Значит, так. Я – твой папа. Вижу, ты и сам это потихоньку усваиваешь. До сих пор ты в основном, так сказать, плыл по течению, а нам позволял делать все остальное, но, насколько мне известно, тебе уже полтора года, а в таком возрасте человека уже можно начинать учить некоторым вещам. Всяким лайфхакам. Что, прямо скажем, не может не радовать.

Учти: я намерен довести до твоего сведения, что быть родителем, вообще говоря, не такое удовольствие, как кажется со стороны. Приходится много чего держать в уме. Пеленальные сумки. Детские кресла. Колыбельные. Запасные варежки. Какашки. Какашки – это главное. Приходится постоянно иметь дело с невероятным количеством какашек. Да нет, ничего личного. Спроси кого хочешь, у кого есть маленький ребенок. Весь первый год его жизни твоя собственная вращается вокруг какашек.

Покакал. Не покакал. Ой, обкакался. Обонятельные ощущения от какашек. Ожидание какашек. Ты не представляешь, сколько времени у родителей младенца уходит на ожидание какашек.

«Ну что, идем? Хорошо. Что, уже? Что-что? Что ты говоришь?! Еще нет? Вот черт. Ладно-ладно. Спокойствие, не надо паники. Который час? Думаешь, имеет смысл подождать? А может, успеем? Рискнем? Окей? Не окей? А если он по дороге? И то верно. Окей. Тихо, дай подумать! Погоди, а если мы зря прождем? Или все-таки рискнуть? Ну конечно, только выйдем, и тут – оп-па! А мы такие: “Бли-и-ин!” Надо было сразу выходить, пять раз обернулись бы, пока он не покакал!!!»

Понимаешь? Это продолжается все время, как только человек решит, что ему пора размножиться. Весь твой быт подчинен какашечной логистике. Ты без тени смущения беседуешь об этом с посторонними. Обсуждаешь консистенцию, цвет, частоту. Делишься опытом. Как отмыть руки от какашек. Чем лучше отстирывать белье. Как выковыривать какашки из зазоров между плиткой на полу ванной. Ты проникаешься какашечной метафизикой. Рассматриваешь это дело с научной точки зрения. Когда швейцарские ученые обнаружили ранее неизвестную частицу, обладающую сверхсветовой скоростью, все родители младенцев хором воскликнули: «Какашка! Это наверняка какашка».

Но есть вещи похуже какашек. Когда ты не понимаешь, что с твоим ребенком. Когда смотришь, как у него кривится личико, и теряешься в догадках: «Неужели?.. Кажется, он… А может, просто морщится? А может, это газы? Боже милосердный, мы же на борту “Райан Эруэйз”, сделай так, чтобы это были только газы!» Дальше надо выждать пять секунд. И это, скажу я тебе, самые долгие пять секунд во всей Вселенной.

В каждой из которых умещается десять тысяч вечностей и одна жизнеутверждающая французская кинодрама. И вот, наконец, как в сцене из «Матрицы», когда время замедляет свой ход, возникает запах. Он действует на тебя примерно как удар пыльным мешком. А потом – путь в туалет, – путь, подобный шествию по Колизею рабов бойцовых пород на бой со львами. Да, на обратном пути ты ощутишь себя легионером, возвращающимся в Рим после победы над варварами, но по дороге туда имя тебе: гладиатор.

Когда ты подрастешь, я расскажу тебе про самую первую какашку. Протокакашку. Которую производят все младенцы, как только появляются на свет. Она черная как уголь. Словно ее отложило само Зло. Кроме шуток!

Смена памперсов стала моим Вьетнамом.

Ты наверняка удивлен, почему я поднял эту тему именно сейчас. Просто мне хотелось, чтобы ты понимал: все в мире связано. Какашки, представь себе, тоже часть мироздания. В наши дни, когда экология и устойчивое развитие – наше все, следует взглянуть в этом контексте и на какашки. В частности, проследить их вклад в современный технический прогресс.

Ведь мир был таким не всегда. Когда-то никакой электроники и компьютеров вообще не существовало. Представь себе: в детстве, если я смотрел кино и пропускал имя исполнителя, то узнать его мне было негде! Приходилось терпеть до завтра, а потом идти в библиотеку. Да, понимаю. Охренеть. Я мог, конечно, позвонить приятелю и спросить у него, но и тут не исключался облом. После десятого сигнала кладешь трубку: значит, его нет дома. Н-е-т д-о-м-а – прикинь?

Время было другое. А потом начались все эти технологии. Интернет, мобильные телефоны, планшеты и все прочее… И все это, представь, легло на плечи моего поколения, когда мы стали родителями. До нас у всех родителей была отмазка – они «не знали». Наши собственные родители пускают ее в ход до сих пор. «Ты пила вино, когда кормила грудью?» – «Так я же не знала». – «Вы давали нам на завтрак булочки с корицей? Разрешали ехать на заднем сиденье, не пристегнувшись? Ты употребляла ЛСД во время беременности?» – «Ой, ну не надо, пожалуйста, мы же не зна-а-али. Сам понимаешь, семидесятые! Тогда это было практически безопасно!»

А мое поколение все знает, ага! Мы знаем ВСЁ! Так что, если с тобой в дальнейшем что-нибудь случится, с меня спросят по полной. И никакой суд не примет во внимание, что я хотел как лучше. Я же типа мог погуглить. Обязан был погуглить. Господи, ну почему я не погуглил?

Черт.

Мы боимся одного – ошибиться. Мои сверстники выросли и стали экспертами от силы в паре-тройке областей. Если что – всегда есть интернет-магазин, онлайн-консультант, персональный тренер и Apple Support. Мы даже не пытаемся вникнуть сами, а сразу звоним специалисту.

К вашему появлению природа нас не подготовила. Вот мы и гуглим. Читаем треды в форумах. Звоним в поликлинику, потому что «он чуть не стукнулся головой о край стола». А вдруг это «отразится на психике»? Мы же не хотим, чтобы в шестнадцать лет он завалил экзамен по математике из-за того, что у него, видимо, «посттравматический стресс».

Почему мы так поступаем? Потому что это проще, чем признать свою ответственность за то, что мы не вмешивались, когда он ночь напролет гамился в свои лазерные стрелялки, вместо того чтобы делать уроки!

Просто мы вас любим.

Только этим все и объясняется. Мы хотим, чтобы вы стали лучше нас. Потому что если наши дети не станут лучше нас, то какой тогда во всем этом смысл? Мы хотим, чтобы вы стали добрее, умнее, милосерднее, щедрее и самоотверженнее, чем мы. Мы стараемся – по мере сил – создать вам самые благоприятные условия. Поэтому соблюдаем методику сна, и ходим на семинары, и покупаем эргономические ванны, и орем на продавца детских автокресел: «Самое надежное! Неужели непонятно: мне нужно САМОЕ НАДЕЖНОЕ?» (Не то чтобы я сам когда-то так поступал – меньше слушай свою маму.)

Мы так мониторим все ваше детство, что шоу «За стеклом» выглядит образцом трепетного уважения к частной жизни. Мы ходим на грудничковое плавание, и покупаем вам супердышащую функциональную одежду гендерно нейтральной расцветки, и жутко, жутко боимся ошибиться. Нас невыразимо страшит собственная несостоятельность. Потому что мы слишком долго были величайшими в мировой истории эгоистами – пока не стали родителями и не осознали, сколь мало значим сами по себе.

Мысль, что с этого мгновения ты будешь отвечать не только за себя, огорошивает сильнее, чем ты предполагал.

Единственное, чего мы хотим, – защитить вас. Уберечь от разочарований. И провалов. И безответных влюбленностей. Мы не имели ни малейшего понятия, во что ввязываемся: завести ребенка – это примерно как управлять карьерным погрузчиком в посудной лавке. С загипсованными ногами. В балаклаве, надетой задом наперед. В пьяном виде.

Но мы все же решились. Черт возьми! Потому что мы хотим стать самыми хорошими родителями.

Вот оттого мы и гуглим все подряд.

Еще мы печемся об экологии. Потому что мы не унаследовали землю от родителей, а взяли ее взаймы у детей, бла-бла-бла… Но мы верим в это бла-бла-бла! Мы готовы за него сражаться! Мы рисуем плакаты с индейцами и пишем на них правильные слова! Покупаем новые, более экологичные машины. Сортируем мусор. Подключаем датчики движения к лампочкам, чтобы они автоматически выключались, когда в помещении никого нет. Но иногда мы можем перестараться. Из лучших побуждений, разумеется, – потому что хотим слишком многого. Иногда наше рвение переходит всякие границы. Скажем, какой-нибудь суперпупергений додумается поставить датчики движения в светильниках комнаты матери и ребенка торгового центра. Которые выключают свет ровно через 30 секунд.

И вот мы с тобой там. Ты и я. И какашки. В полной тьме.

Ты еще маленький и не видел гимнастических упражнений на кольцах, но, когда твой отец, сидя на унитазе, пытается заставить эти лампочки включиться снова, это выглядит очень похоже. Далее следует «Лебединое озеро» в новаторской трактовке – когда отец держит в одной руке подгузник, тяжеленный, как гантель, а в другой – полпачки влажных салфеток, и все это стоя на одной ноге, поскольку коленом он страхует тебя, чтобы ты не свалился с пеленального столика.

Вот тогда, в тот самый миг, я и осознал, что в деле природоохранных технологий мое поколение, пожалуй, зашло далековато. Ну, есть такое ощущение. Понимаешь?

Думаю, понимаешь.

Я просто хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю. Когда ты повзрослеешь, то поймешь, что, пока ты рос, я наделал немало ошибок. Я это знаю. Я с этим смирился. Но я хочу, чтобы ты знал: я очень, очень старался. Ничего не пускал на самотек. Выкладывался до последнего.

Гуглил до чертиков в глазах.

Но в той комнате стояла непроглядная тьма. И сильно пахло какашками. Иногда ничего не остается, кроме как слушаться инстинкта. Честно говоря, тебе радоваться надо, что мы тогда вообще выжили.

Медсестры в детской поликлинике не любят слова «дрессировка».

Не писай в «бассейн» с шариками.

