем они?

– Не помню.

В его словах слышится испуг. Его тело тяжелеет, голос делается тонким, кожа обвисает, точно парус, который вот-вот потеряет ветер.

– Деда, почему ты так сжал мою руку? – шепчет внук.

– Потому что все исчезает, Нойной. А тебя я хочу удержать больше всего на свете.

Мальчик, кивнув, крепче сжимает его руку в ответ.

Урок он усвоил, и, когда родился Ной, стал другим человеком, не таким дедом, каким был отцом. С математиками подобное случается. Когда Ной спросил о том же, о чем спрашивал Тед, дед ответил: «Можешь быть спокоен: этого не произойдет никогда, потому что только тот, кто ниже якоря, имеет право играть в моем кабинете когда захочет». Когда макушка Ноя почти сравнялась с верхушкой якоря, дед стал подкладывать под него камни, не желая утратить законного права отвлекаться от работы.

– Любимая, Ной теперь такой умный!

– Он всегда таким был, просто до тебя это не сразу дошло, – фыркает она.

Его голос спотыкается в горле.

– Мой мозг сжимается, эта площадь с каждым днем становится меньше.

Она гладит его виски.

– Помнишь, когда мы были молодые и влюбленные, ты говорил, какая это мука – сон?

– Да. Потому что во сне мы расстаемся. Всякое утро, пока я моргал спросонок, каждая секунда казалась мне нестерпимой, пока до меня не доходило, где я. Пока я не понимал, что ты – тут.

Она целует его.

– Я знаю, дорога домой с каждым утром теперь все длиннее и длиннее. Но я любила тебя за то, что твой мозг, твой мир всегда был больше, чем у других. И его остается еще очень много.

– Я невыносимо тоскую по тебе!

Она улыбается, оставив слезы у него на лице.

– Мой милый упрямец. Знаю, ты никогда не верил в жизнь после смерти. Но имей в виду, мое самое-самое-самое заветное желание – чтобы ты ошибся.

Дорога за ее спиной расплывается, горизонт набухает дождем. Он обнял ее крепко-крепко, изо все сил.

– Боже, какой же ты мне устроишь там скандал. Если мы встретимся на небесах.

– Теперь все меньше и меньше. Хорошая это вещь – забывать всякие вещи. Заодно забываешь и такие, от которых больно.

– А что при этом чувствуешь?

– Как будто вечно роешься в карманах. Сначала из них пропадают разные мелочи, потом вещи покрупнее. Начиная с ключей, заканчивая людьми.

– Тебе страшно?

– Немножко. А тебе?

– Немножко, – признается мальчик.

Дед усмехается:

– Зато медведи держатся подальше.

Щека Ноя прижата к дедовой ключице.

– А когда забываешь человека, ты забываешь, что ты его забыл?

– Нет, что забыл, иной раз помню. Такое забывание хуже всего. Это как оказаться внутри циклона. Заставляешь себя вспоминать изо всех сил, так что вся площадь ходит ходуном.

– Ты поэтому такой усталый?

– Да, иногда ты как будто заснул засветло на диване, и вдруг проснулся, когда уже темно, и не сразу соображаешь, где ты. Я на какие-то мгновения попадаю в космос, а потом приходится моргать, и тереть глаза, и заставлять мозг проделать несколько дополнительных шагов, чтобы вспомнить, кто я и где я. Чтобы вернуться домой. Дорога с каждым утром становится все длиннее и длиннее – дорога из космоса домой. Я иду под парусом, Нойной, по огромному и неподвижному океану.

– Вот же засада, – огорчается мальчик.

– Да. Самая-самая-самая что ни на есть засада. Почему-то считается, что первыми исчезают место и направление. Сперва забываешь, куда идешь, потом – где ты был, а потом – где ты есть… или… или в обратном порядке… я… мой врач как-то так говорил. Я пошел к врачу, и он что-то сказал в том смысле, или это я сказал. Я сказал: «Доктор, я…»

Он стучит по вискам, все сильнее и сильнее. Площадь приходит в движение.

– Это ничего, – шепнул мальчик.

– Прости, Нойной.

Мальчик гладит его по руке, пожимает плечами:

– Все хорошо. Я тебе, деда, дам воздушный шарик. Возьмешь его в космос.

– Шарик мне не поможет, я все равно исчезну, Нойной, – вздыхает дед.

– Знаю. Но ты его все-таки получишь на именины. В подарок.

– По-моему, это ни к чему, – улыбается дед.

Мальчик кивает.

– Если будешь держать его в руке, то вспомнишь, что перед тем, как ты отправился в космос, кто-то вручил тебе шарик. Самый никчемушный из подарков, ведь воздушный шар в космосе вообще НИ ДЛЯ ЧЕГО не нужен. И тогда ты засмеешься.

