Первый раз я встретил эту актрису в Нью-Йорке в 1986 году. В конце марта, как мне кажется…

Я был тогда в отпуске и приехал на пару месяцев на восточное побережье по приглашению Клауса Катцерманна, работавшего в ЮПИ.

Мы с Клаусом познакомились лет двадцать тому назад, еще будучи военными фотокорреспондентами. Он был спецкором ЮПИ, а я всего лишь безвестным фотографом, пытавшимся продавать свои негативы. Однако это не мешало нам то и дело встречаться в сайгонских барах, а потом разъезжать в одной машине по авеню Тудук и по автомобильному мосту, где проходила линия обороны в январе 1968-го и во время второго наступления, в мае.

Говорят, дружба между мужчинами, которые вместе рискуют жизнью, куда крепче обычной дружбы — возможно, из-за того, что оба пережили одни и те же невзгоды, однако, на мой взгляд, здесь не все так просто.

Ну, например, стоит мне встретить в каком-нибудь баре на Гиндза фотографа или журналиста, которые побывали во Вьетнаме, как тут же от радости и воспоминаний мне сносит крышу. Но скоро темы для разговора иссякают. Нет, не то чтобы нам нечего сказать друг другу, но вся эта обстановка — Токио, Гиндза — лишает наши военные истории какого-либо правдоподобия, и мне становится невыносимо скучно.

Я всегда чувствовал себя немного закомплексованным и полагал, что именно в этом и кроется причина моей тоски. Но как-то раз (помню, это было начало восьмидесятых, ибо тогда я занимался тем, что фотографировал всяких знаменитостей) я повстречал некоего С, всемирно известного военного корреспондента, и тот сказал мне, что и с ним происходит то же самое. И я понял, что это случается с каждым из нас.

— …Ты понимаешь, когда я разговариваю с тобой… с тобой или с Т., ну, ты знаешь, из «Никкеи», или с Ю., что с телевидения… нам надо рассказать друг другу кучу всего… нет, не кучу… ну, по сравнению с моей теперешней жизнью, у меня такое впечатление, будто бы у нас целые горы воспоминаний, о которых необходимо поведать друг другу… а потом, когда я встречаюсь со своими старыми товарищами… ну, там, выпить, конечно, и поболтать… и сначала все идет как надо, а потом я вдруг чувствую, что внезапно трезвею, и такая тяжесть наваливается, тяжесть… Вот на что это похоже.

Я испытываю неприятное ощущение тяжести, стоит только кому-нибудь начать: «А вот помнишь всеобщее наступление?» или: «А помнишь ту девчонку, владеющую приемами там куан?», «Знаешь, это пайковое питание…» Не погрешу против истины, если добавлю, что в памяти моей сразу же всплывают все эти Хюэ, Дананг, Кантхо, Тханьхоа, Бьенхоа, Митхо; я запомнил эти города вплоть до мельчайших подробностей, и все же иногда мне случается усомниться: а действительно ли я бывал в тех местах? И если я и соберусь снова в Камбоджу или куда-нибудь еще, то лишь для того, чтобы развеять эти странные сомнения и убедиться — ах да, конечно же, я был здесь!

Во Вьетнаме я знал Кэйити Савада, лауреата Пулитцеровской премии, Тайдзо Итинодзэ, недолгая жизнь которого уже стала сюжетом для фильма, пробивного Кэйдзабуро Симамото и еще тьму других фотографов и журналистов.

Я отработал там почти три с половиной года, но иногда мне удавалось свалить в Сингапур или в Гонконг, а во время первых парижских переговоров я вернулся в Японию, убежденный в скором окончании войны. И тем не менее я был одним из последних, кто покинул Вьетнам, в отличие от моих коллег, что бросились в Камбоджу, когда там началась заварушка.

Я, конечно, не имею в виду тех, о ком только что упомянул; многие журналисты и фотографы, приехав во Вьетнам искать неизвестно чего, с виду были спокойные, однако прямо-таки кипели внутри. Мне всегда казалось, что я единственный, кто не похож на них. Нет, разумеется, я ходил на передовую, чтобы затем продать мои снимки, но, как мне представляется, это чувство непохожести в большей степени было обусловлено моим буржуазным происхождением: мои родители были богатыми экспортерами из Йокосуки.

Мне немного стыдно признаваться в этом — ведь я ушел из дома именно из-за несогласия с образом жизни моих родителей, — но они неоднократно переводили на мое имя деньги из гонконгских банков.

Мне говорили: мол, незачем так терзаться, ты такой же военный корреспондент, как и мы… но все же только во Вьетнаме мне суждено было познать свой предел.

«Предел»… я не люблю этого слова, однако познание его является необходимым условием для того, чтобы стать взрослым; это обязательная составляющая процесса роста. До Вьетнама у меня не было такой возможности. Когда я родился, моим родителям было уже за сорок, а коль скоро я оказался единственным сыном, то рос в атмосфере любви и на меня возлагались большие надежды.

На поле битвы невозможно скрыться от чего бы то ни было. Именно там я впервые встретился лицом к лицу со своими страхами.

Вернувшись домой, я сразу же открыл небольшую фирму. Один мой старый друг, окончивший Массачусетсский технологический институт, искал себе партнера, так как не обладал достаточным капиталом. Идея заключалась в применении интересной технологии нанесения магнитных дорожек на кредитные карты, а поскольку в то время кредитки входили в моду, наша маленькая компания из четырех сотрудников приносила в год более миллиарда иен. А ведь термина «венчурный бизнес» в ту эпоху еще не существовало!

Четыре года спустя я основал инвестиционную компанию по внедрению и продаже новых технологий. Большая часть банков еще не интересовалась ни инновациями, ни материалами, конкуренции почти не было, и благодаря опыту, приобретенному в предыдущей фирме, мои доходы неуклонно росли.

Наверное, своим успехом я обязан Вьетнаму. Однажды на американской базе в Бонг-Сон я увидел радар, который, несмотря на свои небольшие размеры, мог прощупывать площадь от Ханоя до Пекина. Я был потрясен такой технической мощью.

— …Этим парням (имелись в виду вьетконговцы) палец в рот не клади. Так что нам остается только положиться на науку, — заметил генерал, сидевший перед инфракрасным индикатором.

Как бы то ни было, боевой дух вьетконговцев в конце концов оказался сильнее «науки» американцев, но именно на фронте я всерьез заинтересовался новыми материалами и технологиями.

Когда моя фирма достаточно раскрутилась, я женился на самой обычной девушке с большими глазами, которая была на три года моложе, училась в Лондоне и играла на виолончели.

— Эй, у тебя есть шанс, — говорили мне солдаты, отправлявшиеся в отпуск в Японию. — Японки самые красивые и милые девушки в мире. Ты должен быть счастлив, что родился в таком цветнике.

Их представления о японках ограничивались официантками и массажистками из турецких бань. Иногда моя жена играла на виолончели, раздевшись донага, и я спрашивал себя, что бы сказали те солдаты из вьетнамских болот, если бы ее увидели.

Потом у меня родился сын. Как-то, фотографируя его, я вдруг почувствовал, что в моей душе произошел какой-то странный сдвиг. Первый раз я ощутил это в тот день, когда ребенку исполнился год. Мы делали барбекю в саду нашего дома в Аояма; была приглашена куча народу, включая родителей жены. Она уже собиралась уложить малыша в кроватку, которую мы купили в антикварном магазине Мотомати. Охваченный внезапным порывом, я бросился к выдвижному ящику, достал свою тридцатипятимиллиметровую «Лейку» и направил на сына объектив. И в этот момент я ощутил запах пороха. Не знаю, может быть, этот запах исходил от фотоаппарата или же я ощутил его инстинктивно…

Той же ночью, впервые за много лет, я увидел во сне Вьетнам. Это был один из тех кошмаров, от которых вскакиваешь с кровати в холодном поту. С того самого дня я чувствовал, что внутри меня образовалась какая-то полость. Такая дыра не могла появиться в один момент. Что-то разъедало изнутри мое тело, как капли воды мало-помалу точат камень.

Это открытие привело меня на грань разрыва с реальностью. Стоило мне осознать это, как память моя стала извлекать на свет картины, о которых я старался не думать. Но тщетно я пытался избавиться от них; они всплывали снова и снова. Такое могло случиться со мной даже во время деловых переговоров — и между мною и моим собеседником сразу же возникала невидимая стена.

Я сказал себе, что это всего лишь легкий невроз. Потом поговорил об этом с женой, и та посоветовала мне снова заняться фотографией. «И не только ради того, чтобы снимать нашего сына, нет, профессионально, ради заработка», — добавила она.

Я передал дела одному из своих подчиненных, которому полностью доверял, и начал делать фоторепортажи для небольшого журнальчика. Вскоре меня сделали ответственным в одном общественном издании, и тогда заказы буквально посыпались. Но если мне и удалось найти такую работу в те времена, когда предложение превышало спрос и даже бытовала такая поговорка: «Брось камень, и обязательно попадешь в фотокорреспондента», то только потому, что я не испытывал недостатка в деньгах. Где бы я ни появлялся — в издательстве ли, или же в редакции журнала, — на мне всегда был лучший костюм, и приезжал я всегда на самой дорогой машине. К деньгам я относился спокойно. Япония переживала послевоенный период; мне было достаточно приехать на «феррари» или «бентли», в новом, с иголочки костюме из лучшей ткани и сказать: «Я провел три года на передовой во Вьетнаме», а потом добавить: «Дело не в деньгах, а в самой работе» — это действовало безотказно.

В конце концов я стал снимать знаменитостей: актрис, финансовых тузов, писателей, автогонщиков — словом, представителей высшего света. При этом я использовал тот же метод, что и во время войны. Он был хорош тем, что выгодно оттенял общественное положение и звание фотографируемого, чем сразу привлекал значительную часть клиентов. Те, кто смог оценить по достоинству мою технику, стали обращаться именно ко мне, когда им нужно было сделать фотопортрет для какого-нибудь издания. Кроме того, они знакомили меня с другими знаменитостями — таким образом я сделал себе имя в этой профессии.

Помню, как жена однажды заметила:

— Ты прямо как Гоген.

Кажется, в то время наш сын уже ходил в первый класс.

— Ведь не так уж часто случается, что люди бросают свою работу, чтобы заняться фотографией, да? Вот и Гоген тоже оставил профессию биржевого маклера, чтобы стать художником.

— Но я с самого детства хотел стать фотографом, — возразил я. — И я вовсе не думал, что стану заниматься тем, что делаю сейчас. Мне хотелось фиксировать на пленку события исторического масштаба.

— Но тебя очень ценят как портретиста, разве нет? Тебе что, не нравится твое занятие?

— Я не говорю, что оно мне не нравится. Если бы оно мне не нравилось, я бы этим не занимался.

— А что с тобой происходит, когда ты делаешь эти снимки?

— Ничего особенного.

— Это заставляет тебя вспоминать прошлое?

— Что, когда я смотрю в объектив?

— Да. Те, кого ты фотографируешь, — люди, добившиеся успеха, правда? А во Вьетнаме все было совсем иначе.

— В общем, да, я часто вспоминаю те времена.

— Трупы и все такое?

— Гм…

— То, что ты видел во Вьетнаме, и все эти знаменитости — все это не имеет между собой ничего общего.

— Я пытаюсь фотографировать в той же манере.

Мы долго так разговаривали, и я подумал про себя: мне приятно говорить с этой женщиной о таких важных вещах. Под конец она сказала, смеясь: «Когда я училась в Европе, я побывала во многих музеях, но больше всего мне понравились картины Гогена».

Благодаря тому, что я посвятил часть своей жизни фотографии, мой разлад с действительностью несколько уменьшился, но все же не исчез окончательно. Я свыкся с бездной внутри себя, я познал истинную природу ее.

«…Когда я увидел твою фамилию под снимком, запечатлевшим встречу экономистов в редакции токийского экономического журнала, то не поверил своим глазам. Ты еще не бросил свое занятие? Если будет время, приезжай ко мне в Нью-Йорк. Я купил бы у тебя негативы…»

Получив письмо Клауса, я тотчас же принял его приглашение, тем более что хотел поговорить с ним об этой самой «бездне».

Я оказался в штаб-квартире ЮПИ, какое-то время разглядывал фотоснимки с церемоний вручения Пулитцеровской премии и наконец впервые за последние семнадцать лет увидел Клауса. За это время он окончательно облысел. Клаус пригласил меня к себе на Семидесятую улицу. С женой он развелся и теперь жил с какой-то мексиканкой, моложе его на пятнадцать лет. Она говорила только по-испански и угостила нас произведениями своей национальной кухни, за которыми мы и поболтали, попивая «Корону».

— «Корону» наливают, положив в горлышко бутылки тоненький ломтик лайма.

— Ну, ты же знаешь, такое есть и в Японии.

— Это точно, в Японии можно найти все, что захочешь, — реагировал Клаус, трясясь от смеха. — А ты что же, живешь счастливой семейной жизнью? — спросил он, не отрывая глаз от рук своей мексиканки, которая внесла блюдо с фасолью и стручковым перцем.

Я рассказал ему о своей жене и сыне. Клаус слушал, обильно посыпая свою тарелку с чили бинс приправой табаско.

— Значит, ты предпочитаешь двусмысленность?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты же знаешь… Когда ж это было? Кажется, в Сайгоне… Я тогда уже не ходил на передовую и стал покупать у тебя негативы. Ну, помнишь, тогда зашел разговор о различиях японского стиля общения и всех прочих стилей?

Я кивнул. Я все прекрасно помнил.

— И, как мне кажется, мы пришли тогда к заключению, что японский язык — язык двусмысленный, неоднозначный. Вот английский или романские языки — они и практичные, и однозначные, ведь верно? А в японском у одного только слова «я» имеется тьма значений, так?