Вот единственный совет, какой я могу тебе дать. И не ходи против движения. Правда. Я люблю тебя, и готов повторять это снова и снова, но, если ты хотя бы попытаешься пойти в «Икее» против течения, тебя уже никто не спасет. Как известно, там на полу нарисованы стрелочки – с целью избежать анархии. Если покупатели в «Икее» перестанут двигаться в одну сторону, наступит хаос, понимаешь? И цивилизация, какой мы ее знаем, рухнет во мрак и пламя преисподней, как предсказано в Апокалипсисе.

И дело даже не в злобных взглядах, которые будут бросать на тебя другие покупатели, сжимая в карманах кулаки. Среди всех пассивных агрессоров покупатели «Икеи» пассивны в наименьшей степени. Дамы старшего среднего возраста с лиловыми волосами и мятным снюсом за губой протаранят тебя своими тележками, словно японское китобойное судно – надувную лодку с логотипом «Гринпис». Пожилые мужчины начнут выкрикивать названия частей тела в самых причудливых комбинациях. Молодые отцы с сумками-кенгуру будут то и дело тебя толкать – разумеется, «нечаянно», но норовя попасть в самое чувствительное место. Я серьезно: езда по встречке на Е4 и та не навлечет на тебя столько гнева со стороны незнакомых людей. Ты поставишь себя вне закона. Не в том смысле, что нагреешь свой футбольный клуб на круглую сумму, как Жан-Марк Босман в конце футбольного сезона. А в том смысле, что сезон охоты откроют на тебя. Смотрел кино про Робин Гуда? Так вот, представь себе, что ты подкатываешься к Кевину Костнеру и Расселу Кроу: «Ребята, я тоже разбойник, можно мне с вами?» И что они тебе ответят? «А что ты сделал? Не, серьезно? Слышь, парень, мы тут все убийцы, насильники и грабители, типа особых моралистов среди нас не водится, но ты по ходу ваще звез-да-нутый! Ты что, стрелочек не видел?» Ты станешь легкой добычей. Это как занять чужое место на парковке. Кто угодно получит право тебя убить. Таковы правила.

Соблюдай их. И не писай в бассейн с шариками. Собственно, это главное.

Ну да, тебе кажется странным, что я уделяю столько внимания «Икее». Но это справедливо. Я провел в этих стенах несколько худших дней моей жизни. Честно: я не знаю других реально существующих мест, – не считая крематория и приемной стоматолога, – внушающих мне такое отвращение. Я на все готов, лишь бы туда не ехать. На все, кроме, пожалуй, предложения откусить собственную руку или наесться дерьма, – на это я не пойду. Все-таки я не полный псих. Хотя несколько лет назад, когда мы с твоей мамой еще жили на нашей первой квартире, мне приходилось по воскресеньям проделывать некоторые оригинальные операции. Например, выносить мусор нагишом. Но это уже другая история. (Правда, жительницы нашего подъезда в категории 70+ до сих пор вздрагивают, вспоминая голого мужика на лестнице, – что да, то да.)

Но, видишь ли, все мы становимся старше. Тебя это тоже затронет. Тогда ты поймешь и другие вещи. Например, что все лучшее, что случится в твоей жизни, рано или поздно с неизбежностью приведет тебя в «Икею». А то, что едет в багажнике, постепенно утратит свою значимость по сравнению с едущим на заднем сиденье.

Ты вырастешь. Пойдешь в школу. В один прекрасный день ты вернешься домой и заявишь, что больше учиться не намерен, потому что решил «целиком посвятить себя музыке и собрать свою группу». Или открыть бар. Или магазин для серферов в Таиланде. Ты сделаешь пирсинг на брови и набьешь на заднице тату с драконом. Это нормально. Быть придурком в подростковом возрасте – нормально. Такая у подростка работа. Но имей в виду: примерно тогда же я сообщу тебе, что съехать от нас – это отличная идея. Ничего личного и так далее, объясню я тебе. Просто мне нужна твоя комната, потому что больше некуда поставить новый бильярдный стол.

А потом мы поедем в «Икею» покупать тебе столовые приборы, картофелечистку и постеры. Потому что это работа родителей.

Я съехал от родителей в конце 90-х. Полагаю, ты это сделаешь в конце 20-х. Единственный совет, какой я могу тебе дать по этому поводу, – заведи побольше посуды, чтобы реже ее мыть. Еще придумай, где хранить пустые бутылки, пока их не сдашь. Знаю-знаю, ты уверен, что у тебя всегда есть отмазка типа: «Да это друзья натащили». Забудь. Особенно когда к тебе на огонек заглянет твоя мама. Она не дура. Она сообразит, что весь этот «лимонад» ты вылакал сам.

В остальное я вмешиваться не собираюсь. Первая квартира мужчины принадлежит только ему. Но если ты все-таки позволишь дать тебе наводку, то я скажу так: первый свой диван покупай на Блокете. На интернет-барахолке, а не в «Икее». Пусть это будет один из кожаных монстров, огромных, как Звезда смерти. Из тех, один вид которых на несколько минут ввергает в ступор – может, это не диван, а батут? Он до того просижен, что, если твой приятель Йонте заснет на нем с сигаретой, пожар потухнет сам собой. Ты будешь проводить на нем четыре из пяти ночей, потому что тащиться в спальню после того, как выключил видеоигру, – это пустая трата сил. Купи себе диван своей мечты. Поверь мне – другого шанса у тебя не будет.

Потому что рано или поздно ты влюбишься. И с той поры все диваны твоей жизни будут одним сплошным компромиссом. Так что, покуда молод, живи на полную катушку. И сколько влезет валяйся на любимом диване.

Я знаю, ты сейчас подумал, что такой диван тебе не по карману. Не переживай. Ты получишь его бесплатно при условии самовывоза. Пока все это для тебя пустой звук, но однажды ты станешь жить вместе с любимым человеком, и тогда у тебя откроются глаза.

Жизнь – она во многом про выбор того, за что стоит сражаться. Этому ты тоже научишься. Имей в виду: нигде это не проявляется с такой очевидностью, как в «Икее». Чтобы услышать столько же семейных скандалов, сколько их происходит в отделе покрывал «Икеи» в среднестатистический вторник, потребуется ввалиться часа в три ночи в кемпинг где-нибудь в горах Емтланда после двух недель проливного дождя и принятой на грудь упаковки пива «Софиеру». Потому что нынче люди подходят к домашнему интерьеру со звериной серьезностью. Это стало у нас чем-то вроде национального спорта – искать символические смыслы в отделе «Кухни и бытовая техника». «Он хочет с матовым стеклом! Значит, ему б-е-з-р-а-з-л-и-ч-н-ы мои ЧУВСТВА!» «Аааа! Она хочет комод с березовым шпоном. Представляешь? С березовым! Иногда мне кажется, что я живу с совершенно чужим человеком!» И там так всегда. Я не собираюсь читать тебе лекцию, но одну вещь относительно этого заведения, с твоего позволения, объясню. На протяжении всей мировой истории никто не устраивал скандал в «Икее» по поводу собственно «Икеи». Что ни говори, но когда пара, десять лет состоящая в браке, ходит по складу самообслуживания, награждая друг друга такими эпитетами, какие сильно пьющие комиссары полиции из кино приберегают для уроженок Восточной Европы, занятых в сфере эскорт-услуг, – это открывает глаза на многие вещи. И лишь в последнюю очередь – на дверцы кухонных шкафчиков.

Поверь мне. Ты же Бакман. С какими бы недостатками любимого человека тебе ни пришлось мириться, я не сомневаюсь, что ведущим в паре будешь ты. Поэтому, когда будешь, озираясь, стоять в «Гардеробах и системах для хранения», плюнь на мебель. Подумай о другом: тебе удалось найти того, кто готов хранить свое барахло в одном шкафу с твоим. Притом что барахла у тебя, положа руку на сердце, хватает.

В мае 2008 года я брел по «Икее» в Баркарбю под Стокгольмом; было воскресенье, жара под 6000 градусов, а кондиционер не работал. В тот день «Манчестер Юнайтед» выиграл Лигу, а я этот матч пропустил. В кафе не осталось ничего, кроме минералки с цитрусовым вкусом. Старуха, пропахшая дешевым табаком, от души саданула мне тележкой по ноге. Я в это время прижимал к груди феерически уродливый светильник для прихожей.

То был один из счастливейших дней моей жизни.

На следующее утро мы подписали договор на аренду нашей первой квартиры. Твоего первого дома. Иногда меня спрашивают, как я жил до того, как встретил твою маму. Я отвечаю, что до этого я и не жил.

Желаю тебе не меньшего.

Даже если в результате тебе придется отдать свой коричневый кожаный диван девятнадцатилетнему типу в футболке «Арсенала», который заявится к тебе в субботу вечером с приятелем, благоухающим «Егермейстером» и говорящим «звóнит». Даже тогда.

Ты научишься ненавидеть это место. Орать по поводу недостающих шурупов, и ранить пальцы о фанеру, и клясться, что жизни не пожалеешь, но отыщешь и убьешь автора инструкции по сборке «МАЛЬМ модуля для хранения».

Любить это место ты тоже научишься.

Я приходил сюда с твоей мамой, когда мы только узнали, что она беременна, и гадали, кто ты. («Юнайтед» в тот день разгромил «Сити»; тот матч я тоже пропустил.) Мы приходили сюда с коляской вскоре после твоего рождения и гадали, кем ты станешь. Думаю, что в один прекрасный день я, пропустив очередной матч «Юнайтед», приду сюда с тобой выбирать всякие штуки для моего внука или внучки. Потому что однажды я на пару секунд отвернусь, глядь – а ты уже взрослый.

Тогда-то и для тебя и наступит час расплаты.

Я отомщу тебе за всё: разбужу в воскресенье в полшестого утра, заблюю твою приставку Xbox – это как минимум. Предупреждаю заранее. А еще мы вместе поедем в «Икею», и я засыплю тебя добрыми советами на все случаи жизни, выслушав которые ты закатишь глаза, а когда придет время запихивать в машину все эти хреновы столешницы, ты попытаешься все сделать по-своему (и окажешься не прав).

Все лучшее, что было у меня в жизни, так или иначе заканчивалось походом в «Икею».

Так что играй. Учись. Расти. Увлекайся. Ищи свою любовь. Старайся. Будь добрым, когда сможешь, и жестким, когда надо. Крепко держись за своих друзей. Не иди против течения. И тогда все у тебя получится.