Дед, закрыв глаза, дышит мальчику в волосы: – Это лучший подарок из всех, какие я получал.

Озеро сверкает, их ступни движутся туда-сюда, штанины развеваются от ветра. На скамейке пахнет водой и солнцем. Люди не знают, что и у воды, и у солнца есть запах, просто, чтобы различить их, надо забраться подальше от всех других запахов. И тихо сидеть в лодке, расслабиться, чтобы было время мысленно полежать на спине. Озера как мысли: и те и другие требуют времени. Дед клонится к Ною и дышит как в начале долгого сна, он становится меньше, Ной больше, годы позволяют им встретиться где-то посередине. Мальчик показывает на дорогу по ту сторону площади, перекрытую металлическим заграждением и большим предупреждающим знаком.

– Что там случилось, деда?

Дед моргает, не поднимая головы с плеча внука.

– А-а-а… та дорога… видимо, она… она закрыта. Ее размыло дождем, когда бабушка умерла. Ступать на нее теперь слишком опасно, Нойной.

– А куда она вела?

– Это была кратчайшая дорога. По ней я каждое утро в два счета добирался домой – проснулся, и сразу дома, – бормочет дед, постукивая себя по лбу.

Мальчик собрался задать новый вопрос, но дед его опережает:

– Расскажи еще про школу, Нойной.

Ной пожимает плечами.

– Мы слишком мало считаем и слишком много пишем.

– Это вечная история. Ничего они не понимают, в этих школах.

– И я не люблю уроки музыки. Папа хочет, чтобы я научился играть на гитаре, но у меня не получается.

– Не переживай. У таких, как мы, Нойной, иная музыка.

– И мы без конца пишем сочинения! Как-то учительница велела написать, что мы считаем смыслом жизни.

– И что ты написал?

– Общение.

Дед закрывает глаза.

– Это лучший ответ, какой я слышал.

– Учительница сказала, что надо дать более развернутый ответ.

– А ты что?

– Я написал: «Общение. И мороженое».

Дед надолго задумывается. Затем спрашивает:

– А какое именно мороженое?

Ной улыбается. Хорошо, когда тебя понимают.

– Она похожа на… – шепчет он.

– Знаю, – кивает дед.

Его руки тоже роются в карманах, потом поднимаются к голове, постукивают пальцами по вискам, точно по жестянке с изюмом. Словно дед надеется выстучать оттуда кусочек слежавшегося прошлого.

– Я… она… это твоя бабушка. Она была моложе. Тебе не привелось встретить ее молодую, она обладает… обладала такой силой чувства, какой я не встречал ни у кого. Когда она сердилась, то могла вышибить из бара ораву взрослых мужиков – всех до единого, а когда бывала счастлива… тут никому не устоять, Нойной. Стихия! Все, что я есть, – это от нее, она была моим Большим Взрывом.

– Как ты в нее влюбился? – спрашивает мальчик.

Ладони деда ложатся одна на собственное колено, другая – на коленку мальчика.

– Думаю, она заблудилась у меня в сердце. Не смогла выбраться. Твоя бабушка страдала топографическим кретинизмом. Могла заблудиться даже на эскалаторе.

И следом слышится смех, взрывной и трескучий, словно в животе у деда вспыхнули сухие дрова. Старик обнимает мальчика за плечи.

– Ни разу в жизни, Нойной, я не задавался вопросом, как я в нее влюбился. Всегда только наоборот.

Мальчик смотрит на ключи на земле, на площадь с фонтаном и поднимает взгляд на космос – если протянуть руку, до него можно дотронуться. Он мягкий. На рыбалке с дедом они часами могли лежать закрыв глаза на дне лодки, не говоря друг другу ни слова.

Когда бабушка еще была тут, она всегда оставалась дома, и всякий раз, как у нее спрашивали, где муж и внук, отвечала «В космосе». Он был их.

Умерла она декабрьским утром. Весь дом пропах гиацинтами, и мальчик проплакал день напролет. А ночью лег в саду на снег рядом с дедом и смотрел на звездное небо. И они вдвоем пели бабушке. Пели космосу. И с тех пор продолжали это делать чуть ли не каждый вечер. Она была их.

– Ты боишься ее забыть? – спрашивает мальчик.

Дед кивает:

– Страшно боюсь.

– Может, тебе просто-напросто забыть ее похороны? – предлагает внук.

Сам он забыл бы их с дорогой душой. Да и любые похороны вообще. Но дед вскидывает голову.

– Если я забуду ее похороны, то забуду, почему мне нельзя ее забывать.