Действительно, по-японски «я» будет «ватаси», а также «орэ», «боку» и «васи»…

— Следовательно, это язык функциональный, но только на первый взгляд. Если рассматривать его с точки зрения практичности, он окажется двусмысленным; иными словами, то, что я называю двусмысленностью японского языка, означает, что ты можешь использовать вежливые формы, обращаясь к человеку, по отношению к которому не испытываешь никакого уважения, и таким образом обмануть свои собственные чувства. А вот английский язык для обращения к кому-либо располагает только понятием «you», все для тебя «уои» — и тот, кому ты обязан жизнью, и самый последний мерзавец. Это может показаться нам очень неудобным, но в действительности очень практично и точно. Правда, если ты обращаешься к человеку вежливо, ты должен сопровождать свои слова жестами и мимикой, выражающими твои чувства; когда же ты говоришь «you» с ненавистью, тебе нужно выразить свою ненависть. Лично я считаю, что временами двусмысленность языка предпочтительнее. Что этот «you» испытывает сейчас по отношению ко мне? Существует ли он в этом мире человеческих отношений, что ставят так жестко этот вопрос? Если так, то человеческие отношения должны быть установлены законом и в конце концов превратиться в некое средство платежа.

Вот, посмотри. Она — нелегальная иммигрантка, пробравшаяся сюда через Калифорнию. Она почти не говорит по-английски, а мой испанский просто ужасен… хотя, может, он будет и получше твоего английского…

Говоря это, Клаус указывал подбородком на свою смуглую женщину, которая только что поставила на стол блюдо такое — свинина с имбирем.

— Бракоразводный процесс вымотал меня физически и морально. Они могут судить о любви отца к своим детям по количеству выпивки и по тому, когда он возвращается домой! Как тебе такое, а? Я проиграл суд… я люблю своего сына, но теперь у меня нет права даже видеться с ним!

Взгляни на эту женщину. Для нее, ясное дело, слова «I love you» не имеют никакого значения, и она прибегает к жестам. Но зато у нее нет никакой возможности подвергнуть меня судебному преследованию, если она найдет на воротнике моей рубашки следы от губной помады. Все, что она может сделать, — показать всю силу своей ярости… это двусмысленно, но в то же время и однозначно. Фантастика, правда?

Я ответил, что мне не кажется это фантастикой, и Клаус Катцерманн вдруг как-то погрустнел. Вообще, о чем бы он ни говорил в тот день, все это мало трогало меня. И только после знакомства с той актрисой меня стали мучить мысли о «двусмысленности» и «точности».

— Это очень трудно объяснить, да и с моим английским вряд ли такое представилось бы возможным, — начал я и попытался рассказать Клаусу о своей «внутренней бездне».

— А помнишь Сайгон в сумерках? — спросил Клаус, устремив взгляд в пространство, когда я закончил рассказывать. — Не важно, о каком месте ты подумаешь, хоть о ночном клубе на авеню Тудук. А я никак не могу забыть ресторан с панорамным окном на пятом этаже «Мажестик», где я пил пиво и глядел на отблески заходящего солнца в водах реки, после того как принял душ, в очередной раз вернувшись с передовой. А ты помнишь, а, Кария?

— Как же я мог забыть? — отвечал я.

— Твоя «бездна»… да и моя тоже — разумеется, у меня она тоже есть. Но у меня, в отличие от тебя, с момента возвращения домой возникло столько проблем, что и времени-то не оставалось обращать на это внимание. Да и сейчас все недосуг. Так вот, эта «бездна» — что-то вроде черной дыры, в определенном смысле. Видишь ли, мне некогда думать об этом… для меня сейчас гораздо важнее то, как вытащить эту женщину из сальса-клуба в Восточном Гарлеме, где я ее нашел.

— Черная дыра?

— Да, черная дыра, которая проглатывает все на свете. Ты только подумай, Кария, никто нас не заставлял идти на передний край, мы шли туда исключительно по своей воле. Нам пришлось увидеть там немало жутких сцен… Я не Фрэнсис Коппола, но все же фронт чем-то напоминает карнавал.

Я начинал понимать, что он хотел сказать.

— Да, карнавал. Я могу так говорить, ибо я уверен, что ты поймешь меня правильно. Видишь ли, существует два типа людей: одни чувствуют себя сильнее, оттого что им удалось убить врага на поле боя, а другие — когда им удалось вернуться живыми с передовой и выпить пива. Да, два типа людей… но как только речь заходит о настоящей войне, то проигрывает та армия, которая по большей части состоит из тех, кто на поле сражения чувствует себя не в своей тарелке. Вьетконговцы, те были властелинами сумерек, потому что не позволяли себе ни малейшей передышки. А ты и я, вернувшись с фронта, к счастью или несчастью, угощались пивком, тем самым, которое не найдешь где попало. Все эти «Романэ Конти» и «Мутон Ротшильд», что пьют в трехзвездочных ресторанах в Париже, по сравнению с тем пивом всего лишь козлиная моча. Уверен, что коктейли, шампанское и вся прочая выпивка были изобретены как эрзац того пива, что пьешь после сражения.

Эти воспоминания таят в себе некий абсолют; это что-то совершенно отличающееся от образа счастливого семейного очага, хорошей компании, оглушительного успеха в делах. Действительно, нет ничего, что могло бы заменить это; мы живем и ищем замену… нет, поверь мне, единственные, кто может жить, не испытывая влияния этой черной дыры, — Капа и Савада. Да-да, такие, как они…

Черная дыра… я понял, что имел в виду Клаус.

В конце первого месяца, что я жил в Нью-Йорке, как-то ночью мне позвонили из Японии. Вызов шел не по прямой линии, а через оператора.

— Господин Кария? Вам звонок из Японии, — объявил оператор, после чего я услыхал тоненький голосок:

— Э-э… я хотела бы провести с вами фотосессию…

Я не проронил ни слова, не понимая, что происходит. Невероятно, если кто-то разыгрывает меня по телефону из Японии. Наконец я открыл рот, чтобы вымолвить «алло», и тут же послышался смешок. Так смеются молоденькие барышни.

— Прошу прощения, выслушайте меня. Я скоро приеду… и могла бы объяснить.

Связь оборвалась. Среди моих близких мало кто знал, что я в Нью-Йорке. Женщин среди них всего две — моя жена и хозяйка бара, что на Гиндза, куда я имел обыкновение захаживать. Но жене этот голос принадлежать точно не мог, я был уверен в этом; не мог он принадлежать и хозяйке бара. Значит, не шутка? Размышляя над этим, я уснул, а поутру уже не помнил о таинственном звонке.

Но когда мне принесли поздний завтрак, то сообщили, что на ресепшен, меня ожидают. Я поспешил вниз, ломая голову, кому же я мог назначить свидание в это утро.

Холл отеля «Плаза» изобилием зеркал и мрамора напоминал интерьер Версальского дворца. Постояльцы по большей части были богатыми европейцами. У черного кожаного дивана стояла девушка в солнцезащитных очках и рассматривала людей вокруг.

Эта девушка и была Моэко Хомма.

Портье, который через месяц уже начал узнавать меня, представил нас.

— Меня зовут Моэко Хомма. Это я вам звонила вчера.

Выглядела она довольно-таки эксцентрично. Куртка с темно-красным кожаным воротом, полы и рукава оторочены пестрым мехом; белый шарф; черная юбка с многочисленными складками поверх черных кружев; остроносые туфли на шпильках; оранжевые колготки и перчатки того же цвета. Юбка на первый взгляд больше всего напоминала трусики или плавки.

И при этом она совсем не походила на вертлявую пигалицу. Словно провинившаяся школьница у кабинета директора, она стояла за мраморной колонной у входа, почти сливаясь с тенью. Уже через пару минут эта девочка мне казалась созданной специально для отеля класса «люкс» в Центральном парке Нью-Йорка.

— Я хотела бы просить вас о фотосессии, — произнесла она, приподнимая очки.

Она приподняла их не одним резким движением, а медленно, всего на два-три сантиметра, и обратила на меня свои смеющиеся глаза. Ее жесты были такими естественными, что это сразу же привело меня в хорошее настроение. Я пригласил ее присесть на диван; девушка размотала свой шарф и положила ногу на ногу — ни одно ее движение не нарушало общей гармонии. Я видел много актрис и манекенщиц, но никто из них не обладал такой грацией.

— Так вы действительно хотите фотографировать меня? С этими словами Моэко сняла перчатки — вероятно, в холле было слишком жарко — и бросила их на столик.

— Так это вы звонили мне вчера?

Девушка чуть подалась вперед и рассмеялась, словно желая сказать: «Ну разумеется! А вы думали кто?» Она веселилась так, будто насмехалась надо мной, но в то же время ее смех звучал заразительно и для жертвы ее розыгрыша.

— Значит, после этого вы сразу же сели на самолет? Она кивнула.

— Видите ли, проблема в том, что я не взял с собою фотоаппарата.

— Вот как… — едва слышно промолвила она и опустила голову.

— Вы по делам прилетели в Нью-Йорк?

Девушка отрицательно мотнула головой, а потом подняла взгляд. К моему величайшему удивлению, в глазах ее стояли слезы.

— Я прилетела только из-за этого, — сказала она, смахивая слезу кончиком пальца.

— Я не совсем понимаю.

— Что же?

— Но я вас не знаю.

— Но я же здесь…

Сколько лет ей можно было бы дать? Восемнадцать? С таким же успехом ей могло быть и двадцать восемь. Странная она какая-то. Изъяснялась очень вежливо, при этом смотрела собеседнику прямо в глаза, но у меня все равно создавалось впечатление, будто бы она обращается не ко мне, а к кому-то сидящему далеко позади меня.

— Чем вы занимаетесь?

«Если бы дело происходило не в Нью-Йорке, — подумал я, — я бы принял ее за сумасшедшую». Она ответила так же коротко:

— Я актриса.

«Какой ужасный отель», — подумала я, но, поскольку все смотрели на меня, решила быть безразличной. Действительно ли тот человек, которому я вчера звонила, остановился здесь? Размышляя таким образом, я стала смотреть в зеркало на стене и вдруг заметила, что губная помада у меня положена не совсем ровно. «Непростительно!» — пробормотала я и тут же подумала: а что, если я на самом деле никуда не звонила, а все это, как обычно, просто возникло у меня в голове? «Да ничего я не знаю!» — вдруг вырвалось у меня. Возможно, я произнесла эти слова слишком громко — на меня посмотрел огромного роста негр, и это меня напугало.

Смелее, детка…

Этот чернокожий был похож на негра из книжки «Африканец Самбо», который играл на тамтаме и носил львиную шкуру. Когда-то давно, давно-давно эту книжку подарила мне бабушка…

Да звонила ли я на самом деле? Когда?

Если все это произошло не только в моем сознании, этот фотограф должен сейчас появиться. Если он согласится сделать мой портрет, то, быть может, весь этот ирреальный мир наконец исчезнет из моей головы?

Да, никто не может этого знать.

Лучше избегать мыслей о том, что знаешь что-то, чего не знают все остальные. Кто же это сказал? Мой бывший? Разве у меня уже был любовник? Ненавижу, когда до меня дотрагиваются… но теперь не об этом надо думать.

Откуда же я вчера звонила? От Дайканияма? Нужно быть повнимательнее — из этой квартиры идет канал связи с миром, что сокрыт в моей голове… не стоит звонить из такого места.

Но почему воспоминания об этом так туманны? Обычно я звоню в трезвом состоянии.

— Привет, как дела?

— А, это ты, Моэко? Знаешь, я видел твою фотографию.

— Какую?

— Рекламу босоножек.

— А, ту, что в «Мери Клер»?

— Не-а.

— В «Эль»?

— Тем более.

— Значит, в «Космополитен».

— Не угадала.

— Да где же тогда?

— В «Народном еженедельнике».

— Ах вот как?

— На каждой паре имеется индивидуальный номер, мы видели тьму народа в разных моделях, а на тебе были туфли из пластика, и ты прогуливалась по кладбищу в Хатиодзи.

— Пожалуйста, хватит молоть ерунду, тем более среди ночи.

— Не нравится мне твое агентство… Моэко, ты теряешь друга!

Щелк!

Нью-Йорк, я прилетела в Нью-Йорк. Так ли это? Ты можешь сказать об этом с уверенностью? Что же происходит в этом мире, я должна заглянуть туда и спросить обо всем, о чем они думают. Но не сейчас. Вон идет фотограф.

— Я хотела бы просить вас о фотосессии.

А, вот я и сказала это. У него скучающий вид. Интересно, он всегда такой? Действительно ли мой мир выбрал именно его? В любом случае он ничего об этом не знает. Мой вопрос его смутил. Но я ничего не знаю, на самом деле я не знаю, смутился он или нет.

Возможно, он намерен проверить, кто я.

Проверяет.

Ты меня проверяешь?

Ну и что мне делать? Может быть, следует рассказать ему все… все о мире, что таится у меня в голове… сказать ему, что он избран?

— Так вы действительно хотите фотографировать меня? О, опять! Какой у него скучающий вид! Вероятно, это его нормальное состояние. У него всегда такой вид… да ладно, бросьте! Хватит этих пошлых штучек. Прошли времена, когда мужчина мог напускать на себя разочарованный вид и пользоваться этим, все это закончилось, когда на улицы Лондона вышел Джек Потрошитель. Если хотите знать, так это именно он, Джек Потрошитель, все изменил, да-да, Джек Потрошитель.

Но разве я называла ему свое имя? Кажется, называла… да, определенно называла, когда звонила ему.

— Так это вы звонили мне вчера?