А теперь скажи честно – ты все-таки написал в бассейн с шариками, да?

Блин.

Когда тебя кормит мама, кухня после этого выглядит как на рекламе моющего средства. После моего кормления она напоминает картинку из Doom-3. От меня что-то скрывают, черт подери.

Значит, так. Я не утверждаю, что ты обязан играть в футбол. Конечно, нет. Я не из тех папаш, которые давят на детей, стоят на трибунах, орут и болеют за своих чад.

Я к тому, что в футбол проще играть, чем не играть. Огребешь меньше дерьма, вот и все.

Вообще-то я заметил, что пока эта тема тебя не то чтобы очень интересует. На самом деле тебе, похоже, больше нравится танцевать. Судя по тому, что мы, очевидно, расходимся во мнениях насчет того, бросил я мячик тебе или в тебя. А стоит маме включить музыку, ты начинаешь притопывать ногами – ни дать ни взять развеселый мишка Гамми с этикетки микстуры.

Это не то чтобы плохо. Вовсе нет. Конечно, ты имеешь право танцевать, если хочется.

Я к тому, что у пацана, который играет в футбол, сложностей в жизни гораздо меньше. К тому, что я боюсь, как бы ты не оказался в одиночестве. Только и всего.

Строго говоря, в футбол даже не обязательно играть, окей? Достаточно его смотреть. Просто чтобы быть в компании. Чувствовать, что ты в ней свой.

Это не значит, что заниматься другими вещами плохо. Танцами там. Или еще чем-нибудь. Я просто хочу защитить тебя от ужасного чувства, что ты чужой. Оно никому не приносит радости. Ты удивишься, но это, может быть, главное, что тебе надо знать о любви.

О том, как важно ощущать себя частью чего-то большего. Не превратиться в изгоя.

Сам я очень люблю футбол. Правда люблю. За все то, что он мне дал, – а это намного больше, чем я когда-нибудь смогу отдать ему взамен. От души желаю тебе того же. Всего, что есть, чем был, чем может и должен быть футбол и чем он станет для тебя и только для тебя.

Я желаю тебе пережить этот волшебный опыт – найти свою команду. Ради преданности ей и ради бунта. Ради ее истории и ради ее географии. Ради того, чтобы слиться с группой и чтобы выделиться из группы. Ради хавбека с прикольным именем. Наконец, ради того, чтобы испытать большую и чистую любовь.

Или хотя бы ради красивой футболки – гораздо красивее, чем у других клубов.

Эта футболка будет с тобой всю жизнь. Дольше, чем многие из людей. Она станет твоей суперспособностью. Тебе встретится немало тех, кому этого не понять, но, куда бы ни занесла тебя судьба, эта футболка каждую неделю будет дарить тебе 90 минут забвения. И ты убедишься, что иногда эта суперспособность – самая суперская.

Я вовсе не утверждаю, что танцы чем-то хуже.

Или верховая езда, или синхронное плаванье, или что-то еще, чем ты захочешь заняться. Ни в коем случае. Я не из тех папаш, которые… Короче, ты понял. Занимайся чем хочешь. Может, спорт тебе вообще по барабану. Да хоть в гольф играй! И это тоже окей!

Я не буду в претензии.

Я боюсь другого… Боюсь, чтобы ты не остался за бортом.

Поэтому, если позволишь, давай я лучше расскажу, что футбол дал лично мне.

Я ведь не просто собираюсь таскать тебя на матчи и объяснять, что происходит на поле. Знакомить с правилами и стратегическими тонкостями. Например, что не стоит вскакивать с места за пять минут до начала перерыва, чтобы успеть без очереди купить хот-дог. Гораздо удобнее сделать это за пять минут до конца перерыва, когда остальные болельщики уже пробираются назад. (И попросить, чтобы жареный лук положили в самый низ, прямо на хлеб, иначе, когда твоя команда забьет гол, есть риск, что вся эта хренова трибуна покроется рельефным узором. Просто личный опыт!)

Потому что есть и кое-что другое. Например, волшебная сказка о том, как последние становятся первыми, пусть и на один-единственный день, – и эту сказку мне рассказал футбол. Еще он рассказал мне о том, что такое последний шанс. О том, что главный матч всегда еще впереди. Что каждая неделя кончается воскресеньем. Что тебе всегда есть к чему стремиться.

Что независимо от твоих возможностей исходный счет на табло всегда 0:0.

Когда ты вырастешь, тебя часто будут спрашивать про твою первую любовь. Так вот, моя первая любовь – это футбол. Но ты, возможно, не намерен влюбляться в бизнес-проект, в рамках которого двадцать два миллионера с татуированными подмышками и прическами на таком крепком геле, что из него впору делать бронежилеты, кружат по газону, а оказавшись в одном часовом поясе с линией ворот противника, падают, точно подстреленные в поясницу иглой со снотворным.

Я все это обожаю.

Не то слово.

А ты, возможно, возненавидишь.

Но мне хочется, чтобы ты знал, что я никогда, никогда, никогда не стану за это меньше тебя любить. Или меньше тобой гордиться. Господи, ты же мой сын. Когда ты родился, воздух у меня в легких вскипел, словно газировка. Как будто ты выдувал пузырьки через трубочку прямо мне в кровь. Двадцать пять лет подряд моя жизнь была только про меня, потом появилась твоя мама, а потом ты, и теперь я несколько раз в неделю просыпаюсь среди ночи, встаю и иду убедиться, что вы оба дышите, потому что иначе не засну. Понимаешь? Случись со мной такое до того, как я стал отцом, меня заперли бы в камере, обитой войлоком и включили песни дельфинов.

Я не боюсь сказать, что люблю тебя. Зато всего остального боюсь до ужаса.

Боюсь того, что скажут люди, если ты не будешь играть в футбол. Боюсь позора. Обидных прозвищ. Изгойства. Боюсь, что тебя начнут… Ну, понимаешь.

В смысле, может, ты предпочел бы заняться балетом. Или там фигурным катанием. И это окей. Правда окей. Я честно хочу стать таким отцом, который так говорит и так думает. Это окей! Я хочу, чтобы ты занимался тем, что тебе нравится. Что бы ни говорили окружающие.

Увлекаться футболом ты не обязан. Можешь танцевать. Или петь. Да, блин, даже если решишь заняться этой хренью, которая теперь считается олимпийским видом спорта, – когда люди бегают в спортзале по коврику под саундтрек из «Титаника» и машут палочками с лентой от тортика, я все равно буду ходить на каждую твою тренировку.

Даже если сомневаюсь, что смогу это понять.

Дело в том, что я боюсь стать таким отцом, на которого другие ребята тайком показывают пальцем. Который не вписывается в родительскую тусовку. За которого неловко. Который не понимает вещей, нравящихся его сыну. Я не хочу, чтобы ты из-за меня огорчался.

А в футболе я понимаю. Может, в чем другом не очень, а в футболе – да. Я ничего не смыслю ни в искусстве, ни в моде, ни в литературе, ни в компьютерах, ни в том, как перекрыть крышу или поменять моторное масло. Почти не разбираюсь в музыке. Не мастер рассуждать о переживаниях.

Нет, я знаю, в жизни каждого ребенка наступает время, когда он обнаруживает, что его папа – не супергерой. Я не идиот. Просто мне хочется, чтобы оно наступило как можно позже. Чтобы у нас с тобой оставались хотя бы эти воскресные вечера вдвоем. Что-то только наше с тобой. То, в чем я хорошо разбираюсь. Потому что я не боюсь сказать, что люблю тебя. Но до ужаса боюсь всего другого.

Боюсь дня, когда утрачу место в твоей жизни.

Ты не обязан увлекаться футболом.

Я просто пытаюсь объяснить, как волнуюсь о том, что будет тогда. Потому что очень боюсь одиночества.

Моего.

Я. Кстати, знаешь поговорку? «Я чувствую себя не столько родителем, сколько надзирателем»?

МОЯ ЖЕНА. Нет такой поговорки.

Я. А жаль.

Тут ночью кто-то поцарапал ключом нашу машину. Ладно, окей. Все в порядке.

Я на этого кого-то не сержусь.

Хотя зря он, конечно. Очень даже зря. Но у кого-то наверняка имелись основания. У кого-то, видимо, выдался плохой день. Чья-то девушка дала кому-то от ворот поворот. Кто-то мог болеть за «Тоттенхэм». Людей нельзя осуждать. Надо стремиться к взаимопониманию.

И вообще, это как бы только машина.

Просто вещь.

Вещей человек за всю жизнь, да будет тебе известно, успевает собрать немало, так что особо привязываться к ним не стоит. Это неправильно. Иначе их станет очень много. Один страшно умный дядька по имени Джордж Карлин объяснил это твоему папе задолго до того, как ты родился. Так почему бы тебе не узнать это прямо сейчас?

Вещей становится страшно много.

Маленьких вещичек. Огромных вещей. Вещей, единственный смысл которых – производить еще больше вещей. Вещей, которые можно поместить внутрь других вещей. Вещей, которые не вполне вещи, вещей, с которыми ты стоишь возле кассы, а сидящий за ней старшеклассник на летней подработке, благоухающий перегаром и с фрагментами чипсов в шевелюре, смотрит на тебя и снисходительным тоном интересуется, нужны ли тебе «вещи для этой вещи». Ты изумлен: что еще за вещи? Он медленно качает головой – так медленно, что тебе приходится ждать, пока он не остановится и не фыркнет: «Прибамбасы! Без прибамбасов эта вещь не работает! Без прибамбасов это уже не вещь! Это… фуфло!»

Слово «фуфло» он произносит тем же тоном, каким твоя бабушка произносила самые грубые ругательства. Как бы плюясь. И ты принимаешь за чистую монету, что он разбирается в вещах, и просишь разрешения посмотреть, что это за прибамбасы; в ответ он шумно вздыхает и цедит сквозь зубы: «А сразу сказать?» Ведь ему теперь надо тащиться на склад! Тут тебя охватывает неприятное чувство: что-то не нравятся тебе подобные вещи. Но говорить о таких вещах вслух как-то не принято…

Потому что человек любит вещи. Новые вещи. Еще более новые вещи. Вещи, которые заменяют старые вещи, и старые вещи, которые стары до такой степени, что стали винтажными вещами и могут использоваться вместо новых. В качестве прикольных вещей.