– Звучит не очень логично.

– Жизнь иной раз такова.

– Бабушка верила в Бога, а ты нет. Разве тебя пустят на небо, когда ты умрешь?

– Только если я ошибаюсь.

Мальчик закусил губу.

– Если ты забудешь, деда, я буду тебе о ней рассказывать. Первым делом, каждое утро, раньше всего другого я стану рассказывать тебе о ней.

Дед стискивает его плечо.

– Рассказывай мне, что мы танцевали, Нойной. Рассказывай, что когда влюблен, то чувствуешь, будто ногам не хватает места.

– Обещаю.

– И рассказывай, что она терпеть не могла кинзу. Рассказывай, как я говорил официантам, что у нее смертельная аллергия, а когда они удивлялись, неужели такое бывает на кинзу, я отвечал: «Уж поверьте, это смертельная аллергия, если вы подадите ей кинзу, то рискуете погибнуть!» Она считала, что это совсем не смешно, но смеялась, когда думала, что я не вижу.

– Она говорила, что кинза не приправа, а наказание, – смеется Ной.

Дед, кивнув, моргает на верхушки деревьев и глубоко вдыхает листву. А потом прижимается лбом ко лбу мальчика и требует:

– Нойной, обещай мне одну вещь – самую последнюю: когда ты отработаешь свое досвидание до совершенства, ты оставишь меня и больше не оглянешься. Начнешь жить собственной жизнью. Это страшная штука – разлука с теми, кто все еще здесь.

Мальчик надолго задумывается. Потом говорит:

– Знаешь, в твоей болезни есть одна хорошая штука. Ты сможешь больным мозгом отлично хранить секреты. Ценная штука для деда.

Дед кивнул:

– Это верно, это верно… что ты сейчас сказал?

Оба ухмыляются.

– И я не думаю, что тебе стоит бояться, что ты меня забудешь, – заключает мальчик по некотором размышлении.

– Правда?

Рот мальчика растягивается до самых ушей.

– Правда. Потому что если ты меня забудешь, то сможешь снова со мной познакомиться. А это тебе понравится, потому что я на самом деле классный.

Дед хохочет так, что площадь ходит ходуном. И нет для него в мире большей благодати.

Девушка ложится рядом, вздыхает, ощущая кожей его кожу.

– Здесь мы выстроили нашу жизнь. Всю. Вот та дорога, на которой ты учил Теда ездить на велосипеде.

– Тед сам выучился ездить на велосипеде, – признает он, спрятав губы между зубами. – Как выучился играть на гитаре, когда я сказал ему, чтобы кончал с ней баловаться и садился за уроки.

– Ты всегда был так занят, – шепчет она, и в каждом слове слышится раскаяние: она и сама грешила тем же. – Но Вселенная подарила нам Ноя. Он – это мост. Вот почему мы норовим баловать внуков: так мы искупаем вину перед детьми.

– А как сделать, чтобы от нас не отвернулись дети?

– Этого нам не дано. Это не наша задача. Его вдох мечется между глоткой и грудью.

– Все удивлялись, как ты меня выдерживаешь, любимая. Иной раз я и сам удивляюсь.

Этот ее смешок, словно берущий разбег от самых пяток, – как его теперь не хватает!

– Ты оказался первым парнем, который умеет танцевать. И я решила не упускать случая: кто знает, когда другой такой подвернется.

– Я так жалею, что устраивал это с кинзой!

– Ни капельки ты не жалеешь.

– Вообще-то да, ни капельки.

В темноте она отпускает его руку, но ее голос остается у него в ухе.

– Не забывай подкладывать камни под якорь. И спрашивать Теда про гитару.

– Теперь уже поздно.

Теперь она хохочет у него в мозгу. Во всем его теле.

– Мой милый упрямец! Никогда не поздно спросить сына о том, что он любит.

До дождя он успевает выкрикнуть, что тоже надеется, что ошибся. Что это его самое-самое-самое заветное желание. Скандалить с ней на небесах.

– Просто нам надо быть осторожнее, понимаешь? С дедушкой. Его мозг… понимаешь, Ной, он стал работать медленнее, чем мы привыкли. Медленнее, чем привык дедушка.

– Да. С каждым утром дорога домой все длиннее и длиннее.

Отец садится на корточки, обнимает его.

– Мой любимый умница малыш. Небо не больше, чем моя любовь к тебе.

– Мы можем хоть как-то помочь деду?

Отец вытирает слезы о свитер сына.

– Мы можем идти по этой дороге вместе с ним. Составить ему компанию.

Они садятся в лифт, спускаются на больничную парковку и идут к машине не расцепляя рук. Забрать зеленую палатку.