Не говори ничего, что доступно чувствам, ну же!

Ох, рассмешил! Нет, мне действительно смешно. Это напомнило мне фотографию из журнала «Best-select», которую отметил мой сказочный мир. Там был изображен русский тюремный надзиратель, который, смеясь, ломал пальцы заключенного. Под фотографией имелся комментарий японского писателя, у которого лицо все обвисло, как козье вымя: «Это смех палача, который и означает настоящую пытку».

Я едва успокоилась.

— Значит, после этого вы сразу же сели на самолет?

Именно. Точнее не скажешь. Теперь припоминаю: я звонила из салона первого класса «Сакура» в Нарита, проверить, на месте ли ты.

— Видите ли, проблема в том, что я не взял с собою фотоаппарата.

Что? Что он там говорит? Я не расслышала, что там с твоим фотоаппаратом? Я уверена, что ты единственный, кто мог бы меня сфотографировать, но почему? Ты должен знать об этом лучше, чем кто-либо другой.

— Вы по делам прилетели в Нью-Йорк?

Ах, не стоит так уж стараться, я прекрасно вижу, что ты хочешь прикинуться простачком, но, если ты начнешь переигрывать, я знаю одну проницательную девушку, которая живо поднимет тебя на смех.

— Я прилетела только из-за этого…

Я бы приговорила тебя к смертной казни.

— Я не совсем понимаю.

Да, было бы неплохо убить тебя.

— Но я вас не знаю.

Но нельзя же быть знакомыми вечно.

— Но я здесь.

Да, сейчас ты начнешь разглядывать меня, ну посмотри еще, я близорука, так что мне можно смотреть прямо в глаза, и это не будет меня особенно смущать.

— Чем вы занимаетесь?

У меня нет выбора, я расскажу тебе о том, что происходит в моей голове.

— Я актриса.

Все это произошло в воображаемом мире, погоди, я расскажу тебе… Это случилось, когда я поехала с отцом на этот остров, что на юге… как же он назывался? Там папа впервые встретился с мамой и ее отцом, это было до войны, значит, это точно был один из островов, которые оккупировала японская армия… может быть, Новая Гвинея? Или Минданао, или же какой-нибудь другой остров у берегов Филиппин, но в любом случае прошло уже больше десяти лет, так что пускай будет Новая Гвинея или Минданао. Там не было никакой туристической инфраструктуры… Мама не поехала с нами, не помню почему…

Нет, во всяком случае я уверена, что это был не Таити.

— Вы забронировали себе номер?

Ну так вот, и на этом южном острове…

— Вы знаете историю про гнома с южного острова?

— Как? Историю про гнома? Ну да. Хочешь, расскажу?

— Хорошо, а что, если нам позавтракать вместе? Проклятье, спагетти… Ну ладно, сойдет. Я прощаю тебя, но если шоколадный мусс окажется дрянью, то это будет совсем паршиво.

— Если желаете остановиться в этом же отеле, я закажу для вас номер. Итак, вы, значит, актриса? В каких же картинах вы снимались?

На южном острове живет отвратительный гном.

— Пока только в двух, и это были роли второго плана. Сначала в «Огнях гавани», это ремейк одного европейского фильма, а потом в «Ночи перед революцией». Речь идет о пролетарской революции в начале эпохи Тайсё, окончившейся полным крахом.

Этот гном нападает на людей во сне… Я лежала рядом с отцом и смотрела на вращавшийся вентилятор, который издавал такой странный звук… только оборотень может знать, когда я уснула. Этот гном поначалу выглядел не совсем как гном, скорее он походил на воздушный шарик; он совсем не был похож на карлика, но я поняла, что это он: у него было раздутое лицо, глубоко посаженные глаза, которые светились в ночи, словно планктон на дельфиньей коже… а разглядев его глаза, я увидела и рот… его лицо давало представление обо всем его теле, он был похож на образчик современного искусства — склеили вместе несколько наполовину спущенных резиновых воздушных шаров, и лишь лицо оставалось чуть более подкачанным, так что я почти сразу поняла, что это был точно сон, пляж был совсем рядом, за стеной нашего бунгало, и, вероятно, шум волн прорывался в мой сон… этот карлик стоял на песке, освещенный ярким полуденным светом.

Он смеялся, его глаза превратились в узкие щелочки наподобие лунных серпов, уголки рта искривились… это улыбающееся лицо на залитом солнцем пляже напомнило мне столько всего, с чем я уже успела познакомиться в своей жизни… Морской берег в полдень — кажется, это было в Испании… во всяком случае, точно где-то в Южной Европе, мы отправились туда на каникулы и жарили на пляже мясо…

Коста- Брава?

На берегу был гостиничный комплекс, нет, то был не курорт для миллиардеров, да и не похоже на те места, где любят строить свои летние виллы знаменитости из среднего класса… два дома отдыха, большое апельсиновое дерево, на котором, как говорили, однажды удавился какой-то знаменитый грабитель, иезуитская церковь с недостеленной кровлей, семь или восемь двухзвездочных отелей, ресторан под соломенной крышей, в котором подавали только дары моря, кафе, где продавались приторные пирожные, а эспрессо почти весь состоял из кофейной гущи — вот и все, что было в том курортном местечке… так что берег, на котором я увидела смеющегося карлика, служил пристанищем для преступников, детей и стариков.

Но во сне я не выступала на сцене.

Старики играли в салонные игры, дети постоянно ссорились, преступники обдумывали свои будущие дела, так что поначалу карлик оставался в стороне… так бывает всегда с теми, кто отличается от остальных.

Потом, когда солнце на мгновение спряталось в облаках, наружу вылились ненависть и месть, и словно карлик подал какой-то сигнал, все — старики, дети и злодеи — бросились друг на друга и стали убивать. Я всегда, с самого детства боялась жестоких сновидений, но на этот раз, несомненно, благодаря этому гному я стала кое-что понимать.

Все было прекрасно.

— Погоди-ка… да, что-то такое припоминаю, я уже слышал о тебе.

И тем не менее никто не знает обо мне.

Я впервые рассказываю кому-то о своем воображаемом мире… карлик сказал мне: «А теперь я иду к тебе», — я закричала и заплакала, я испугалась, и, думаю, именно в тот момент проснулась… отец укачивал меня и говорил: «Моэко, Моэко, приди в себя, что случилось?» Я увидела своего отца, но карлик не пропал, он был где-то рядом, он запечатлелся в моем мозгу… «Подумай хорошенько, — говорил он, — с самого твоего детства тебя окружали люди, которых ты считала хорошими, а они всегда были злыми».

И он был прав, этот карлик.

— Мне рассказала о тебе одна актриса, Рэйко Саито. Ты знакома с ней? Ей уже семьдесят, но она превосходная актриса. Она говорила, что из всех молодых актеров единственная, у кого есть талант, — это ты.

Рэйко-сан, когда-то давно, на студии Кинута она ткнула острием своего зонтика в глаз одному американскому солдату, который вздумал дразнить ее. Мне не нравится такой типаж…

— На мой счет часто ошибаются.

Странный он какой-то, этот фотограф, верно, у него такое амплуа — все время быть странным… Я ненавижу, когда на мой счет ошибаются, но прежде всего я ненавижу, когда кто-то думает, что может меня понять.

Но я, даже если и напугана, никогда не буду тыкать концом зонта человеку в глаз, я все растворяю, даже ненависть… все растворяется у меня в голове, но он говорил мне не об этом… то, о чем шла речь, осталось у меня в голове, а вернее, где-то позади ушей, словно идеально прорисованный пейзаж, линия морского берега с бьющим в глаза полуденным солнцем, апельсиновое дерево, тихие пустынные улочки… но они не всегда были такими, ведь когда-то в этом третьеразрядном курортном городишке жили люди, но что-то произошло… что? Эпидемия или бойня, которую устроили вражеские войска? А быть может, просто рядом закрылась угольная шахта или что-нибудь такое… ну, в общем, что-то заставило людей покинуть эти места.

Однако в реальной жизни я терпеть не могла пустынных пейзажей, в своем воображении всегда населяла их людьми, словно те, кто увлекается игрушечными железными дорогами и расставляет повсюду фигурки начальника вокзала, носильщиков и пассажиров… вот и я была похожа на такого любителя… так получалось не нарочно (ибо я отлично помнила то, что говорил мне карлик, а все эти ужасные сцены насилия все время повторялись в моей голове и становились только страшнее), но все эти люди в моем воображаемом мире отличались добродетелью, это были такие люди, которые могли бы откровенно сказать о себе: я беден, но веду честную жизнь; они не причиняли друг другу зла, они ненавидели жестокость, они не обладали никакими талантами, были неспособны произнести что-нибудь смешное, однако я решила, что курортик с таким населением убережет меня от ошибочных шагов — в те редкие случаи, когда курю траву или принимаю наркотики, я ощущаю, как меня встряхивает какая-то могучая сила.

Подобное случается и в моменты полного нервного истощения — я вдруг становлюсь подозрительной до такой степени, что сама себе удивляюсь: например, говорю себе: «Вот этот стилист, что так пристально смотрит на меня, верно, послан, чтобы загнать меня в какую-нибудь ловушку, он меня не любит». Подозрение мое становится все сильнее и сильнее, внутри меня образуется какой-то параноидальный сгусток, что-то вроде концентрированной реальности, и в такие моменты, если бы этот стилист умер с перерезанным горлом у меня на глазах, это доставило бы мне удовольствие… конечно, я понимаю, что нельзя допускать такие мысли… ведь подобное желание что-то значит…

В моем мире, что таится у меня в голове за ушами, жители этого грустного городка ведут такую скромную и честную жизнь, какую только могу себе вообразить, я считала, что они оградят меня, помогут мне отогнать желание видеть того стилиста с перерезанным горлом… но это так скучно…

— Ах вот как? Но это так, я оставил свой фотоаппарат дома. Я могу снять тебя в Японии, только надо будет улучить момент… было бы неплохо запечатлеть тебя во время работы. У тебя есть что-нибудь на примете?

Зло притягивает меня, но когда я в растерянности, все приобретает смысл.

— Да, есть. В этом году я буду сниматься. На этот раз у меня главная роль. Съемки в Канадзава.

Я искала беспричинное зло, зло, лишенное всякого смысла, и если бы я нашла его, в моем мире родился бы герой, а я стала бы в сто тысяч раз красивее, чем сейчас.

Я искала этого героя двадцать четыре года.

И вот наконец нашла.

— Ладно, тогда я сделаю снимки здесь… но скажи, почему ты выбрала именно меня?

Мне нравятся твои фотографии с офицерами южновьетнамской армии, которые держат в руках куски человеческой плоти.

— Потому что мне очень нравятся твои работы.

Та из них, на которой запечатлен улыбающийся офицер, который держит за волосы труп вьетконговца, развороченный взрывом гранаты.

— Мне приятно слышать это… Я постараюсь исполнить твой портрет в том же стиле, насколько это будет возможно.

Этот офицер представляется для меня воплощением того самого беспричинного зла, а труп, разорванный от груди, выглядит так, будто это плюшевый медвежонок.

— На самом деле мне кажется, что это самое главное в фотографии.

Этот плюшевый вьетконговец и беззаботный офицер поселились в моем городке и стали кем-то вроде почетных граждан.

— Я стараюсь не думать о том, кто находится передо мной, я заставляю себя не думать о том, что я фотографирую. Ты знаешь, я не люблю говорить на эту тему… но я был во Вьетнаме.

Да, конечно, я в курсе.

— Возможно, твое поколение никогда не слышало о том, что была такая война, а я вот был там.

Твоя жизнь сводится к ней.

— И я полагаю, что мой военный опыт сильно повлиял на то, что я делаю сейчас.

То, что ты делаешь сейчас, — дерьмо, размазанное на листе фотобумаги.

— А знаешь, идея с твоим портретом мне нравится все больше и больше.

Но смотри — надо, чтобы фотографии удались.

Я спросил Моэко, забронировала ли она себе номер. Она оставила свои два чемодана на попечение консьержа и, судя по всему, еще не решила вопрос с жильем.

Потом она спросила:

— Вы знаете историю про гнома с южного острова?

— Что? Историю про гнома? — переспросил я, но она уже отвернулась и ничего не ответила. Я, значит, думаю о том, где она будет жить, а ей вроде бы наплевать. Говорит о какой-то ерунде. Что это еще за гном с южного острова?

Я засомневался: выглядела она действительно странно, но когда я взглянул на ее профиль, то от моих сомнений не осталось и следа. Моэко Хомма напоминала чрезвычайно искусно сделанную куклу из стекловолокна. Один резкий вопрос: «Гном с южного острова? Что это еще такое?» — и она уже готова уйти.

— Гм, может быть, начнем с того, что позавтракаем вместе? Приближался полдень, и я пригласил ее в соседний итальянский ресторан.

Съев равиоли, салат и шоколадный мусс, она не проронила ни одного замечания.

— Если вы не против, чтобы остановиться в моем отеле, я сниму для вас номер. Так вы, значит, актриса? В каких же фильмах вы играли?

По ее манере одеваться да и вообще по всему ее виду было ясно, что она необычная девушка. Даже за столом ее жесты подчинялись некоему ритму… это было что-то невыразимое. Легкое движение, словно мановение рук дирижера, — и этого уже достаточно, чтобы вернуть вам хорошее настроение. Хотя это еще не означало, что она действительно актриса.

— Пока только в двух, и это были роли второго плана. Сначала в «Огнях гавани», это ремейк одного европейского фильма, а потом в «Ночи перед революцией». Речь идет о пролетарской революции в начале эпохи Тайсё, окончившейся полным крахом.