Иногда от вещей приходится избавляться, чтобы освободить место для новых вещей, а потом мы так скучаем по старым вещам, что приходится стилизовать новые вещи под старые.

Примерно то же происходит в спортзале, когда во время тренировки запускают видео с деревьями, чтобы нам казалось, что мы бегаем по лесу. Да, знаю, что ты подумал: «А почему бы на самом деле не пойти бегать в лес?» Хорошо, что ты так подумал. Но ты не в курсе. Лес, видишь ли, вырубили, чтобы проложить шоссе, по которому удобно ездить в спортзал – что тут непонятного? Да, знаю, что еще ты подумал: «А зачем было вырубать лес?» Господи, а что нам, по-твоему, было делать? Он же рос НА ДОРОГЕ. Ни проехать, ни пройти. Такие вещи трудно поддаются объяснению.

Но ты постарайся, пожалуйста, понять, что в общем-то я не сержусь на кого-то за то, что он поцарапал нашу машину. Постарайся понять. Машина – это всего лишь вещь.

А вещи не должны быть важнее людей. Вроде тебя. Я выкинул все свои вещи, чтобы освободить место для твоих. Потому что твои вещи важнее. А у тебя этих вещей до фига. Нам, родителям малышей, нравится причитать: «БОЖЕ, сколько же у них ВЕЩЕЙ!» Так говорят все родители. Как будто это ваша вина. Как будто это вы их покупаете. Как будто это вы стоите в магазине, разглядывая кусок черной резины с нарисованным дурацким привидением за 659 крон и думаете: «Почему я не хочу покупать эту фигню? Неужели я плохой отец?»

А продавец ухмыляется, хлопает тебя по спине и заявляет: «Мы же не станем ЭКОНОМИТЬ НА БЕЗОПАСНОСТИ РЕБЕНКА, верно?» Но ты не ухмыляешься в ответ. Ты смотришь на ценник. 659 крон. Так там написано. И ты покупаешь фигню. Потому что кому же хочется быть плохим отцом?

Ты и вообразить себе не можешь, сколько на свете такой фигни! Самая чудовищная фигня – это та, которую мы закупили еще до того, как ты родился. Вроде овцы с динамиком, играющим песни китов, чтобы ты лучше спал. Почему бы не сделать эту фигню хотя бы в виде кита? А? Эта мысль до сих пор не дает мне покоя.

Короче, кругом фигня. Повсеместно. Ладно бы еще это была приличная фигня! Но нет – она фиговая! А как только у человека появляются дети, ему нужна фигня для всего. Нужна фигня, совместимая с той, что уже есть. Фигня для машины. Фигня для стола. Фигня для ванной. Знал бы ты, какое невообразимое количество фигни нужно для какашек!

Прихожу я домой в первый раз после твоего рождения, а твоя мама мне: «А подгузники купил?» Я такой: «Конечно, купил», а она (скептически) вынимает их из пакета и читает надпись на упаковке: «Для детей с шести до девяти месяцев». Ну, я сразу: «Это только рекомендация…», а она: «Ему всего девять дней!», а я: «Думаешь, я не в курсе?!», а она: «Видимо, нет!!!» А потом снова заглядывает в пакет, и такая: «Это ароматизированные влажные салфетки!», а я: «Нет!», а она: «Да!», а я: «Нет!», а она: «Там написано, что они ароматизированные!», а я: «Это нарочно написали, чтобы ТЫ ТАК ПОДУМАЛА!»

Тут она опять заглядывает в пакет: «А это что такое?», а я: «Вроде бы чехол для сферического гриля». А она: «Какого черта было покупать чехол для сферического г…», а я: «ПОТОМУ ЧТО ПСИХАНУЛ! ОКЕЙ?»

А она: «Оооокеей…» – и глаза закатывает.

А я: «Закатываешь глаза, да? Но ты не представляешь, что там! Там пятьсот сортов одних подгузников! Отдел товаров для новорожденных – как самолетный ангар, я искал те, которые ты хотела, но там их столько всяких!!! Ароматизированные, неароматизированные, с Винни-Пухом, без Винни-Пуха, на липучках, без липучек, на резинках, без резинок, в виде трусов, не в виде трусов, какие-то гипоаллергенные, какие-то в комплекте с компьютерной игрой, какие-то в комплекте с милями “Скандинавских авиалиний”… КАКОГО ЧЕРТА!»

А она: «Успокойся!», а я: «САМА успокойся!», а она: «С чего ты так завелся?», а я: «Потому что там была куча других пап. И они типа точно знают, что им нужно. Хоп – и в корзину! А я стою как идиот, и выбрать не могу, и чувствую, как все они смотрят на меня, и в конце концов Я СХВАТИЛ ПЕРВОЕ, ЧТО ПОПАЛОСЬ ПОД РУКУ!»

Считается, что именно отец должен объяснить сыну, что значит быть мужчиной. Не знаю. Считается также, что большинство мужчин раньше или позже становятся похожими на своих отцов. Надеюсь, это не так.

Итак. Мы в аэропорту. Точнее говоря, перед багажной лентой. Супер, да? Знаю. Она нужна, чтобы пассажирам самим не тащить чемоданы из самолета. Мы просто стоим и ждем, хоп – и наши чемоданы-приезжают к нам сами. Как будто мы Гарри Поттер.

И да. Я понимаю, тебе, наверное, интересно, зачем мы здесь.

(Нет, честно, они приедут сами! Прикинь! Как по чемоданной беговой дорожке! В моем детстве одно это уже стало бы событием в семейном путешествии! В те времена дети не пожимали плечами, иронически поглядывая на родителя! Хотя, конечно, в те времена у детей не было айпадов и прочих гаджетов: с твоего позволения я не стану перечислять здесь все РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!)

В общем, так. Я полагаю, что я какой-никакой, а твой папа. Считается, что папы должны объяснять сыновьям, как устроен мир, понимаешь? И мне кажется, что любого ребенка рано или поздно начинает занимать вопрос, почему происходят войны. Чтобы считать, что мир лучше, чем война, не обязательно быть супермоделью и появляться в одном белье в ежедневной дневной программе на ТВ-3.

С другой стороны, попробуй задать этот вопрос десяти первым встречным прохожим, и как минимум половина из них ответит: «Все из-за религии! Это каждому известно!»

Так что, думаю, придется немного поговорить о Боге.

Понимаю, ты, наверное, считаешь, что зал выдачи багажа – не самое подходящее место для бесед о Боге. Но обрати внимание на желтую полоску на полу. Лично я никогда не испытывал такого прилива духовности, как при виде этой полоски.

Короче, так. Мне безразлично, будешь ли ты верующим и до какой степени. И станешь ли молиться Богу. Пока ты не грубишь маме, не убиваешь, не воруешь, не болеешь за «Манчестер Сити» и не делаешь других ужасных вещей, меня реально не волнует, из какого источника ты черпаешь моральные принципы – из красной книжицы Председателя Мао или из коробки с пончиками. Но коль скоро я взялся объяснять тебе устройство мира, то странно было бы обойти тему религии.

Бог очень важен для людей. Особенно для тех, которые в него не верят. Некоторые из таковых (они, как правило, хотя и не всегда, предпочитают природные цвета, искусственный мех и сложные прически) вопьются в тебя глазами и прошипят: «Если Бог есть, почему тогда существуют войны?» Те, что пограмотней, добавят, что это проблема теодицеи. А все остальные – «Ну чо, съел?».

Нет, сейчас ты этого, конечно, не поймешь.

Но потом узнаешь, что вещи, которые остаются у нас в памяти с детства, – это очень странные вещи. Пожалуй, самые странные на свете.

Вот, скажем, время 03:45. Ночь, вторник, год 2012 от Рождества Христова. И вот мы с тобой сидим. Ты и я. Опять. Ну почему нельзя быть хоть капельку человеком и заснуть? А? Понимаешь, папа немножко устал. Папа не спал два года. И у него такое ощущение, что дедушка везет его в машине, круг за кругом, круг за кругом…

Нет, ясное дело, ты не понимаешь. Ты совершенно ничего не понимаешь. Но у папы болит голова, окей? Так вот, было бы супер, если бы ты, по крайней мере, не орал капслоком, если тебе так уж необходимо самовыражаться в такое время суток, которое даже стриптизерши и наркодилеры не рассматривают как рабочее.

И да. Папа видит, что ты ищешь пластмассового жирафа. Папа знает, как ты любишь этого жирафа. Который еще так забавно танцует, если нажать ему на спине кнопку. И при этом поет и играет Oh my darling. На предельной громкости. Всякий раз, стоит задеть его ногой. Ровно пятнадцать минут тому назад я после семи часов изнурительного участия в боях без правил, площадкой которым служила вся наша чертова квартира, наконец уложил тебя, сонного, в кроватку и уже собрался выключить свет и через гостиную прокрасться в спальню. Эта скотина валялась на полу. И я об него споткнулся! Загремела музыка. Ты проснулся и завопил: «Рафик!»

Папа знает, что ты любил Рафика.

Нет-нет, папа его не… одним словом… я его не убивал. Ну что ты!

Папа ни за что не поступил бы так с тем, кого ты любишь.

Но, видишь ли, Рафику пришлось уехать. Рафик живет теперь за городом, на природе. Там ему гораздо лучше. Пластмассовые жирафы обожают природу.

Я знал, что ты спросишь почему. И я тебе отвечу. Видишь ли, у твоей мамы… понимаешь, у нее аллергия на жирафов.

И мы должны с этим считаться.

А теперь, может, все-таки пойдем в кроватку? Ну, пожалуйста!

Ты только не подумай, что мне не нравится проводить с тобой так много бесценного времени. Ты прекрасно знаешь – я делаю это с наслаждением. Просто мне хотелось бы немного приблизить его к тем часам, когда по телевизору показывают что-то стоящее. Нет-нет, я ничуть не жалею о той поре, когда ты еще не родился. Ничего подобного. Но, как бы это тебе объяснить, я тогда спал немножко больше. А мне это нравится – спать. У меня это хорошо получается.

Я люблю сон, а сон любит меня. Когда мы с твоей мамой только начали жить вместе, одним из наших любимых занятий было проснуться воскресным утром, посмотреть друг на друга, укрыться поплотнее одеялом и снова заснуть. Иногда я вставал, включал кофеварку и возвращался в постель, чтобы потом нас разбудил аромат свежего кофе.