Мне показалось, что я слышал уже это выражение: «пролетарская революция». От него повеяло чем-то родным. И вдруг я вспомнил фильм «Огни гавани». С японским кинематографом я был мало знаком, но этот фильм я как-то, маясь от субботнего безделья, посмотрел. Сюжета я почти не помнил. Обычная история любви портовой девчонки и моряка с броненосца… Моэко Хомма смотрела на меня исподлобья и улыбалась так, будто читала мои мысли. От ее улыбки меня пробрал морозец. Теперь я вспомнил: она играла официантку из портового бара, где и происходило действие картины. Этакую юную и невинную барышню, которая ждет возвращения своего возлюбленного, и каждый раз, когда ее пытаются убедить, что он обманет, она качает головой, опустив глаза долу. В сцене, когда друг наконец-то возвращается после длительной разлуки, у нее на лице появляется такая же улыбка, что и сейчас.

Я не знаю, приподнимала ли она уголки рта или же у нее подрагивали мышцы лица — да и она сама вряд ли могла сказать, что это такое, — но улыбка ее длилась лишь мгновение, как вспышка или взмах ресниц.

Однако, чтобы заметить это, не нужно было особо пристально вглядываться в ее лицо — улыбка ее била в глаза, заставляя человека вздрогнуть, словно от брошенного предмета.

— Погоди-ка… да, что-то такое припоминаю, я уже слышал о тебе.

Мне не хотелось говорить ей, что я видел ее в «Огнях гавани». Уж не знаю отчего, но мне показалось, что девушка хочет посмеяться надо мной. Вместо этого я произнес:

— Мне рассказала о тебе одна актриса, Рэйко Саито. Ты знакома с ней? Ей уже семьдесят, но она превосходная актриса. Она говорила, что из всех молодых актеров единственная, у кого есть талант, — это ты.

И это была правда. Однако где-то в глубине души я никак не мог связать имя Моэко Хомма с той юной актрисой, которую расхваливала Рэйко Саито. — На мой счет часто ошибаются.

С этими словами Моэко Хомма вынула ложечку из шоколадного мусса, положила ее на стол рядом с тарелкой и чуть отвернула голову. Если принять за «ноль» ее нормальное состояние, то знаком «плюс» можно было бы обозначить легкую улыбку, а «минусом» — когда она слегка отворачивалась. Это не означало, что она не любила дешевых комплиментов или не замечала лести, скорее этим она хотела сказать: «И особенно не стоит говорить мне о том, что там обо мне болтают».

Я почувствовал себя сбитым с толку.

— Ах вот как? Но это так, я оставил свой фотоаппарат дома. Я могу снять тебя в Японии, только надо будет улучить момент… было бы неплохо запечатлеть тебя во время работы. У тебя есть что-нибудь на примете?

— Да, есть. В этом году я буду сниматься. На этот раз у меня главная роль. Съемки в Канадзава.

— Ладно, тогда я сделаю снимки здесь… но скажи, почему ты выбрала именно меня?

Что-то рвалось заполнить черную дыру внутри меня.

— Потому что мне очень нравятся твои работы.

Ничто не в состоянии уничтожить черную дыру, что поселилась в тебе на полях сражений. Эта бездна сама поглотит все, как сказал Клаус Катцерманн. Я был согласен с ним на все сто.

— Мне приятно слышать это… Я постараюсь исполнить твой портрет в том же стиле, насколько это будет возможно. На самом деле мне кажется, что это самое главное в фотографии. Я стараюсь не думать о том, кто находится передо мной, я заставляю себя не думать о том, что я фотографирую. Ты знаешь, я не люблю говорить на эту тему… но я был во Вьетнаме. Возможно, твое поколение никогда не слышало о том, что была такая война, а я вот был там. И я полагаю, что мой военный опыт сильно повлиял на то, что я делаю сейчас. А знаешь, идея с твоим портретом мне нравится все больше и больше.

Я почувствовал, что мой голос зазвучал неприятно. Моэко Хомма попала в поле притяжения моей черной дыры. Знаки сменились, то есть изменилось выражение ее лица… и оно навечно осталось внутри меня.

Такое было со мной впервые.

Потом мы вернулись в отель, и Моэко Хомма поднялась в свой номер. Она сказала, что хотела бы немного отдохнуть, а я тем временем отправился к консьержу и заказал два места на вечерний мюзикл.

Затем я вышел пройтись в Центральный парк. Всякий раз, когда на пути мне попадался молодой негр, я вспоминал военную базу Дананг, а если навстречу шел белый, я слышал рев винтов почтовых самолетов в аэропорту Таншоннют.

Мое душевное равновесие полетело к черту. И тем не менее, гуляя в парке, глядя на низкие облака — предвестники скорого снега, — я, к своему удивлению, ощущал накатывающие волны радости.

Потом я зашел в кафетерий и выпил там пива.

Вкус этого пива не сильно отличался от того, что я пробовал в Сайгоне после возвращения с передовой.

Вечером мы с Моэко посмотрели мюзикл в стиле танго, а после я пригласил ее в ресторан у Бруклинского моста, откуда открывался вид на весь Манхэттен.

Мы выпили целую бутылку «Клико», и Моэко развезло. Кажется, мы много о чем успели поговорить, но о чем точно — не помню. Ничто не смогло бы нас остановить.

Сценарий никакой.

Несколько реплик, от которых возникает впечатление, будто сидишь неподвижно и пялишься на протухшую рыбину на залитой полуденным июньским солнцем кухне. И что же я должна тут делать?

«Не уходите!»

«Умоляю!»

«Не уводите его!»

Вот что я должна произнести, обращаясь к полицейскому, который арестовал моего возлюбленного. После этого я должна броситься к нему и выкрикнуть следующее:

«Подожди!»

«Я помогу тебе!»

«Я спасу тебя!»

Действие происходит в 1937 году. Старая история, мелодрама, однако в самом начале съемок продюсер объявил нам: «Это социалистическая картина!» А режиссер то и дело повторял: «Эта работа является определяющей как для вас, так и для меня; и вы, и я — все мы одинаково рискуем». Я играю служанку в кафе, внешне сдержанную, но при этом очень сильную внутри, которая становится кумиром социалистического движения.

Что это значит: «сильная внутри»? Я задала этот вопрос режиссеру, на что этот старичок посоветовал мне подумать об этом самой. Я подумала и решила, что «быть сильной внутри» должно означать решимость.

Я начала играть, исходя именно из такой предпосылки, и дело пошло. Я выкрикнула свою первую фразу «Не уходите!» так громко, что раздалось даже что-то вроде эха; «Подожди!» звучало не как призыв, а было произнесено тихим, исполненным слез голосом так, словно я пыталась убедить саму себя; «Я помогу тебе!» я произнесла, думая о том, как действительно помочь моему возлюбленному; последнюю же фразу «Я спасу тебя!» я прокричала, будто бы эти слова сами вырывались у меня из горла, в них слышалась безнадежность, словно я знала, что в конце концов никак не смогу помочь ему выбраться на свободу.

Мне говорят, что я играю спонтанно, но это не так. Спонтанны только дети, а я, выходя на сцену, играю инстинктивно… хотя, если бы я доверялась только этому методу, то мои роли не отличались бы одна от другой… Когда я получаю сценарий, я прочитываю его весь внимательно и без эмоций, даже эти реплики, что воняют тухлой рыбой… мне надо сделать из этого что-то достойное, и тогда я произношу их перед зеркалом десятки, сотни раз… существует несколько сотен способов произнести даже такую простую фразу, как «Я люблю тебя», и притом с разным выражением на лице… я произношу все реплики и трачу на это ужасно много времени, однако не успокаиваюсь, пока не найду лучший способ… на некоторые фразы у меня уходит вся ночь… случается, что и из ста вариантов не подходит ни один… это как собирать паззлы… и от величия до убожества один шаг.

А то вдруг натолкнешься на несколько гениальных строк — умри, лучше не скажешь, — и в такие мгновения мне кажется, будто подул благоуханный и прохладный ветерок, и у меня кружится голова, и вот я уже не сижу перед зеркалом, я становлюсь все легче, легче и лечу в облаках, еще выше, чем после магических грибов с острова Бали… и это уже не фразы, которые я произношу, напрягая голосовые связки и мышцы лица, нет, это нечто, пришедшее ко мне с другой стороны, со скоростью света пронзающее все мое существо, проникающее в мои внутренности и тотчас же исчезающее, доводящее меня до изнеможения… это не придуманное мною, но то, что я призвала к себе…

Кария видит в этом мою колдовскую сущность; в наших с ним разговорах эта тема появилась очень быстро; не прошло и года, как мы познакомились, а он уже бежит от меня. Где же это случилось? В Нью-Йорке или в Риме? Я перестала сдерживаться, я плакала и кричала: «Я убью твоего сына, вот увидишь!», а он замахнулся, словно собираясь ударить… а потом вдруг погрустнел и опустил руку… он был неправ, я постоянно говорю ему об этом, но он не понимает и отвечает испуганно: «Моэко, все, что ты говоришь, отдает черной магией»… мне становится тоскливо от таких слов, потому что это не так… все, что я хочу, так это жить, как в фильме «Ночной портье», только наши страдания были бы еще более красочными, чем у Шарлотты Рэмплинг и Дирка Богарда… а этот человек, способный фотографировать разорванные пополам трупы, словно плюшевых мишек, не смущаясь, приклеивает фото своего сына на обратную сторону паспорта, хотя даже Уильям Блейк говорит об этом… о смелости задушить ребенка в колыбели… но этот мужчина, которому я прощаю все, он ничего не понимает…

И это уже трагедия.

Хотя, если дела пойдут еще хуже, трагедия, возможно, превратится в комедию.

«Ты играла как королева, даже мороз по коже пробегал!» Я постоянно слышу подобные фальшивые комплименты от ассистентов режиссера, и вот еще один… не знаю, как его зовут… подошел ко мне, чтобы снять наручники, в которых я сидела перед камерой… его руки тряслись, он не смел поднять на меня глаз… «Спасибо большое», — ответила я. Если бы он мог перевести мои слова, как у мультяшного Дораэмона, он бы понял, что я на самом деле имела в виду: «Я хочу, чтоб тебя размазало в лепешку, начиная от груди»… вот что я хотела ему сказать.

Вот я выхожу на берег моря, раздвигая толпу поклонников, Кария ждет меня со своей зеркальной камерой, он зажег огонь в железной бочке и теперь мило болтает с местными старухами… почему ему нужно шутить с этими бабами? Почему его смелости никогда не хватает на большее? Хочу, чтобы он относился ко всему, что вне меня, так же, как Гиммлер относился к евреям.

«Что это такое, ты, идиот?!» — закричала я, едва заметив его… но на самом деле я со стоном упала ему на руки, а он удивился: «Что ты пыталась этим сказать, дурочка?» Какой кретин… если бы он был Дирком Богардом, он бы задрал мне юбку и стал бы тискать мне задницу на глазах этих старух, рыбаков и поклонников, что толпились вокруг… я хотела бы, чтоб у него достало сил сделать подобное, да и мне понравилось бы быть такой женщиной.

— Все на нас смотрят, — произнес мой идиот, старый военный фотограф, пока я, повиснув у него на шее, старалась засунуть кончик своего языка ему в ухо.

— А те, кто интересуется чужой личной жизнью, — просто подонки, — отвечала я.

Это выражение я услышала от самого Кария в день нашего знакомства, когда мы пили «Вдову Клико»… я напилась и стала немного развязной.

— …Там я видел столько человеческих тел, превратившихся в бесформенную массу… и теперь, когда я вижу ночные огни Манхэттена, ем эскалоп и салат из артишоков, а рояль наигрывает мелодии моей юности, я не могу понять, где же я нахожусь… видишь ли, я знаю, что человек может в одно мгновение превратиться в застывшее тело только из-за того, что в него попал заостренный кусочек металла… меньше, чем монетка в двадцать пять центов… превратиться в нечто, что нельзя назвать человеком… ну, как сказать… в труп. Труп выражает собой непреложность — он есть, и больше не будет ничего. Так вот и я, если хочу сделать идеальный снимок, я должен быть таким же непреложным; когда я навожу объектив на распростертого ребенка с обожженной спиной, мое сердце должно быть абсолютно спокойным… Когда я вернулся в Японию, ты знаешь, здесь, в журналах или по телевизору можно увидеть репортажи о свадьбах или разводах знаменитых артистов… и я сказал себе: «А, ну да, конечно, если так, то мир гораздо безобразнее и печальнее, чем война». Тебе так не кажется? Конечно, нехорошо говорить такие вещи, но мертвецы на поле боя выглядели куда более живыми, чем все это… в любом случае те, кто увлекается чужой личной жизнью, просто подонки. На войне, по крайней мере, ты это можешь прочувствовать…

Мне нравилось, когда он говорил так, и его профиль казался мне более изысканным, чем все огни ночного Манхэттена.