Золотые денечки!

А дальше, в одно прекрасное утро, появился ты, а в другое прекрасное утро год спустя ты научился вылезать из кроватки. Ты подкрался ко мне, ухватил меня ручками за запястье и врезал мне по лицу моими же часами. Тот же трюк проделывали шестиклассники, когда я перешел из начальной школы в среднюю: «Гы-гы-гы! Зачем ты себя бьешь? Смотрите, Фредрик сам себя лупит! Хо-хо! Зачем ты себя лупишь?» Вот что ты вытворяешь, малыш? Чего ради? Что тебя не устраивает?

Мне приходится вставать и играть с тобой в железную дорогу или во что там еще тебе приспичит и что не может ждать до завтрашнего утра. Лучше прямо сейчас, потому что ты все равно не отстанешь. Ты упертый, как менеджер по телефонным продажам. Я знаю, знаю, я должен быть веселым уютным папой, в ком жив внутренний ребенок, кто способен играть на твоем уровне, и прочее бла-бла-бла. Но, если по чесноку… Ты не умеешь играть в железную дорогу! Я не стремлюсь уязвить твое самолюбие, но вынужден выступить с объективной конструктивной критикой. С тобой невозможно играть в железную дорогу. Кто-то должен сказать тебе правду.

Для начала: у тебя поезд едет не в ту сторону. Где, спрашивается, реализм? Если мы не опираемся на правду жизни, то зачем вообще играть в поезд? Если мы играем в чистую фантазию, то давай идти до конца, хорошо? Давай играть в троллей, великанов и единорогов, которые строчат по троллям из пулеметов. Но на это ты не согласен: «А я так не хочу! И у меня поезд едет ЗАДОМ НАПЕРЕД!»

Господи.

Играть так играть. По правде так по правде. Вот и все. Так что поставь лошадь обратно в вагон-бистро. (Да, я в курсе, твоя мама говорила, что он называется не так. Но, с другой стороны, в каком еще вагоне ехать лошади?) И кончай так на меня смотреть. Поезд стоит в туннеле, потому что у нас сбой в системе сигнализации. Тебе придется принять это как данность. Потом состав медленно, очень медленно будет тащиться до станции, потому что листопад и листья на путях. Или, если хочешь, я буду Шведскими железными дорогами, а ты – инстанцией, отвечающей за состояние инфраструктуры, и мы будем играть в перебранку в СМИ, а пассажиры будут тихо замерзать в туннеле! А что, хорошая игра!

Видишь, как славно? Тут мы друг друга поняли.

Эй, зачем ты вынимаешь человечков из вагонов? Зачем ты рассаживаешь их в игрушечные машинки? Ты слышал про парниковый эффект? Ты вообще хоть иногда задумываешься о том, как твои действия влияют на изменение климата Земли? Я, конечно, посажу человечков обратно в поезд, но они растеряют свой багаж, а это уже другая игра, называется «Скандинавские авиалинии». Постарайся иметь это в виду.

Что такое? Ты обиделся?

Ты куда?

Может, ты не уловил поп-культурных коннотаций, когда я пел тебе «Runaway Train»?

Ладно, проехали. Время 03:45 ночи, и папа не спал с дня твоего рождения, но пожалеть надо тебя. Правильно? Если бы на папу сейчас посмотрели вампиры из «Сумерек», они сказали бы Эдварду: «Не кусай его, он что-то неважно выглядит». Но потерпевшая сторона у нас, само собой, ты?

Отлично. Может, мы в таком случае все-таки ляжем спать? Все равно ты не хочешь играть в железную дорогу.

Что-что?

Нет, я серьезно.

Ну, пожалуйста!

Вряд ли ты поймешь, как папа мечтает, чтобы ты вырос и начал разбираться в монетарной системе: тогда бы папа мог сунуть тебе косарь, чтобы ты закрыл варежку и дал папе поспать. Папа долго так не выдержит. Папа до сих пор беспокоится, а вдруг твоя воспитательница наябедничала в полицию, что папа интересовался, с какого приблизительно возраста в детей можно стрелять снотворным. Какие-то странные люди обсуждают методику воспитания Анны Вальгрен, называя ее «неоднозначной». Ха-ха! Папа предпочитает книжки про австралийских охотников, в которых описано, как они усыпляют узкорылых крокодилов дротиками с седативом.

Хорошо твоей воспитательнице прикидываться обычной теткой. Я-то знаю, кто она на самом деле. Она входит в комнату с шестнадцатью двухлетками и просто говорит: «А теперь – спать!» И вы все тут же засыпаете! Я давно догадался. Она – одна из Людей Икс!

Это что, по-честному?

Эй, эй, что это ты делаешь? Нет, не надо тащить сюда гараж и машинки, иначе папа разобьет лицом окно. Папа не шутит!

Серьезно. Есть ощущение, что я пытаюсь успокоить стадо перепуганных антилоп гну с помощью стробоскопа. Ну почему бы тебе не поспать? Почему у нас это повторяется каждую паршивую ночь? А? Тебе известно, что некий эксперт, ведущий рубрики «Вопрос-ответ» в журнале для родителей, написал, что «дети хуже засыпают в присутствии того родителя, которого больше любят, потому что стремятся удерживать его рядом как можно дольше». Не скажу, что мне захотелось найти этого человека и съездить ему по физиономии. Ни за что не скажу. Но мне этого захотелось.

Господи.

Я знаю, что больше ты любишь маму. Это все знают. Я тебя ни секунды в этом не виню. Она – лучшее, что выпало в жизни и тебе, и мне. Тебе это известно. Мне тоже. Не стану скрывать, в том числе из-за этого мне и хотелось бы, чтобы ты чуточку меньше шумел.

Потому что я готов мириться с тем, что мы с тобой не спим по ночам. Правда. Готов подогревать бутылочки со смесью, и терпеть пластмассовых жирафов, и рассаживать на диване всех твоих зверушек строго по росту, пока по телевизору идет «Морская полиция». Я знаю, что назавтра у меня весь день будет трещать голова, я стану терять вещи, парковаться на чужом месте и проклинать производителей дверных замков, пока сосед не откроет мне и не поинтересуется, зачем я ломлюсь в его квартиру. Я способен перепутать упаковки с молочной смесью и с протеиновым порошком. В воскресенье после обеда, укладывая тебя спать, я могу перепутать двери и вместо спальни отнести тебя на балкон, чтобы спустя десять минут растапливать тебя своим телом, словно фруктовый лед на палочке.

Я готов на все это и на многое другое. Лишь бы не разбудить твою маму.

Не знаю, как тебе объяснить. Видишь ли, есть вполне конкретные вещи, на которые я готов пойти ради тебя и ради нее. Понимаешь? Знаю, звучит пафосно. Но она делает гораздо больше, чем я. Для нашей жизни. Для тебя. Для меня. Для нас. Мне хотелось бы дать ей хоть что-то взамен. Хотя бы это.

Как родитель она бесконечно лучше меня. Она сразу понимает, что тебе нужно, когда ты стоишь в передней и орешь дурным голосом, как пьяный эвок. Она знает, что на тебя надеть, когда на улице холодно. Она следит за всеми врачебными предписаниями и за пополнением запасов молочной смеси. Она наклоняется поцеловать меня в затылок ровно за миг до того, как я пойму, что мне требуется именно это и именно сейчас. А сколько у нее других потрясающих качеств, о которых ты пока еще даже не подозреваешь. Которых пока не понимаешь. Но, уверен, тебе понравится ее изучать. Все ее закоулки, и чуланчики, и потаенные уголки, и запутанные коридоры, и скрипучие дверцы шкафов. Ее манеру всем своим естеством проживать каждое чувство до бесконечности и обратно.

Ее способность любить нас – до предела, до самого края.

Она может на нас наорать, если мы плюхнемся на новый диван без штанов или оставим на полу в ванной мокрые полотенца. Если капнем майонезом на ковер или уроним мороженое ей в сумочку. Но твоя мама ради нас с тобой стоит на пути у бегущего стада гну. Мы должны этому соответствовать. Каждый день.

Потому что, пока она рядом, вся твоя жизнь – это сплошное воскресное утро.

Единственное, что я умею делать лучше ее, – это терпеть недосып. Понимаешь? Я от усталости могу припарковаться не на том месте, а она – поехать не на ту работу. Если хлопотливая ночь выдалась у меня, она утром обнаружит сыр в морозильнике; если у нее – я обнаружу морозильник в кладовке. Она лучше меня во всем остальном, но сразу после твоего рождения мы заметили, что в этом отношении от меня проку больше. Только в этом.

Так что мы должны дать ей поспать, и ты, и я. За все, что она дает нам каждый день, мы обязаны дать ей хотя бы это. Чтобы она, выспавшись, стала нашим воскресным утром.

Надеюсь, ты меня понимаешь.

Вот почему мы сейчас сидим и смотрим «Морскую полицию». Играем в железную дорогу. Я стараюсь изо всех сил. Я пытаюсь сохранять невозмутимость. Но в конце концов у папы тоже летят предохранители. Да, папа очень сожалеет насчет Рафика. Папа знает, как ты любил Рафика. А папа любит тебя. Но Рафик уже далеко, в грёбаной Нангияле, и ему там хорошо. И папе хорошо. Потому что, понимаешь, всему есть предел.

03:45 – это предел.

Прости. Я стараюсь изо всех сил. Я хочу быть папой, который способен уложить ребенка спать. Правильным папой. Я не хочу опозориться.

На часах 03:46. Ты засыпаешь, положив голову мне на плечо и зажав в ручке красный паровозик. Вот почему я не сплю, а во все глаза смотрю на тебя.

Когда я был маленьким, мы с твоим дедушкой иногда ездили вдвоем на машине. Мы едем, едем, едем… Не знаю куда. Мы привозили какие-то вещи. Отвозили какие-то вещи. Мы не особо много разговаривали. Когда я был маленьким, мы с твоим дедушкой вообще не особо много разговаривали. Да и сами эти поездки были довольно скучные – так я думал, когда стал постарше. Мы просто сидели рядом, молчали и ехали.

Только после твоего рождения я понял, что это были лучшие мгновения, – и для меня, и для твоего дедушки. Потому что они принадлежали только нам двоим.