— …На фронте мы были в безопасности. Конечно, существовал риск получить пулю по ошибке, потому что мы носили ту же форму, что и американские солдаты, но если мы попадали в плен, то могли не опасаться казни. Многие даже специально стремились попасть в плен к вьетконговцам, так как это означало единственную возможность запечатлеть на пленку жизнь вражеских солдат. А вот в Камбодже все было по-другому. Многие фотографы и журналисты были казнены «красными кхмерами»… известен случай с Итинодзе… говорят, его расстреляли в Ангкор-Ват. Я ездил раз в Камбоджу и едва не остался там навечно. Я потерял свой батальон и уже думал, что мне пришел конец… Мы попали в заварушку у самой границы. Неподалеку от района Дананг нас окружили кхмеры. Разрывы минометных снарядов ложились все ближе и ближе, и я понял, что это конец. Корреспондент, потерявший своих, обречен… Но только лишь я подумал об этом, стрельба вдруг прекратилась, словно цепочка окружавших нас врагов неожиданно распалась. Я и сейчас не могу сказать, отчего так вышло… а тогда я не стал долго рассуждать и воспользовался затишьем, чтобы улизнуть. Я хотел выйти из зоны боев, и два дня и две ночи продирался сквозь джунгли. Я не страдал от голода, так как у меня был с собой запас еды, но я совсем потерял самообладание, так как постоянно думал о том, что если я попаду в плен к «красным кхмерам», то меня будут пытать и в конце концов расстреляют. Я думал только об одном: бежать. Говорят, что в таком состоянии забываешь об усталости. Но если ты переходишь некий допустимый предел, то все меняется с точностью до наоборот: мысли еще больше усиливают утомление. Я был вымотан до последнего, готов был сдаться, и тут я вышел на поляну, всю заросшую дикими орхидеями. Их корни свешивались с деревьев, словно лианы. Обычно можно увидеть лишь пару-тройку цветков, но там их было огромное количество — цветы покрывали даже заболоченную землю. Такого я больше никогда не видел… иногда мне кажется, что это был сон, но я очень хорошо помню каждый цветок, помню их цвет и запах.

Когда я встретил тебя, ты мне напомнила эти орхидеи… мне показалось, что ты похожа на одну из них.

Сейчас Кария готовит свой «Никон F501», оснащенный устройством для скоростной съемки… Кошмарный тип… интересно, неужели все мужчины такие? Только что он попросил гримершу припорошить мои волосы снегом… эта девица года на два постарше меня, она молода и у нее такое обыкновенное лицо… однако это не мешает ей благоухать духами «Пуазон»… какие у нее развратные губы! Вот застрекотал мотор, и Кария сразу изменился… куда же делся тот человек, который говорил мне, что я похожа на орхидею? Он сказал мне сесть в тень перевернутой лодки, разжег огонь рядом со мной, чтобы иметь возможность сфотографировать меня в его красноватом свете, а не при искусственном освещении… это ничем не отличается от того провонявшего тухлой рыбой фильма — там тоже режиссер велел зажечь огонь вместо софитов… темное море в Канадзава, фейерверк, опрокинутая лодка, огонь… какая дурацкая смесь… Я знала одну девушку, которая очень любила класть клубничное варенье в суп с лапшой… так вот, даже у нее вкус был лучше, чем у этих… ну почему Кария не хочет сказать мне прямо? Если он спал с этой гримершей, отчего ему не сказать мне об этом… мне стало бы лучше. Он бросил ей: «Эй, убери-ка снег с ее волос». По тону его голоса я сразу же почувствовала, что между ними что-то есть, есть что-то общее у мужчины и женщины, которые вместе вытворяли грязные штуки… эй, убери-ка снег с ее волос!., как естественно это у него вышло! В его голосе не было ничего принудительного, он звучал не грубо, но и не слишком нежно… ясно, что так не обращаются к женщине, с которой ты уже пять или шесть лет, так можно говорить только с той, с кем переспал два-три раза… «Будем более естественными, но ситуация действительно сложная, к тому же связь фотографа и гримерши — это довольно-таки пошлая вещь… как же теперь быть? В любом случае на съемках будем вести себя словно ничего не произошло, словно между нами ничего нет, а главное, надо быть поосторожнее с Моэко, у нее нюх на такие вещи, да-да!»

Но тут-то как раз и ошибочка вышла!

Никто не может меня обмануть.

Я даже могу представить, как они были вместе, Кария и эта тщедушная гримерша… должно быть, она окончила какой-нибудь ничтожный провинциальный университет, пару раз переспала с девушками… они даже не погасили свет и сразу сплелись в какой-нибудь отвратительной позе… от такого соития рождается иллюзия близости между мужчиной и женщиной, видимость какого-то странного отношения, где другого воспринимаешь только поверхностью кожи, и чтобы говорить как и раньше, он должен вспомнить ее белый зад вплоть до мельчайших деталей.

— Моэко, улыбнись, — говорит Кария.

Я тотчас же изображаю такую улыбку, что старики, поклонники и местные рыбаки, что окружают нас, одновременно испускают вздох и замолкают. Улыбка моя царит над простором зимнего Японского моря, это вышло у меня на удивление легко.

И мне приходит в голову идея.

Как-то раз, окончив фотосессию на берегу, мы отправились отдохнуть в японский отель неподалеку от горячих источников… казалось, что это заведение блюдет свои традиции уже лет восемьсот… Кария проснулся и захотел выпить охлажденного саке, что оставалось на донышке кувшина. После работы, угощения, любви и легкого сна стаканчик холодного вина прекрасно дополняет эту последовательность, это говорит в пользу Тосимити Кария… но чтобы разбудить его по-настоящему, нужна добрая порция хладнокровия и страха… я тихо подошла к нему с кремом для бритья в левой руке и намазала этим кремом его щеки и шею.

— Вы попали в засаду! Это «Спешл форс»! Не двигайся, не то я перережу тебе горло!

У Кария вид был скорее печальный, чем напуганный… он хотел уйти от меня, бежать, уже несколько месяцев он все объяснял мне, что должен уехать в Сингапур, чтобы отправиться туда, он собирался все бросить… когда он говорил «все», то имелось в виду действительно все: фотография, работа, семья и даже я… казалось, ему хочется поселиться в том приморском городишке, что таится в глубине моей головы, о котором я так много ему рассказывала.

Усталый вид у него.

— Если ты будешь плохо выбрит, то оцарапаешь мне кожу.

— А, гм, хорошо… — произнес он, бросив на меня испуганный взгляд.

«Так жаль, что ты уезжаешь в Сингапур… неужели ничего нельзя поделать, чтобы ты изменил свое решение?» Кария хочет стать кули в сингапурских трущобах, таскать тропические фрукты дурианы, ловить рыбу на затерянных маленьких островках, где живут одни малайцы, как в «Рэмбо-3» заниматься реставрацией католических храмов… слушая его, можно поверить, что только через все это он сможет поселиться у меня в голове.

— Расскажи про орхидеи.

Я стараюсь, чтобы голос мой звучал нежно.

— Да я тебе сто раз рассказывал.

Он говорит так, как я и ожидала, но в таких спорах я всегда оставляю последнее слово за собой… я на миг задумалась о самом что ни на есть печальном и разразилась слезами.

— Я знаю… ты собираешься в Сингапур… это решено? — произнесла я, захлебываясь от рыданий, бросив бритву на тарелку, где лежал разгрызенный крабовый панцирь.

Увидев, что я отняла руку с бритвой, Кария вздохнул с облегчением. Он принимает меня за опасную женщину, которой в любой момент может ударить в голову и сподвигнуть ее на такие детские выходки, как рыдания, крики, разрывание на себе рубашки, и все ради того, чтобы не дать ему вернуться к своим жене и сыну, ждущим его… которую может охватить приступ безумия, отчего последует предложение умереть вместе или попытка задушить его руками или же подушкой.

Он ошибается.

— Ну хорошо, давай расскажу тебе про орхидеи.

Он думает, что проявления моих эмоций столь же спонтанны, как и моя игра на сцене, но это не так, все, что я делаю, я тщательно продумываю.

— Я находился на границе района Дананг, окруженный «красными кхмерами». В отличие от вьетнамской кампании, в Камбодже захваченных в плен иностранных журналистов казнили, так что я волновался гораздо сильнее, чем на вьетнамском фронте… потом начался минометный обстрел, и я подумал, что моя песенка спета… в ту же минуту — я так и не могу понять, отчего это произошло, — кхмеры разомкнули кольцо окружения, и мне удалось выскользнуть… я потерял свой батальон и два дня и две ночи бродил по джунглям.

Я всегда слушаю одну и ту же историю, ничем не отличающуюся от историй, что рассказывают чтецы, благодаря ей нам удается преодолеть критические ситуации, Кария рассказывает медленно, с выражением отвращения, не глядя на меня… он играет очень бедно, без излишеств.

— И вдруг я оказался на поляне, заросшей дикими орхидеями. Теперь мне иногда кажется, что это была галлюцинация, но, как бы то ни было, я увидел настоящий ковер из огромных орхидей.

А сейчас скажу я:

— Они похожи на меня?

Я произношу эти слова, стараясь, чтобы в моих глазах стояло побольше слез, Кария кивает, на самом деле его игра еще более инстинктивна, чем моя: его реакция меняется каждый раз, этой ночью он улыбается, уголки его рта чуть-чуть приподняты.

— Гм, белые и красные цветы, смешиваясь, давали розовый тон невообразимого оттенка, а как они пахли! Всякий раз, когда вижу тебя, я тотчас же вспоминаю те орхидеи с камбоджийского фронта.

Далее обычно следуют объятия и любовь… но не сегодня.

— Моэко, я думаю, ты можешь понять…

Голос его изменился, он больше не ласкает меня, а проникает глубоко в мое существо.

— Мне надо в Сингапур… я не считаю, что действительно опустился так низко, как когда-то, но я потерял какую-то частицу себя по сравнению с тем временем, когда я был военным корреспондентом… в предместьях Сингапура я надеюсь вновь обрести те ощущения, я буду возить фрукты или ловить рыбу на забытых богом островах или даже реставрировать старые храмы, буду фотографировать людей, что живут там… Я верю, что твой фильм принесет тебе успех, которого ты так ждешь, а когда ты достигнешь самой вершины, приезжай ко мне в Сингапур, и там, обещаю, я сделаю твой лучший снимок, снимок, который еще никому не удавалось сделать.

Лучший снимок…

Именно тогда я впервые услышала эту фразу, которой до этого не было в сценарии… мне так хочется, чтобы он сделал этот снимок… единственная актриса, которую я уважала, мертва, болезнь свела ее в могилу, а в последний момент своей жизни эта женщина сфотографировала сама себя поляроидом с автоматическим спуском… она нашла бумажный носовой платок, разорвала его в клочки, собрала в горсть, подбросила в воздух и в тот же момент нажала на спуск фотоаппарата… однажды мой знакомый продюсер показал мне эту фотографию, и первый раз в своей жизни я почувствовала, как из глубин моего тела поднимается дрожь… я узнала, что такое настоящий мороз по коже, казалось, что холод пробежал не только по поверхности, но и по внутренностям… вот что я почувствовала, когда увидела тот снимок… если и существует нечто, что можно назвать актерской игрой, то все это заключалось в той фотографии, то была последняя, крайняя степень совершенства… я позавидовала ей до смерти.

Но тот фотограф, что должен сделать мой снимок, будет жить в моей голове, и пусть беспричинная злоба последует за ним, пусть она живет в нем, лишенная какого бы то ни было смысла.

Не это ли Кария собирается искать в Сингапуре? — Да, да, сделай, сделай же такой снимок! Рыдая, я повторяла эту фразу снова и снова.

— На нас все смотрят!

Невозможно придумать более глупой фразы. Это случилось, когда съемки уже закончились и Моэко, пробившись сквозь толпу, подбежала и бросилась мне на шею. Действительно все смотрели на нас. Разве что какая-то пожилая женщина, которая привела своего внука взглянуть на известную актрису, заслонила ему ладонью глаза. А все остальные и впрямь смотрели: и рыбаки, и фанаты, и съемочная бригада.

— Те, кто интересуется чужой жизнью, — просто подонки, — произнесла Моэко так, словно это были слова из исторического костюмного кино.

Вероятно, съемочная горячка еще не улеглась в ней. Действие фильма, в котором снималась Моэко, происходило в тридцатых годах двадцатого века. Дело в том, что ей иногда трудно выйти из образа и понять, где она, а где ее героиня.

Это случается не только во время киносъемок. Моэко то и дело читает разные сценарии и репетирует, и ей постоянно приходится перевоплощаться. Из всех возможных персонажей ее особенно привлекают обуреваемые злом и те, в которых, как говорится, вселился дьявол.

Но, как мне кажется, именно эта ее черта помогает Моэко так хорошо играть. И когда она произнесла несколько патетическим тоном: «Те, кто интересуется чужой жизнью, — просто подонки», я не погрешу против истины, если скажу, что был очарован. При этом я прекрасно понимал, что вокруг собрались люди, все эти пожилые крестьянки, с которыми я болтал до появления Моэко, рыбаки и прочие. — Моэко, улыбнись-ка.

Едва я успел произнести эти слова, как она одарила меня фантастической улыбкой. Не знаю, как можно по команде изобразить такое. И при всем при том в этой улыбке сквозила какая-то хитрость, которую нельзя запечатлеть аппаратом, работающим со скоростью сто двадцать пять кадров в секунду.

Всего лишь незаметным движением лицевых мышц Моэко сменила недовольное выражение на изящнейшую улыбку так, словно в ней что-то растаяло. А потом на ее лицо пала легкая тень стыдливости, как будто Моэко хотела извиниться за такое совершенство своей улыбки. Этой женщине нет равных.

Однажды, когда съемки уже закончились, я собрался в Токио, но она не дала мне сделать этого. Я жил при ней в маленькой гостинице, где Моэко снимала номер. Мы оставались вдвоем выпить шампанского, и это были чудесные минуты. Любой мужчина был бы рад провести несколько чудесных мгновений в обществе актрисы.

Но через некоторое время наши отношения стали причинять нам больше боли, нежели наслаждения. Когда Моэко утвердили на главную роль в фильме, некое издательство заказало фотоальбом, и мы отправились в Европу на фотосессию. Моэко было на все наплевать, она стала ужасно капризной и нимало не заботилась о том, чтобы скрыть характер наших с ней отношений от технического персонала. Если мы были избавлены от назойливого внимания папарацци, так только потому, что это была Европа, да и к тому же Моэко еще не была настоящей звездой. Во время поездки она хотела разрешить навязший в зубах вопрос — кто же для меня важнее, моя семья или она? Вопрос этот возник еще после Нью-Йорка, но я никогда не отвечал на него прямо, опасаясь необузданного нрава Моэко.

Кажется, что все это путешествие в Европу было специально задумано, чтобы выжать из меня однозначный ответ. В Париже ли, в Гамбурге, Берлине, каждый вечер между нами вспыхивали бесконечные дискуссии на эту тему. Это напоминало допрос в полицейском участке. Хотя, если быть откровенным, то и дискуссий-то никаких не было.

Поскольку говорила всегда только одна Моэко. Если бы я снимал наши беседы на видео, эта запись стала бы, наверное, настоящей библией для начинающих актеров, наглядным пособием как изображать грусть, презрение, гнев, ненависть… Я молча выдерживал все эти односторонние атаки.

Но в последнюю ночь, в Риме, я не вынес и в конце концов сказал ей:

— Слушай, Моэко. Если бы мы оказались на борту тонущего корабля, первым я бы бросился спасать своего сына.

И тогда она ответила в манере Шарлотты Рэмплинг, с тем выражением, которое ей так идет:

— Я убью твоего сына! Убью!

Глядя на выражение ее лица, можно было поверить, что она именно так и сделает, так что с того момента к моим страданиям добавился еще и страх.

Я серьезно задумался о бегстве. Тут как раз проявился мой приятель из фирмы, в которой я раньше работал, и рассказал мне о проекте открытия филиала в Сингапуре. Фирма занималась уже не только сырьевым бизнесом и новыми технологиями, но также и финансовыми операциями. Филиал же, который друзья собирались открыть в Сингапуре, должен был стать своего рода форпостом компании на рынке Юго-Восточной Азии, прибыль планировалось извлекать из так называемых «junk bond» (Бросовые облигации, т. е. облигации с низким спекулятивным уровнем кредитоспособности, обычно приносящие более высокий доход (англ.). Это было поистине ценной находкой для меня.

Но как сказать об этом Моэко? Обычная ложь тут не сгодится, она раскусит ее в один момент.

Как-то раз, войдя в гостиничный номер, Моэко, не дослушав приветствия горничной, с ходу обвинила меня в связи с гримершей, что работала в съемочной бригаде фильма.

Эта женщина утомляла меня, она меня пугала, но я безоговорочно верил в ее талант, хоть и не понимал этой привычки обвинять меня во всех смертных грехах.

— Я не об этом тебе говорю… ты мужчина, а каждый мужчина хочет переспать с максимально возможным числом женщин… но если и есть кто-нибудь, кому бы я не пожелала такого, так это ты!

— Да, но я вижу ее первый раз в жизни!

— Слушай, я не хочу ничего знать! Если уж ты обманываешь любимую женщину, так изволь делать это так, чтобы она ни о чем не догадывалась!

— Слушай, Моэко, я не знаю ее!

— Кого ты хочешь убедить в этом?

— Мы встретились сегодня утром у стойки «Японских Внутренних Авиалиний», чтобы сесть на самолет из Такамацу, она сказала мне: «Здравствуйте, как ваши дела?», и мы отправились сюда, на побережье. Вот и все! Как же я могу тебя обманывать?

— Когда лжешь, первое дело — использовать побольше имен собственных; любая фальсификация строится на этом принципе. Можно сказать: «Мы встретились у стойки «Японских Внутренних Авиалиний» в ожидании рейса из Такамацу», — и это звучит достаточно правдоподобно; можно говорить все, что хочешь: Коматцу, Ивамисава, Хачиноэ, Ичиносеки, Такасиоромачиотоми, побережье Сироноура — чем труднее для восприятия, тем лучше, но, к несчастью, я знаю все эти штуки; кроме того, я видела тебя, когда ты прилетел, ты хотел сказать: «Попробуй, докажи, что это ложь!»; этакая адвокатская уловка… ты ведь окончил юридический факультет, да? Чтобы обвинить в совершении преступления, нужны веские доказательства, не так ли? Но представь себе — полагаю, если ты учился на юридическом, то должен это знать, — чтобы установить свою невиновность, нужно доказать, что ты не совершил ничего дурного.

— И вовсе нет. Невиновность доказывать необязательно, довольно будет и того, что есть сомнения в виновности. Моэко, есть ли у тебя хоть какие-нибудь доказательства, что я изменил тебе с этой гримершей?

— Здесь я задаю вопросы!

— Это в Средние века ведьмы должны были доказывать свою невиновность.

— Ну, если у тебя имеются грешки в прошлом, то это не оправдание.

— А у меня они есть?

— А ты можешь доказать, что нет?

Горничная принесла нам чай, приготовила постели, потом нам подали обед… и даже во время еды, да и после обеда тоже, спор наш никак не затихал.

Что самое странное, так это то, что Моэко завела этот разговор не от скуки и не из ревности — она была искренне убеждена, что я спал с этой гримершей. Она заметила массу особенностей в нашем поведении. Нет, речь шла не об обмене взглядами или о чем-то подобном… Скорее, наоборот.

Ее раздражало, что я веду себя совершенно естественно. Я встретил эту девушку утром и едва успел обменяться с нею парой слов, вел себя не «так, как будто у нас ничего не было», а «именно потому, что у нас ничего и не было на самом деле». И только Моэко наотрез отказывалась это понимать.

Например, она говорила, что на третий день нашей совместной работы я вел себя с этой барышней точно так же, как и с ней. Кажется, она была просто не в состоянии поверить в естественность чьего-либо поведения. Несомненно, эта мысль вытекала из ее теории актерского мастерства. Однако, по-моему, все же несколько странно применять эту теорию ко всем людям без разбора.

Между тем, пока я выслушивал рассуждения Моэко на мой счет, со мной начало происходить что-то непонятное. Если брошенный на женщину взгляд может служить поводом к началу адюльтера, то в этом смысле я, возможно, и имел что-то с этой гримершей. Может быть, в мечтах или наяву я запустил ей руку пониже пояса где-нибудь в тесном сортире «Внутренних Авиалиний»… или же в нашей прошлой жизни мы были с нею парочкой львов в саванне, и что-то с тех времен осталось в нашем мозгу? Каждый раз, слушая убежденные высказывания Моэко об актерской игре, я невольно погружался в такие мысли. Несомненно, подобное практиковали в китайской народной армии для перевоспитания масс.

Как обычно, наши бесконечные споры оканчивались любовью, что давало коротенькую передышку, и мне удавалось заснуть минут на двадцать. Но Моэко никогда не спала, даже после вспышек страсти; ее сознание просто не знало состояния покоя. В тех случаях, когда мы ложились вместе, засыпать раньше Моэко было опасно для жизни. Однажды она попыталась задушить меня своими чулками. Почувствовав удушье, я проснулся и увидел ее прямо перед собой. Ее лицо не выражало абсолютно ничего, но было все в слезах. При этом Моэко читала стихи, уж не помню чьи — Анатоля Франса или Уильяма Блейка. Охваченный ужасом, я оттолкнул ее что было сил. Моэко упала с кровати и покатилась по полу, продолжая бормотать с улыбкой: «Да, это так, это так!» Я уверен, что мое лицо во сне опять показалось ей чересчур естественно выглядящим. Моэко терпеть не может подобных слов. Она считает, что истинно «естественное» поведение в принципе невозможно. Все это лишь актерская игра…

— Вы попали в засаду. Это «Спешл форс»! Не двигайся, или я перережу тебе горло! — неожиданно выкрикнула она, и я ощутил на своей шее крем для бритья.

Я поступил так, как она приказала, почувствовав, как при воспоминании о Вьетнаме во мне закипает гнев. И сегодня я все еще вижу сны о нем и верю, что именно вьетнамский опыт помог мне выжить. Это повторялось несчетное количество раз, но если бы я распсиховался и закричал, то Моэко сразу же посмотрела бы на меня с насмешкой. Но как бы то ни было, всякий раз, когда она намекает на мою вьетнамскую эпопею, мое желание бросить ее становится все сильнее и сильнее.

И все же меня восхищает ее потрясающая память. Я не так уж часто говорю о вьетнамской войне. И термин «Спешл форс», насколько я помню, употреблялся мною один только раз. Засада, устраиваемая этой группой, — своего рода военная хитрость, которая применялась правительственными солдатами, действовавшими под покровом темноты. Бойцы «Спешл форс» перерезали глотки вьетконговцам, которые по ночам подкрадывались к позициям. Но именно вьетконговцы были настоящими мастерами ночного боя. Солдаты правительственных войск и американцы панически боялись темноты. Часовые называли вьетконговцев «змеями», потому что они могли подобраться прямо к лагерю и бесшумно перерезать все боевое охранение. Чтобы защитить себя от этой опасности, солдаты, участвовавшие в боевом охранении, рассредоточивались по местности и следили за перемещениями «змей». Вот что представляла собой та самая «засада», в которой я побывал один только раз. Если не считать Моэко, то самое сильное чувство страха я испытал, когда сидел в ночном охранении. Моэко часто просила рассказать что-нибудь про Вьетнам, но про засаду я рассказывал всего лишь раз, почти сразу после нашего знакомства.

Когда Моэко намекает на мое военное прошлое, я испытываю такое ощущение, будто она смеется надо мной. На самом деле так и есть, она все способна обратить в шутку.

Все, чем я сейчас обладаю, пришло ко мне благодаря Вьетнаму. И даже когда в моей жизни многое рушилось, Вьетнам оставался чем-то особенным, неподвластным разрушению.

Все, что я там пережил, было особенным. У меня было необычное ощущение полноты жизни.

Для меня это истина, но для Моэко — всего лишь фарс. Однако фарсом является не Вьетнам как таковой, а то, чем я являюсь в настоящее время… и мое отношение к прошлому.

При слове «засада» я почувствовал, как внутри меня закипает гнев, но из-за приставленного к горлу лезвия я не мог даже пошевелиться.

— Когда ты плохо выбрит, ты царапаешь мне кожу.

«А, гм, хорошо», — произнес я, при этом голос мой дрогнул. Моэко услышала это, и вся засветилась от радости. Конечно, она поняла, что эта дрожь в голосе была настоящей.

Лезвие бритвы укрепило меня в мысли убраться отсюда в Сингапур. И об этом я должен был объявить этой же ночью.

— Расскажи мне про орхидеи.

Ее постоянно тянуло еще раз услышать эту историю. Рассказ про орхидеи играл между нами роль своего рода смазки или охлаждающей жидкости — это кому как нравится.

— Но я же сто раз об этом рассказывал.

Мне не хотелось сразу же приступать к рассказу, так как он был единственным козырем в моей игре. Но что ее привлекало в нем? Моэко ведь не из тех, кто обожает сантименты вроде цветов на полях сражений.

— Я знаю, ты собираешься ехать в Сингапур. Это правда? С этими словами она опустила лезвие.

В ее голосе звучали слезы. Меня пробрала дрожь: так, значит, она может читать мои мысли? Я изо всех сил старался не показать своего страха. Без бритвы у горла сделать это оказалось легче. С чего бы ей пришло в голову самой заговорить про Сингапур?

— Хорошо, я расскажу тебе про орхидеи.

Моэко утерла слезы тыльной стороной ладони. Если бы заснять эту сцену со стороны и показать потом кому-нибудь, то про меня сказали бы, что я похож на монстра, обижающего несчастную женщину.

— Это произошло на границе района Дананг. Мы попали в окружение. «Красные кхмеры» в отличие от вьетконговцев иногда казнили иностранных журналистов и фоторепортеров, так что я чувствовал куда более сильное напряжение, чем на вьетнамском фронте. Когда разрывы мин участились, я уже решил, что для меня все кончено… но в ту же минуту, уж не знаю почему, кхмеры разомкнули линию окружения и мне удалось выскользнуть. Свой батальон я потерял, и мне пришлось бродить по джунглям два дня и две ночи.

Я рассказывал ей эту историю бессчетное количество раз, но Моэко всегда слушала не перебивая. Мне было противно повторяться, но все же эта история давала мне возможность немного передохнуть от споров — я ведь знал ее уже наизусть.

— И неожиданно я вышел на поляну, всю покрытую дикими орхидеями. Теперь мне иногда думается, что это была галлюцинация, но все же я видел самый настоящий ковер из орхидей.

— Они были похожи на меня? — улыбнулась Моэко.

Да, они были похожи на тебя, и это не ложь. Но проговорив эту историю около сотни раз, я и сам не отличил бы правды от вымысла.

— Н-да… орхидеи… Красные цветы смешались с белыми, отчего получался удивительный розовый оттенок, а как они пахли! Всякий раз, когда я вижу тебя, я вспоминаю эти орхидеи с камбоджийского фронта.

Так, теперь нельзя останавливаться.

— Моэко, я знаю, что ты можешь понять…

Едва я произнес эти слова, как мне показалось, что я вошел в ее мир. В мир, что таится в глубине ее головы, рассказами о котором она уже прожужжала мне все уши. Не помню, сколько раз я слышал о нем, но так до конца и не понял, о чем идет речь. Если говорить словами Моэко, то в процессе съемок она не играет чью-то роль, не старается влезть в шкуру другого человека, а просто следует указаниям, идущим из «приморского городка, затерянного в ее голове».

В определенном смысле я использовал тот же метод. Я лгал ей, но не играл при этом, а следовал кому-то или чему-то, что говорило внутри меня.