Думаю, когда ты вырастешь, с самой большой нежностью я буду вспоминать именно эти бессонные ночи. Головная боль забудется, как забудутся и нехорошие слова, которые у меня порой вырывались. Зато я буду помнить поезд. Буду помнить, как, научившись открывать морозильник, ты затащил в него игрушечную палатку и забрался в нее, а когда я попытался извлечь тебя оттуда и уложить спать, кидался в меня кубиками льда. Как ты смешил меня так, что у меня пела каждая клеточка, когда мы играли в догонялки и носились по всей квартире. Как ты влез в стоявший в шкафу чемодан и не мог открыть крышку, чтобы выбраться на волю. Как ты в первый раз уронил ледышку мне под майку. Я буду помнить каждый час, принадлежавший только нам двоим.

И Рафика. Чертова Рафика.

Есть вещи, которые с детства остаются в памяти навсегда.

Иногда это очень странные вещи.

«Только без драк».

Да. Я знаю: тебе нравится Фелисия. Но, понимаешь, так получилось, что мама Фелисии с чего-то решила, что твой папа – клинический идиот. Так что в ближайшее время играть с Фелисией мы практически не будем.

Судя по твоему виду, ты жаждешь объяснений.

В таком случае для начала я позволю себе заметить, что быть родителем – это не такое плевое дело, как кажется. Надо держать в уме массу вещей. Скажем, сахар. На тему «Дети и сахар», знаешь ли, пишут целые диссертации. На полном серьезе. Как-то, когда тебе было полтора года и мы с тобой остались вдвоем на рождественские праздники, я пошутил, что мы распили на двоих канистру коктейля Black Christmas (смешать в равных долях ром Captain Morgan и юльмуст; в дальнейшем можем остановиться на этом подробнее). Так вот, папа твоего Вильяма взбеленился не из-за того, что решил, что я напоил ребенка ромом, а из-за того, что решил, будто я угостил его сладкой газировкой.

Когда несколько дней спустя я протянул тебе бутылочку с молоком в бумажном пакете, это, подозреваю, не улучшило моей репутации.

Но она окончательно погибла, когда ты пролил молоко, а твоя мама не удержалась, чтобы в присутствии других родителей не прокомментировать: «Это убитым браткам». (Так что во всем этом есть и ее вина!)

Впрочем, с себя вины я тоже не снимаю. Я не утверждаю, что полсотни лет тому назад родителям было легче. Но тогда хоть правила игры были проще – ну, мне так кажется. Сегодня вообще не поймешь, что айс, а что не айс. Когда тебе было полгода или около того, в детской поликлинике нам посоветовали не давать тебе «слишком долго спать днем, чтобы не нарушать суточный ритм». Твоя мама ответила: «А вы попробуйте разбудить его, когда он впадает в криосон! “Ава-тар” смотрели?» И это вполне прокатило. Медсестры даже засмеялись.

Но потом я возьми и добавь: «Этого ребенка не разбудит даже надзиратель из Гуантанамо!» И тут все отчетливо напряглись.

Прикинь? Не так-то это просто – понять, где пролегают границы допустимого.

Кстати, примерно полгода спустя те же самые медсестры убеждали меня, что ребенка «в этом возрасте» пора уже перестать кормить по ночам, и даже предложили испробовать «какие-нибудь методики для снижения аппетита». Я уточнил, следует ли нам научить тебя курить. И опять, видимо, сказал что-то не то.

Тут есть над чем задуматься. Существует множество неписаных родительских правил. Надо подавать ребенку положительный пример. Нельзя сквернословить. Нельзя называть манеж «загоном». Надо понимать, что, когда воспитательница детсада говорит о «лакомстве, приготовленном самой природой», она, как правило, имеет в виду не бекон. А когда другие родители вежливо, но безапелляционно заявляют, что есть исследование (причем слово «исследование» они произносят таким тоном, каким фрекен Бок говорит о «телевизионных деятелях искусств»), доказывающее, что детям вредно смотреть телевизор, они имеют в виду всё, что показывают по телевизору. Не только трэш, а всё.

В том числе «Игру престолов».

Я не жалуюсь, но желательно было бы узнавать о таких вещах из каких-нибудь информационных материалов заранее, до того, как начнешь размножаться. Я многого не требую. Мне хватило бы одного флаера с основными положениями.

Я, например, по-прежнему не очень понимаю, чем мы занимаемся на так называемой «профилактической консультации». Когда врач поинтересовался, есть ли у нас «другие вопросы», я воспользовался случаем и спросил, в каком примерно возрасте определится, с какой ноги – левой или правой – ты будешь пробивать мяч. Мне казалось, это вполне осмысленный вопрос. Но тут не угадаешь. После этого он в основном обращался к твоей маме.

Социальные нормы и рамки поп-культурных референций после размножения тоже несколько размываются. Например, вам может показаться, что эротические штанишки у По во втором сезоне «Телепузиков» – прекрасный повод завязать непринужденную беседу с другими родителями, пока ваши дети осваиваются в детском саду. Что, нет?

Ну, нет так нет.

А жаль.

Правда.

Хорошим родителем быть трудно. Приходится действовать методом проб и ошибок. В моем случае преобладает второе. В ответ на критику меня пробивает на юмор – ты, полагаю, уже заметил за мной этот недостаток. При том что критиковать меня как родителя есть за что. Но дело в том, что в наше время дети – это уже не просто дети, а маркер идентичности. Отчего так вышло, никто не знает. Десять тысяч лет полового просвещения, и вдруг наше поколение проникается сознанием, что из роддома мы несем не младенца, а хренов кубок Стэнли. Словно до нас никто не размножался.

Сегодня, думаю, даже не обязательно быть хорошими родителями. Это вчерашний день. Достаточно быть «норм». Единственное, к чему мы стремимся, – это чтобы лет через двадцать ваш психолог шепнул вам, что в ваших проблемах виноваты вообще-то не только мы.

А один из немногих способов убедить себя, что как родители мы норм, сводится к тому, чтобы выставить других родителей в черном цвете. И уж тут мы, надо тебе сказать, проявляем чудеса изобретательности, чтобы найти, к чему прицепиться. К тому, что папа просидел в отпуске с младенцем всего месяц-другой, что малыша забирают из сада аж в четверть четвертого («В ЧЕТВЕРТЬ ЧЕТВЕРТОГО!!! Уму непостижимо! Почему бы тогда вообще не оставить его в лесу на воспитание ВОЛКАМ?!!»), что его кормят недостаточно органической едой или покупают ему игрушки без сертификата от соответствующего ведомства в Брюсселе («Как?!! Вы разрешаете ему этим играть?!! Ну да, ну да, конечно, вам виднее. Но лично я не хочу, чтобы мой ребенок заболел раком мозга… Хотя это, наверное, прекрасно, что всех воспитывают по-разному, не правда ли?»). Так и живем.

Мы нападаем на бедолаг, не понимающих, что если вновь купленную детскую одежду не постирать при 90 градусах, то у ребенка разовьются мутирующие аллергии и он умрет. Как будто только благодаря этому человечество эволюционировало в господствующий на Земле вид. Как будто, живи мы в пещерах и заворачивай новорожденных в мамонтовую шкуру, не постиранную при 90 градусах, все они перемерли бы. Как будто мы выжили на планете, где не выдержали даже динозавры, лишь благодаря стиральной машине.

Есть и другие варианты. Если стратегия суперозабоченности, нацеленная на то, чтобы выставить других родителей идиотами, не срабатывает, всегда есть возможность прибегнуть к обратной – пофигизму. Именно так, из чувства противоречия, некоторые родители превращаются в этаких невозмутимых расслабленных субъектов – темные очки, татуировка пониже спины, кофе в бумажном стаканчике и очередная книжка по «свободному воспитанию», выглядывающая из тряпичной сумки. «Дети должны оставаться детьми-и-и! Чего зря париться?» – пожимают они плечами, пока на заднем дворе их пятилетнее солнышко с «ирокезом» и пирсингом в носу пытается запихнуть младшую сестренку в пластиковую бутылку.

Вот представь: сидит на совместном родительском ужине идиот-папаша, напряженный и с поджатыми губами, и молчит, пока остальные родители взахлеб и с истерическим вибрато в голосе рассказывают, что их детям, оказывается, коробки из-под подарков нравятся больше самих подарков. Тут кто-то искрометно пошутит, что «на следующее Рождество я просто куплю большую коробку!», и все зайдутся в хохоте, – все, кроме этого папаши. Потом еще кто-нибудь заявит, что их ребенок, вы не поверите, играет исключительно с пластиковыми контейнерами в кухонном шкафу. И снова все, кроме вышеназванного папаши, радостно подхихикнут, так что ложечки в чае масала задергаются, точно поплавки при поклевке.

Когда же кто-нибудь, радостно повернувшись к этому папаше, спросит, нет ли и у его ребенка подобных неожиданных пристрастий, то папаша проявит себя как тяжелый человек и социопат. Он ответит: «Ммм, ножи. Он любит играть с ножами».

Нет, я не говорю, что этот папаша – я.

Но тебе больше нельзя играть с Теодором и Смиллой еще и поэтому.

Я к тому, что быть родителем – не так просто, понимаешь? Но я стараюсь как могу. Хожу на детскую площадку. Разговариваю с другими родителями. Качаю головой и ахаю: «Да вы что?!» – узнав, что у какого-то ребенка появилась не то зеленая сыпь в анусе, не то еще какая-то хрень, интерес к которой мне не удается изобразить, несмотря на все свои усилия (поверь, я делал их над собой до фига раз, но все без толку). Я внимателен. Я слушаю. Сопереживаю. Довольно натурально возбуждаюсь по поводу скандалов – из-за вакцины от свиного гриппа, из-за нехватки квалифицированных воспитателей, из-за какой-то вроде бы ядовитой дряни, обнаруженной в облицовке твоего детского сада, из-за всего, о чем надо помнить, когда делаешь то или это. Короче, я стараюсь изо всех сил. Но мне еще есть куда расти.

Не верь тем, кто утверждает, что человек начинает интересоваться детьми, когда у него появляются свои собственные. Это вранье. Лично меня интересует один-единственный ребенок – это ты. Все остальные дети по-прежнему не вызывают во мне ничего, кроме скуки.

Но, ёшкин кот, я знаю, что в конечном итоге виноватым все равно буду я. Потому что слушаю других вполуха и ничего не воспринимаю всерьез.

Как в тот раз, когда в газетах поднялся шум насчет хот-догов – якобы они заражены какими-то бактериями, опасными для детей. И мама этой твоей Фелисии страшно переживала, что вас поведут с детским садом на какую-то экскурсию и накормят этими самыми хот-догами. Я спросил, чем конкретно употребление хот-догов грозит детям, и мама Фелисии прошипела: «Менингитом!» А я сказал: «Ну, ради хот-дога можно и рискнуть!» И она очень, очень разозлилась.

Короче.

Видимо, мне не стоило говорить маме этой Фелисии: «Вы бы лучше приняли феназепамчику под рюмочку, и все дела. Акуна матата!» Точно не стоило.

А несколько недель спустя она, начитавшись где-то про калицивирусы, потребовала вдруг, чтобы дети не прикасались друг к другу, даже к одежде. Тем утром ты разбудил меня, врезав по физиономии игрушечной машинкой, так что у меня из носа пошла кровь. Потом все вроде как прошло, и я повез тебя в сад. И чихнул прямо в раздевалке.

Не стоило мне чихать в раздевалке. Точно не стоило.

В общем, пойми меня правильно.

Я в курсе, что тебе нравится эта Фелисия.

Но тут уж ничего не поделаешь.

Говорят, злым никто не рождается. Еще говорят, что злых людей вообще не существует. Я не специалист и не берусь об этом судить.

Единственное, что я знаю, – что говнюки существуют. И хотел бы, чтобы ты по возможности не стал говнюком.

А единственное, чему я очень хотел бы тебя научить, – это доброта. Не будь мудаком. Поверь, я знаю, о чем говорю, я заслуженный мудак. В этом деле я как раз дипломированный специалист.

Вот одна из самых базовых вещей, которые тебе следует знать об устройстве мира: в какой бы ты группе ни оказался, на детской горке или в рекламном агентстве с панорамными окнами, в ней всегда найдутся люди, делящие всех остальных на две категории – на сильных и слабых.

В промежутке между категориями окажется еще с десяток людей. Вот они-то самые опасные. Потому что они до смерти боятся свалиться с иерархической лестницы. Внутри этой десятки все бьют сверху вниз, потому что по-другому просто не умеют. Они всегда найдут предлог, чтобы загнать в угол того, кто слабее.

Я такой же родитель, как все. Для меня самое страшное – обнаружить, что ты стоишь один в углу детской площадки. Не менее страшно – узнать, что тебя побили или кого-то побил ты. Мне знакомо и то и другое. И то и другое больно, хотя и по-разному.

Так что нам с тобой предстоит разговор о добре и зле. Отцам положено говорить об этом с сыновьями. Правда, я, увы, не имею ни малейшего представления, с чего начать. Так что я, пожалуй, расскажу тебе сказку. Ты ведь любишь сказки? Вроде как все дети любят сказки.

Ну ладно.

Только сказок у меня не так чтобы куча. Так получилось. Поэтому расскажу одну из немногих, которые знаю. Самую любимую с детства. И попрошу тебя сосредоточиться на ее морали.

В общем, поехали. Жил да был на свете один рестлер, и звали его Гробовщик.

Жил он в далекой-далекой стране под названием США, и было это в далекие времена. Где-то в 90-е. И все рестлеры той страны мечтали выиграть главное соревнование и получить золотой чемпионский пояс. Но год за годом, сколько люди помнили, на соревновании побеждали одни злые короли – Брет Харт да Шон Майклз. Иные поговаривали, будто они вправду непобедимы. Но когда на ринг выходил Гробовщик – о, ты бы его видел! – он дарил людям надежду, что настанут лучшие дни. Он был героем в мире злодеев. Здоровенный, как трактор. А финишер у него был… Прости. Тут, наверное, надо объяснить. Понимаешь, финишер – это такой фирменный прием, которым рестлер вырубает противника.

В те времена у каждого был собственный финишер. Выученный в рестлинг-школе. Это такой удар или захват, после которого противнику кранты. Все равно что попасть под танк. Или даже под танк-огнемет. «Шел крокодил, твое слово проглотил, а мое оставил и печать поставил».

Улавливаешь? Против крокодиловой печати уже ничего не попишешь.

Так вот. У Гробовщика был финишер под названием «гробовая плита», когда он переворачивал противника головой вниз. Твоя мама решительно заявляет, что подробности сейчас тебе ни к чему. И, пожалуй, она права. Но если вкратце – представь себе, что ты подавился, а я схватил тебя за ноги, повернул вниз головой и тряханул. И вдруг нечаянно уронил. Вот примерно это делал Гробовщик. Только нарочно.

Это был жесткач.

Ему самой судьбой было предназначено стать чемпионом WWF (для рестлера это то же самое, что получить в жены принцессу и королевство в придачу). Все любили Гробовщика. Он был высокий, темноволосый и красивый, с огромными бицепсами – каждый размером со щенка лабрадора. Но! За этой блестящей витриной скрывалась мрачная тайна. И однажды из прошлого явилась темная тень: его сводный брат Кейн.

Представь себе – родители Кейна погибли в страшном пожаре. Все думали, что Кейн тоже погиб. Но они ошибались. Его лицо было обезображено шрамами от ожогов, но он выжил. И вырос желчным и злым, а недруги нашептали ему, что пожар устроил Гробовщик, чтобы его убить. И Кейн, преисполнившись ненависти, поклялся, что однажды ему отомстит. И вот, когда Гробовщик встретился с Шоном Майклзом в решающем поединке – кому выйти против Брета Харта на матч смерти за пояс WWF, тут вдруг откуда ни возьмись появился Кейн. И на глазах у всего королевства (и телезрителей из минимум 63 стран) вызвал брата на поединок.

Но Гробовщику совсем не хотелось драться с Кейном. И он поступил так, как стоит поступить и тебе, если тебя кто-то ударит: ушел с ринга. И это не стыдно. Кейн кричал ему: «Трус!» – но он был не прав. Потому что настоящим трусом был Кейн. Запомни это.

Гробовщик отказался поднять руку на брата. Но Кейн, в точности как все забияки, не успокоился. Он издевался и оскорблял Гробовщика. Он называл его «петухом» и всякими другими прозвищами, смысл которых ты поймешь, когда станешь постарше (если совсем просто, он сводится к тому, что девочки и мальчики писают по-разному). Кейн заявил, что рано или поздно осуществит свою месть, и продолжал мелькать на всех матчах Гробовщика и вызывать его на дуэль. Несколько раз он даже выбегал на ринг и начинал махать кулаками, но Гробовщик невозмутимо принимал его удары, не пошевелив в ответ и мизинцем.

Улавливаешь?

Я не к тому, что тебе надо колотить брата или сестру, если они у тебя появятся. Может, я выбрал не самый лучший пример. Но мне хотелось объяснить тебе, что иногда сильнейший – это не тот, кто бьет. А тот, кто не бьет. Понимаешь?

Гробовщику ничего не стоило оставить от Кейна мокрое место, но он решил, что будет выше этого. И я надеюсь, что рано или поздно, на детской площадке или в рекламном агентстве с панорамными окнами, ты поймешь, что герой не тот, кто кидается в драку, не зная, победит он или проиграет. Герой – это тот, кто знает, что победит, но отказывается драться.

Но мы отвлеклись. Итак. Раз за разом Кейн пытался заставить брата с ним сразиться, но Гробовщик не поддавался. Просто уходил с ринга. Прошло время. И вот, как во всякой хорошей сказке, Кейн наконец сообразил, в чем его ошибка. Зря он преследовал брата. Потому что кровь – не водица. И когда темной ночью, на одном из выступлений, на Гробовщика неожиданно напали Шон Майклз и три его дружка из команды D-Generation X, Кейн ринулся брату на подмогу. Шон Майклз думал, что Кейн присоединится к ним, потому что тоже был трусом. Трусы всегда считают, что, если их много, а жертва одна, никто не осмелится ее защищать. К сожалению, такие, как Шон Майклз, часто оказываются правы, – не стану тебя обманывать. Вот почему трусов так много – потому, что они часто побеждают. Но не в тот раз. О-хо-хо.

НЕ. В ТОТ. РАЗ.

Кейн бросился на ринг, схватил Шона Майклза за волосы и мощным броском швырнул наземь, словно голова Шона Майклза была кокосом, который никто не может открыть, в песенке «Папа, я не могу открыть кокос», и так: «Давай его сюда, я вскрою его одной левой». Увидев это, дружки Шона из D-Generation X сразу руки в ноги и разбежались, как зайцы.

Это было лучшее спортивное переживание моей юности.

С того самого дня Кейн с Гробовщиком выступали вместе под именем Братья-Разрушители. И во всем королевстве рестлинга не было бойцов отважнее и непобедимее.

Ну да. Любовь. Ага.

В любви я, если честно, понимаю не очень.

В смысле, если я скажу, что люблю тебя, то не уверен, что тем самым точно выражу то, что чувствую на самом деле. Я ведь люблю тебя не так, как бекон, или Пола Скоулза, или второй сезон «Западного крыла». Это любовь иного рода. Ты проникаешь в каждую клетку моего тела, проносишься сквозь меня, грохоча, как товарный поезд. Такая любовь не вырастает постепенно, она поражает, как болезнь. С ежедневными обострениями.

А любовь? Я не умею о ней говорить. Я не очень в ней понимаю.

Говорят, будто каждому надо «найти свою половинку», но, честно говоря, я плохо представляю себе, что это значит. Одно дело, когда из половинок складывается целое: это сразу видно. Ни сучка, ни задоринки. Идеальное соответствие. Как два соседних фрагмента пазла. Встретишь такую пару и воскликнешь: «Господи, они прямо созданы друг для друга!»

Так вот. Твоя мама родом из Тегерана. Я – из провинции Сконе. Ее рост – 159 см. Мой – 187. Если поставить на одну чашу весов меня, а на другую – двух таких, как она, моя чаша все равно перевесит. Я иду по жизни вразвалку, руки в карманы, она – танцуя. Я не знаю, что она любит больше, чем танец, а я не в состоянии уловить ритм даже в тиканье будильника. Про нас с ней чего только не говорили, но чтобы мы были «созданы друг для друга» – этого я не слышал.