— Мне нужно в Сингапур. Не то чтобы я так уж низко опустился, но я действительно потерял что-то очень важное, что было у меня на войне. Я хочу освежить свои ощущения в сингапурских трущобах… буду перевозить дурианы или ловить рыбу на островах… а может быть, реставрировать старые церкви. Буду фотографировать людей, что живут там. Я уверен, что этот фильм даст тебе тот успех, которого ты ждешь; а когда ты станешь великой актрисой, приезжай ко мне в Сингапур, и я сделаю твой лучший снимок, который когда-либо смог бы сделать.

Я говорил, чувствуя, что внутри меня поселился кто-то другой, тот, кто управляет мною, словно марионеткой.

— О да, сделай такой снимок, сделай! — повторяла Моэко, обливаясь слезами.

Но и после этого я не испытал облегчения. Я не был уверен, что моя уловка удалась. Мне казалось, что кто-то сделал все это за меня. Была ли то Моэко, или же это был кто-то посильнее нас? Тот, кто управлял нами обоими?

Сейчас я на дискотеке «Иссэй», что на первом этаже отеля «Голубая птичка». Взгляд диджея остановился на моей подружке: он хочет пригласить ее потанцевать для всех собравшихся. Подружку зовут Мэт Кристи, два месяца назад она прилетела из Нью-Йорка.

В Сингапуре, где я живу, между богатыми и бедными огромная пропасть. Учиться танцам или драматическому искусству в Нью-Йорке по карману только девушкам из очень состоятельных семей. Родители Мэт работают в инвестиционном бизнесе, кажется, они разбогатели на финансовых операциях при строительстве приморских курортов в Малайзии.

Мэт выходит на танцпол под звуки какой-то диско-песенки в исполнении израильской певицы. Все остальные мигом убрались со сцены. У нее неплохие данные, но после двух лет, проведенных в различных балетных школах Нью-Йорка, ее техника куда выше даже по сравнению с возможностями королевы диско. В Сингапуре Мэт не знает себе равных, и я замечаю чьи-то беглые взгляды в мою сторону. Должно быть, им интересно, какой же крутой парень должен быть у такой потрясной девчонки. Кто же он, черт возьми?

Ну, этот парень — я, то есть который родился и вырос в самом гнусном месте, какое только может существовать: на намывном побережье Кавасаки. Родители мои были самыми настоящими пролетариями — они могли бы стать идеальными исполнителями ролей в фильмах, снимаемых на деньги компартии. Мать у меня была красавицей с правильными чертами лица, она работала на полставки кассиршей в супермаркете, а вполне могла бы сойти за героиню какого-нибудь телесериала. Старший брат, достойный отпрыск своего папаши, судя по всему, решил посвятить остаток своей жизни бесполезным усилиям. Он окончил лицей, однако это обстоятельство не помешало ему устроиться в отдел садово-паркового хозяйства мэрии Кавасаки. Кажется, он и сейчас занимает эту должность, которая дает ему возможность подобострастно кланяться по тысяче раз на дню.

Я же бросил колледж и стал изучать английский язык. Я больше похож на мать как телом, так и душой и сильно отличаюсь от отца и брата. Останься я в Японии, то, наверно, и там нашел бы себе какое-нибудь занятие, где не нужно кланяться по сто раз всяким говнюкам из мэрии. На изучение иностранных языков меня вдохновила мама, которая в свое время проявляла в этом деле большие способности. Но поскольку она так и не получила высшего образования, знание языков мало чем могло ей помочь в поиске хорошей работы. Если бы у нее была возможность продолжить учебу, она никогда не вышла бы замуж за такого человека, как мой отец. Мать никогда не говорила мне об этом, но я точно знаю, что до замужества она долгое время общалась с парнем из высшего круга. У нее было несколько весьма дорогих украшений, которые она показывала только мне одному; к тому же я знаю, что мать была в Европе. Мало того, она разбиралась в деликатесах, таких как черная икра, мясо черепахи или улитки, причем не понаслышке.

Уйдя из колледжа, я поступил в небольшое турагентство, где и проработал года два, пока не перебрался в Сингапур.

В Сингапуре я продолжил изучение языков. Сейчас я говорю на диалекте хоккиен, по-китайски и немного по-малайски.

И все же я не совсем понимаю, чем я мог привлечь такую девушку, как Мэт. Сама Мэт утверждает: во-первых, я знаю иностранные языки, во-вторых, я вежлив, а в-третьих, я все же немного хулиган. Ну, право, не знаю…

Мама говорила: никогда не следует верить тому, что говорят женщины. И я того же мнения.

Мэт танцует так, что на ее лбу уже серебрятся капельки пота. Вот только что она подмигнула мне, а потом еще и сделала знак рукой. Кажется, весь зал смотрит на меня с завистью, но мне не нравится вкус алкоголя. Мне здесь не по себе. Да и сильно напиваться не стоит.

— А мне бы тоже хотелось познакомиться с этой актрисой. После дискотеки мы отправились в ресторан «Су До Донг»

закусить супом из акульих плавников. Вообще, слово «суп» всегда ассоциировалось у меня с понятием «жидкий», но если говорить о супе, что подают в названном ресторане, то это совсем другое дело. Он представляет из себя весьма густую жидкость с кусочками плавников размером с кисть руки. «Су До Донг» обслуживает довольно состоятельных людей. Его адрес не найдешь в туристических проспектах, находится он в жилом массиве и не имеет ни неоновых огней, ни даже вывески. Догадаться о том, что рядом находится ресторан, почти невозможно. Его посещают только избранные да их семьи. Цены — соответствующие.

За время моего пребывания в Сингапуре я научился понимать многое, и люди из «Су До Донг» здесь не исключение. Как правило, богачи любят выставлять напоказ свое благосостояние, однако супербогачи предпочитают его скрывать.

— Уверен, вы бы поняли с ней друг друга, — сказал я Мэт, поднося ко рту ложку, причем мне показалось, что я ем самое море.

Эта актриса по имени Моэко Хомма — мой двадцать первый клиент с начала года. Я человек серьезный: владею иностранными языками, ежедневно закаляю тело гимнастическими упражнениями, у меня есть классная подружка, я интеллектуал, читавший Пруста и Танидзаки, одним словом, я работаю не с толпами туристов. Туристическое агентство, где я работаю, занимается только такими клиентами, которые с самого своего рождения привыкли путешествовать первым классом.

— Почему же? Оттого, что я веселая по своей природе?

Можно ли сказать о такой девушке, что она веселая по своей природе? Не знаю, не знаю… В свои двадцать два года она бегло говорит по-английски, по-французски, на диалекте хоккиен, по-китайски и по-малайски, кроме того, она немного понимает хинди и сейчас изучает японский. Она говорит, что могла бы жить в любой точке мира, и я уверен, что высадись она на Марсе или Юпитере, то и там смогла бы счастливо устроиться и завоевать сердца всех местных особей мужского пола. Она умеет пить, однако старается не злоупотреблять, так как это портит цвет кожи. В постели она берет инициативу на себя, а я не имею права ни отказаться, ни настаивать. Иногда она не отпускает меня всю ночь, а в другой раз может не подпускать и близко к себе в течение целой недели.

Не то чтобы мы заключили некое соглашение из-за того, что она богатая и красивая, все получилось естественно, из самого факта совместной жизни. «Знаешь, так живут все животные, — сказала она однажды, — и только люди больше не знают, что такое период течки или гон. Все остальные самки способны спариваться только в определенное время, а человек нет, так требует инстинкт сохранения вида. Наверное, теперь, из-за перенаселения планеты, старый инстинкт возвращается».

— Да, эта актриса какая-то странная…

С момента ее прибытия в Сингапур рейсом SQ 85 «Сингапур Эйр Лайнз» не прошло еще и двух дней. Коллекционная машина, на которой я оправился встречать ее, то и дело глохла по дороге, да и пробок было предостаточно, так что в аэропорт я опоздал на полчаса.

Вид у нее был скорее вызывающий: белый костюм, черная шляпа, солнечные очки и… четыре чемодана от Гарри Бартона. Когда я подрулил к парковке, она уже направлялась в сторону стоянки такси. Белый костюм был самой заметной деталью во всем аэропорту, так что даже пилоты, выходившие в тот момент из здания, обернулись в ее сторону. Но странное дело: сейчас, когда я, сидя за тарелкой супа, пытаюсь вспомнить свое первое впечатление, мне ничего не приходит в голову.

Нет, это не похоже на историю с супом из плавников. Первый раз я отведал его где-то месяцев через шесть после того, как перебрался сюда. Его слегка вяжущий вкус прямо-таки обволакивал мой язык, глотку, желудок, и я уже не мог забыть его. Стоит мне проголодаться или просто подумать об этом супе, я тотчас же начинаю испытывать такое чувство, будто акульи плавники суть единственный и важнейший элемент моего организма.

Фигура и внешний вид этой актрисы заставили бы любого свернуть себе шею, однако в ней недоставало чего-то жизненного, плотского. В ней совершенно не чувствовалось крови, пота или слез. То есть она выглядела как робот или кукла, скажете вы, но это не так. По-английски я назвал бы ее «pale», то есть «бледной» или «прозрачной», но и это не совсем верно. А в китайском языке я не знаю подобных определений.

Фигура ее была совершенной. Прекрасно вылепленные нос, глаза, рот, подбородок; безукоризненные волосы, плечи, бедра, ноги; зад, грудь, икры — ни прибавить, ни убавить. Но при взгляде на нее у меня не возникло никакого желания. Некоторые парни признаются, что их совершенно не возбуждают слишком красивые девушки, но я-то совсем другое дело. Если я как следует захочу, то возьму любую без проблем, какой бы умопомрачительной красоткой она ни была. Нет, эта женщина казалась бесплотной не по причине своей идеальной фигуры.

Хотя нет, «бесплотная» — определение не совсем верное. Помню, я представился ей, извинился за опоздание, приоткрыл дверь и пригласил садиться. Актриса взглянула на меня поверх своих очков. В самом этом движении не было ничего странного, но у меня по спине пробежал холодок.

Мы уже выехали из аэропорта, а она так и не произнесла ни слова.

А потом, несмотря на шум ветра (машина была с откидным верхом) и рев мотора, я услышал ее голос:

— Какой красивый город!

Я глуповато переспросил: «А?» — и тотчас же осекся, потому что вел себя как идиот. Я прекрасно расслышал ее с первого раза, но был действительно сильно изумлен — ведь именно в тот момент я подумал, что она несколько странновата, а не разговаривает потому, что либо она немая, либо презирает меня.

— Простите? — сказал я, но она ничего не ответила. — Вы первый раз в Сингапуре? — продолжал я, глядя на нее через зеркало заднего вида.

В ответ снова молчание, лицо бесстрастно. Тут я подумал, что, возможно, вопрос мой был слишком банален, что мне следовало спросить о чем-нибудь пооригинальнее, например: «Любите ли вы Пруста?» или: «Какого вы мнения о коммунистической партии?», а еще: «Жаркое из какой дичи вы предпочитаете — из утки или голубя?» Но вот что удивило меня больше всего. Меня абсолютно не разозлил тот факт, что она не хочет со мной говорить. У меня было такое впечатление, будто бы я приблизился к ужасно хрупкой скульптуре.

— Тебе она кажется странной? Ну а я, что, не кажусь такой? — спросила меня Мэт, когда мы после супа из акульих плавников принялись за гигантские морские ушки — моллюсков по пять долларов штука.

Только что Мэт долго разговаривала с одним из официантов: «Вот тут приходил ваш батюшка, — говорил официант, — и заметил, что ваша учеба в Нью-Йорке была ошибкой, а еще он сказал, что после Нью-Йорка вы ушли из дома и предпочитаете жить с каким-то охламоном-японцем». «Боже, какой идиот, — отвечала Мэт, — он все еще считает меня ребенком». Официант, конечно, знал, что этот самый «охламон» — это я, но, должно быть, считал, что я не понимаю по-китайски. К тому же ему пришлось очень не по душе то, что молодой японец заявился в такое сокровенное место, как «Су До Донг», где обычно отдыхают китайские бизнесмены, так как он употребил более резкое выражение, нежели «охламон», улыбаясь мне при этом прямо в глаза. Мэт не обратила на это никакого внимания.

— Ты — символ величия Азии.

— Я тоже так думаю, — совершенно серьезно ответила Мэт. Она не из тех, кто легко стушевывается.

— Так, значит, я что-то вроде супа из акульих плавников или морских ушек! — прибавила она, смеясь.

Она рассказала мне, что ей случалось ненавидеть Нью-Йорк именно потому, что там невозможно было найти такого супа или ушек. Такая вот сила у этих блюд. Правда, это не обычные кушанья, а вкус, делающий вас своим рабом. Как наркотики. Эта актриса была из того же разряда.

— Так что же в ней все-таки странного?

Уже дома Мэт снова заговорила об этой женщине.

— Ну, я не настолько долго общался с нею, так что вряд ли отвечу на этот вопрос, — произнес я довольно неопределенно.

Квартиру, где мы находились, я снимаю с прошлого лета. До меня здесь жил высокопоставленный офицер японских Сил самообороны, а еще раньше здесь размещался отель для зажиточных иностранных туристов.

Здесь мы и жили с Мэт. Поскольку следующей весной она собиралась вернуться в Нью-Йорк, ей было проще жить у меня, чем в гостиничном номере. Ей пришлось бы изрядно потрудиться, чтобы найти отель, где в стоимость номера был бы включен молодой японец с легким нравом, который не осложнит ей жизнь в будущем и который, помимо прочего, отлично умеет делать приветливую мину на лице.