Поэтому я понятия не имею, что рассказать тебе о любви. Некоторые люди объяснят тебе, что невозможно понять другого человека, пока не разберешься в себе. Пожалуй, с этим я соглашусь. Я потратил немало времени на то, чтобы разобраться в себе, и это обогатило меня рядом ценных знаний. Так, я выяснил, что люблю второй сезон «Западного крыла» и Пола Скоулза. И бекон. Разумеется, не так, как люблю тебя или твою маму. Совершенно не так. Бекон я люблю любовью иного рода. Не знаю, полюбишь ли ты его так, как люблю его я. Твоя мама ворчит, что никто на свете не любит бекон так, как я. Она говорит, что другие женщины, возвращаясь из командировки, боятся обнаружить в своей спальне чужое дамское белье, а она опасается, что найдет там дефибриллятор.

Я не знаю, каким ты станешь, когда вырастешь. Сколько в тебе будет моего. Тебе достались ее карие глаза и длинные темные ресницы. Порой я думаю, что кто-то сдул в море ее выпавшие ресницы, загадал желание, и в результате на свет появился ты. Еще тебе достался ее смех. И ее волшебный дар – когда она входит в комнату, всем сразу хочется оказаться к ней чуточку ближе. Когда вхожу я, все инстинктивно бросаются прятать фарфоровые безделушки.

Но если я оставил в тебе хоть малейший генетический след, то большую часть времени из дальнейших девяноста с чем-то лет ты будешь хотеть есть. Так что можешь начинать готовиться прямо сейчас. К тому, что придется всерьез заниматься едой.

Думать о еде, мечтать о еде, добывать еду, готовить еду, заказывать еду, ждать еду, рассказывать о еде, поднимать вопрос о нехватке еды. Я ни разу в жизни, глядя в меню, не задавался вопросом, что у них самое вкусное. Меня больше занимают размеры порций. Если я когда-нибудь напишу автобиографию, она будет называться «Голод: стиль жизни».

Твоя мама любит совсем другие вещи. Она невероятно тонко чувствует красоту – мне о таком приходится только мечтать. Искусство, музыку, театр. Возможно, мне мешают сосредоточиться на прекрасном навязчивые мысли об антракте и буфете. Во всяком случае, концентрация внимания у меня снижается очень быстро. И так же быстро падает настроение. Особенно когда мне хочется есть. Это в какой-то мере определило мою жизнь.

Когда мы только съехались с твоей мамой, она разработала концепцию «предзаправки» и применяла ее ко мне каждый раз, когда мы отправлялись куда-либо, где, как она выражается, собираются «взрослые люди». В ее понимании это все те, кто едой считает суп. Те, кто способен два с половиной часа простоять с бокалом вина в руке, беседуя о работе, и довольствоваться в качестве закуски крошечным крекером с отдельными следами присутствия рыбы. Это произведение кулинарного искусства величают «ордевром», но поверь мне, на самом деле это «триллер». По ходу которого эти следы должны вывести на спрятанную где-то нормальную еду.

«Предзаправка» перед встречей с такими людьми снимает между мной и твоей мамой целый ряд разногласий. Например, по поводу того, «зарычал» я или всего лишь «демонстративно кашлянул» на человека, который потянулся за моими чипсами; дело было в гостях, и хозяйка как раз сообщила, что ужин запаздывает на сорок пять минут.

Само собой, в моем арсенале имеется несколько высокоэффективных приемов. Например, я готовлю себе предзаправочный хот-дог: две колбаски чоризо, бекон, сыр, картофельный салат, соус беарнез, жареный лук и еще куча питательных ништяков внутри полноразмерного багета. Это блюдо я съедаю перед светским мероприятием, на которое мне особенно неохота тащиться. На такое, перед которым твоей маме в ответ на мой отказ надеть галстук приходится напоминать мне, что, когда мы женились, она обещала любить меня в горе и в радости только до моей смерти.

Я называю его – хот-дог «Л’Ореаль». Ведь я этого достоин.

Тебе встретится немало людей, которые захотят потолковать с тобой о смысле жизни. Для чего мы живем. Некоторые наиболее умные представители человечества даже пытались это сформулировать. Музыканты, писатели, политики, правозащитники, художники, поэты. Они говорили о бренности жизни, о ее иронии, страстях, радостях и магии.

Они говорили и писали фундаментальные вещи.

Надеюсь, ты всех их услышишь и прочитаешь. Надеюсь, ты влюбишься в слова, – а это состояние, не похожее ни на одно другое. У тебя возникает ощущение, будто под кожей порхают бабочки. В голове кружатся вихри. Под ложечкой – точно стиснутый кулак.

Я читал и философов, и мыслителей, и пророков. И священные книги, и нечестивые. Я увлеченно следил за тем, как самые блестящие умы человечества кладут свою жизнь на то, чтобы объяснить нам, кто мы есть. И что мы тут делаем.

О чем наша жизнь.

Но ничто не поразило меня больше, чем одна-единственная фраза:

«Жизнь – такая игра, в которой важен каждый дюйм».

Это сказал Аль Пачино. В раздевалке перед последним матчем в «Каждом воскресенье». Классный был фильм, скажу я тебе. Есть люди, которые попытаются убедить тебя, что ты его не поймешь, если не любишь фильмы про спорт или не увлекаешься американским футболом. Но это не так.

Есть люди (чисто условно обозначим их «твоя мама»), которые всякий раз, как я буду показывать тебе этот фильм, станут качать головой и так глубоко вздыхать, словно вот-вот задохнутся. Но нам с тобой виднее.

Потому что жизнь оперирует короткими промежутками.

Несколько сантиметров туда или сюда.

В объявлении о работе, которое привело меня в Стокгольм, их было, скажем, 12. В штампе на билете в метро, – допустим, 2. В пороге, переступив который я впервые увидел твою маму, – 8. В первой нашей общей постели – 90.

Бывает, что места рождений разделяет 3500 километров. Площадь первой квартиры составляет 59 квадратных метров. Рост новорожденного – 48 сантиметров.

А длина пистолетной пули – 22 миллиметра.

Ни в чем я так не провинился перед тобой, как в бесконечных попытках произвести на тебя впечатление. Так что, думаю, эту тему я приберегу на потом, когда ты достаточно подрастешь, чтобы всерьез поверить, будто со мной никогда ничего особенного не случалось.

Вот тут-то я и покажу тебе шрам и расскажу о том дне, за несколько лет до твоего рождения.

Конечно, я вряд ли после этого стану в твоих газах круче. Но тем не менее. Чем богаты, тем и рады.

Полицейский сказал, это было обычное ограбление. Такие происходят чуть ли не каждый день – в банках, на почте, в магазинах. «Главное, постарайтесь не принимать это близко к сердцу – тут не было ничего личного», – повторяли мне раз за разом. Что именно произошло, никто в точности не знает. Несколько вооруженных грабителей. Несколько обычных людей, оказавшихся не в том месте не в то время. Как при любом ограблении. Возможно, грабители нервничали, возможно, то, что случилось в следующий миг, вышло нечаянно. Трудно сказать.

Но когда они убегали, один из них выстрелил.

Я не собираюсь учить тебя спорить с полицейскими. Но когда в тебя стреляют, не принимать это близко к сердцу не так-то просто.

Пуля попала мне в бедро на дециметр выше колена и прошла до кости. Тогда я этого, конечно, не знал. Забавная штука: тебя уже подстрелили, а ты этого еще не понял. Так что несколько секунд у меня ушло на то, чтобы осознать, что, собственно, произошло, а потом еще несколько – на то, чтобы сообразить, что попали мне не в голову.

Меня спрашивают, боялся ли я умереть. Говорят, в этот миг перед глазами проносится вся жизнь. Очень может быть, но я этого не помню. Единственное, что я запомнил, – это что грабители приказали всем лечь на пол, а потом забрали у нас мобильники и часы. А часы подарила мне на Рождество твоя мама всего несколько недель тому назад.

К тому времени мы с ней встречались всего пару месяцев. Когда раздался тот выстрел, я подумал, что, наверное, больше никогда ее не увижу. А следом вспомнил, что говорил мне в детстве папа, когда я попадал в очередную переделку:

«Какого черта, Фредрик, ПОЧЕМУ С ТОБОЙ ВЕЧНО ЧТО-ТО СЛУЧАЕТСЯ?»

Потом, видимо, спустя еще несколько секунд, я подумал, что если все-таки еще увижу твою маму, то она страшно обидится: я не только не сберег подаренные часы, но еще и схлопотал пулю.

Жить со мной вообще непросто.

Меня спрашивают, боялся ли я, что умру. Нет. Не то чтобы я был крутым мачо, или обладал необычайным мужеством, или имел невероятно высокий болевой порог, нет. Я чисто инстинктивно понял, что в такой ситуации следует вести себя рационально и по-взрослому. Хоть раз в жизни. «Инстинкт выживания» – так это, кажется, называют биологи. «Хорошее воспитание», как выразилась бы твоя бабушка.

Я подумал, что если не буду лежать и помалкивать, то следующую пулю получу в затылок. Поэтому я лежал и помалкивал. Раздался еще один выстрел, в пол, но мне показалось, что и эта пуля попала в меня.

Вот тут я и подумал, что умру.

Что было после, в памяти как-то смазалось. Я слышал, как прочавкали по полу кроссовки. Как грохнула дверь. Как рванула с места машина. Слышал взволнованные голоса, кричавшие мне, чтобы я не шевелился. Но я, разумеется, попытался встать, потому что я, знаешь ли, упертый.

Я помню, как шевельнул ступней и ощутил то, что, наверное, ощущают мультипликационные персонажи, поняв, что падают со скалы.

А следом – боль.

Пульсирующую немилосердную окаянную боль в бедре – боль такой силы, что она поглотила мой рассудок на всю, казалось мне, жизнь. Словно кто-то все стрелял и стрелял в меня, снова и снова, только пули, наоборот, вылетали из кости и вонзались в мясо.

Сколько я так пролежал, не помню. Помню только эту боль.

Дальше помню полицейских. Потом врачей скорой. Помню, что наорал на одного из них, когда он сказал, что «вертолет уже сел». Я ведь не фанат авиации. И я крикнул, что хрен им, а не вертолет. Правда, потом выяснилось, что ни про какой вертолет никто не говорил. Так что непонятно, откуда я это взял. Ну и бог с ним.