Конечно, у нее не было ни малейшего намерения выйти за меня замуж. Она часто говорила мне, что любит меня, и мне кажется, что она не лгала. Многие девушки смотрят на любовь точно так же. Я знавал одну, похожую на Мэт. Она приезжала ко мне с Ибицы. Еврейка, родившаяся в Швейцарии, она была дочерью банкира, представителя высших слоев буржуазии. Училась она частным образом, только у специально приглашенных преподавателей, но в пятнадцать лет она сбежала из дома и стала путешествовать по разным курортам — Ривьера, Форт-Лодердэйл, Акапулько, Ибица. Стиль ее жизни заключался в том, чтобы спать с мужчинами различных цветов кожи. С ней я ездил на Бали, Кота-Кинабалу и еще на Мальдивы. Эта девушка ни в чем не испытывала недостатка. Нельзя сказать, что она легкомысленно относилась к таким вещам, как верность, или была аморальным человеком, нет, напротив, на сей счет она была почти щепетильна. Такие, как она, познали в жизни все: секс, наркотики, алкоголь, высокую кухню, но ничто из перечисленного не смогло их погубить. Она хотела преуспеть в жизни, оставаясь свободной. Она говорила мне: «Мораль, верность — это оружие, к которому прибегают только те, кто не познал наслаждения. Но, как мне кажется, это потому, что я еще молода. У меня много знакомых женщин постарше, которые похожи на меня, но все они в конце концов стараются ухватиться за кого-то».

Странно, но что-то тянет меня к таким барышням. Моя первая любовь была активисткой группы в колледже. Ей только-только исполнилось четырнадцать, но она обожала проводить ночи напролет на дискотеке, куда ходили чернокожие американские солдаты с базы Йокосука. Девушка, лишившая меня невинности, бросила школу и отправилась в Индию, а затем в Пакистан. Там она неоднократно подвергалась насилию, после чего перебралась в Америку, где снова пошла учиться, чтобы стать впоследствии адвокатом.

Когда я говорю, что меня тянет к таким девицам, на самом деле я хочу сказать, что они мне нравятся. Иногда я спрашиваю себя: а не была ли моя мать такой же? На самом деле нет, я это знаю. Я ведь из тех, кто любит сам докапываться до сути. Но мне хочется думать, что она была такой в другой жизни, я даже уверен в этом, что была…

«Так что же такого странного в этой актрисе?» — не отставала от меня Мэт. Эта история не дает ей покоя. И не потому, что она боится, что я влюбился в ту женщину. За исключением двух или трех случаев, как, например, с той девушкой с Ибицы, я не сплю со своими клиентами, и Мэт это отлично знает. Ее интересует не характер моих отношений, а сама личность актрисы.

Меня не очень-то обеспокоило, что она не пожелала отвечать на мой вопрос. Но вот что меня сбило с толку и удивило: когда мы подъехали к отелю, я показал ей на вывеску и произнес: «Вот мы и в «Раффлз»». С этими словами я взглянул в зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на ее реакцию, и тут заметил, что она плачет. Мне часто приходится встречать плачущих людей, но здесь я впервые увидел, как человека сотрясают неслышные рыдания, причем без видимых признаков печали на лице. Я бы сказал, что она плакала… равнодушно. Когда мы вошли в холл, она почти успокоилась, но сердце все равно тревожно билось у меня в груди. «Э-э, она сюда приехала отнюдь не в отпуск», — подумалось мне.

Пока я оформлял документы, актриса рассматривала длинную стойку, на которой рядами выстроились стаканы с коктейлем «Сингапур Слинг», и картины на мраморных стенах холла, изображавшие виды гостиницы в девятнадцатом столетии вместе со знаменитым Баром писателей.

Мы двинулись в сторону «Кеннедиз-сьют» через коридор, окна которого выходили в пальмовый сад, а я никак не мог понять, почему она выбрала именно этот отель. В Сингапур она приехала на одну неделю. Да, конечно, в «Раффлз» своя особая атмосфера, которой нет в других гостиницах. Лонг Бар, Бар писателей, Тиффани Рум, Гриль Рум превратились в туристические достопримечательности, и вызывают прилив ностальгических чувств. Во внутреннем дворике среди пальм я заметил нескольких гостей, приехавших ощутить дух старой британской колонии, который еще сохранился в этом уголке Юго-Восточной Азии. Богатый бизнесмен из Гонконга с внучкой, пятидесятилетний мужчина англосаксонского типа в компании четырех бостонцев, британский джентльмен таких огромных габаритов, что трудно себе представить (казалось, еще минута, и он бросится к своей печатной машинке; видимо, он воображал себя Сомерсетом Моэмом), несколько пожилых азиатов — любителей литературы… В их проживании в «Раффлз» был какой-то смысл… но актриса?

Что-то или кто-то ей очень дороги в Сингапуре. Едва только она оказалась здесь, как невольно расплакалась. Конечно, она пыталась сдержаться изо всех сил, стесняясь меня. Да, только вот в чем загвоздка: по внешности ее можно было подумать, что в ней нет ни грамма того, что называется сентиментальностью или чувствительностью. А «Раффлз» не очень подходит для людей, не обладающих такими качествами.

— Вот и «Кеннедиз-сьют». Перворазрядный номер, очень престижный, рядом с комнатами, где любил останавливаться Сомерсет Моэм.

На мои пояснения актриса кивнула, словно хотела сказать: «Понятно». Она чем-то напоминала какого-нибудь болвана-клерка, который первый раз в жизни попал в Британский музей и с отсутствующим видом слушает объяснения гида.

— Здесь также неоднократно останавливалась Ава Гарднер. Говорят, что однажды она забыла на постели свои черные панталоны.

Я говорил все это, отчасти надеясь увидеть ее реакцию на мои слова, но преуспел в том мало. Актриса прекратила кивать как болванчик и посмотрела на меня, словно собираясь спросить, откуда я выкопал такие скучные анекдоты.

— Что вы решили с обедом?

Некоторые гости по приезде желают сразу приступить к осмотру достопримечательностей, другие намереваются отправиться за покупками, но одиноко путешествующая состоятельная дама, как правило, сначала хочет отдохнуть, а потом обедает. Иногда кое-кто из женщин меняет свои планы ввиду моей авантажной наружности и приятной физиономии — результатов упорного труда. Но эта актриса ответила так:

— Я устала и хочу спать.

Спать? Но сейчас четыре часа дня! — изумился я. Но с другой стороны, я почувствовал облегчение. Эта женщина стала меня утомлять, и мысль о совместном с ней обеде не вызывала у меня особого восторга.

— Хорошо. Тогда я приеду за вами завтра к девяти часам утра.

Меня одновременно мучили усталость и любопытство, мне хотелось узнать о ней больше. Актриса не отрываясь разглядывала висящую на стене картину с видом города и ничего не сказала в ответ.

— Это слишком рано для вас? Может, лучше к десяти часам? И снова молчание. А ведь она не глухая.

— Интересно, как это Эва Гарднер умудрилась оставить свои панталоны? — вдруг произнесла актриса.

От неожиданности я вздрогнул. Мне показалось, что она нарочно исказила имя знаменитой американки, словно желая уязвить меня за то, что я осмелился при ней говорить о другой актрисе.

— Вы хотели сказать Ава Гарднер? — молвил я, сделав невинную гримасу.

Актриса утомленно улыбнулась, как будто говоря: «Ах да, пардон, вы правы». Первый раз за все время я увидал улыбку на ее лице. Но смешок ее было трудно разобрать.

— Ну, быть может, она была рассеянной… или их у нее было столько, что одна-две потерянных пары…

Актриса меня уже не слушала. Я хотел съязвить таким образом: «Ава Гарднер ни единого дня не могла обойтись без мужчины, поэтому постоянно оставляла свое белье в чьей-нибудь постели. Я слышал, что так поступают все актрисы, правда?» — но не смог. Она была так напряжена, что любое неосторожное прикосновение просто сломало бы ее. Я вежливо поклонился и закрыл за собой дверь. Актриса ответила мне легким кивком, словно двенадцатилетняя девочка. От этого ее кивка мне стало гораздо легче.

На следующее утро я приехал в отель к девяти часам. Актриса уже ждала меня в холле. На ней было платье удивительного оттенка, которого не было даже в наборе из двадцати четырех цветных карандашей, что как-то подарила мне мама на день рождения. Несмотря на жаркое сингапурское солнце, на коже актрисы не выступило ни единой капельки пота, а на лице ее не дрогнула ни одна жилка, даже когда на нее стала пялиться целая толпа туристов, одетых в джинсы, майки и кеды.

Я спросил, куда она хотела бы отправиться, и она ответила: «В Чайнатаун». Китайский квартал в Сингапуре напоминает японскую деревню эпохи Мэйдзи. Он совершенно не похож на китайские кварталы, образованные иммигрантами в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Сан-Франциско или Лондоне. Китайцев в Сингапуре восемьдесят процентов, поэтому им нет нужды ютиться в одном гетто. Таким образом, китайский квартал, избежав разрушения, превратился в туристическую достопримечательность, наследие прошлого.

Я рассказывал ей все это по пути, но актриса не слушала ни единого слова. Мало того, она все норовила пуститься во весь опор, оставив меня позади, меня, который был ее гидом!

В какой-то момент мне показалось, что она нашла то, что искала. С горящими глазами актриса остановилась у прилавка с плодами манго. «Это дурианы?» — спросила она. «Вовсе нет, — отвечал продавец, — но на соседней улице есть два лотка с ними». Актриса бросилась к указанному месту почти бегом. Я поспешил следом, размышляя о том, что вряд ли она приехала в Сингапур ради одного только желания отведать дурианов — она даже не могла отличить их от манго.

На пути нам попался носильщик с корзиной дурианов — актриса вперилась в него взглядом и вздохнула.

Немного погодя мы уже упивались одуряющим запахом этого плода, и тут я узнал ее тайну.

— Ужасно пахнет, да? Говорят, что в Бразилии есть люди, готовые продать собственную жену ради одного такого фрукта, в Японии он стоит десять тысяч иен штука, но здесь вы можете купить его всего за двести. Дуриан называют королем фруктов.

— Королем?

— Да, а королевой зовется мангостан. Есть его гораздо легче, — заметил я и вдруг выпалил: — Скажите, вы кого-то ищете, да?

Своими ровными белыми зубами, красивее которых в мире еще не было, актриса отрывала ошметки кожицы плода. Мелькнул розовый кончик ее языка с прилипшей мякотью. Ее губы двигались словно живые существа, и я ощущал ее дыхание, смешанное с запахом дуриана. Один шотландский поэт как-то назвал дух дуриана «солнечным гноем» — видимо, впервые в жизни ощутив столь зловонное дыхание женщины. Едва я подумал об этом, как актриса неожиданно спросила меня:

— Вы видели, как улыбается ребенок?

Кусок дуриана застрял у меня в горле, и я с огромным трудом сдержался, чтобы не закашляться.

— Вы знаете, что младенцы улыбаются еще до того, как начинают видеть?

— А… — произнес я и разинул рот, как невоспитанный мальчишка.

Именно с этого момента и начались ее откровения, словно разговор об улыбке ребенка был прелюдией к ним.

Откровения, которые я пересказал слово в слово Мэт.

— Итак, определенно есть связь между улыбкой ребенка и ее целью путешествия в Сингапур — найти этого самого фотографа.

Мэт выслушала мой рассказ с интересом, попивая «Перье», слегка разбавленное коньяком.

— Именно так.

— И она говорит, что этот фотограф прячется где-то в сингапурских трущобах?

— Совершенно верно.

— А что, разве в Сингапуре есть такие места?

— А черт его знает. Но ради него я отвез ее на тот остров… Я сам впервые попал в такое место.

Судя по словам актрисы, тот фотограф сказал ей, что он стал носильщиком в Чайнатауне, так как хотел избавиться от преследований полиции и его старых товарищей по бизнесу. Еще он сказал, что, возможно, займется рыбной ловлей на каком-нибудь небольшом островке. Тогда я позвонил одному своему сослуживцу, который должен был знать все прилежащие острова, и спросил его, где еще местные жители промышляют рыбной ловлей. Мой приятель, голландец, расхохотался. Рыбной ловлей? Ох, не смеши меня, все близлежащие острова превращены в площадки для гольфа или в хранилища нефтеперерабатывающих предприятий. Единственное место, где еще осталось несколько рыбаков, — это остров Пулау-Секин. Там встречаются также «воскресные» рыбаки, поскольку большая часть местных жителей вынуждена все остальные дни зарабатывать себе на жизнь в городе.

На острове Пулау-Секин было много коз, кошек, кур и попугаев. Используя свои скромные познания в малайском, я спросил каких-то женщин, стиравших белье, не живет ли здесь японец. Женщины развеселились: мы с актрисой были третьими японцами, посещавшими остров за всю его историю, сказали они. Первый приезжал сюда по поручению японской инвестиционной компании, которая собиралась выстроить на острове туристический комплекс. Второй был промышленником, занимавшимся переработкой отходов от нефтедобычи. Старуха, с которой я разговаривал, показала мне несколько потрепанных визитных карточек, бережно хранимых ею у себя на груди. Актриса взглянула на них и покачала головой: нет, все не то…

На острове располагалось малайское кладбище. Словно героиня мелодрамы, актриса погрузилась в созерцание экзотических надгробий.

— Это могила?

Мне показалось, что она собирается стать на колени, чтобы поцеловать камень или холмик из красной земли.

— На острове нет ни одного японца, — заметил я, — соответственно, нет и японских могил.

«Да уж, достался мне клиент!» — подумал я в сердцах.

— Если бы он лежал в могиле, все было бы гораздо проще, — произнесла актриса и хихикнула. Она смеялась так, словно сама не знала отчего, и от этого мне стало не по себе.

— Вероятно, она смеялась сама над собой, — сказала Мэт, поднося к губам бокал, на дне которого таяли кубики льда.

Мэт всегда, когда пьет теплый коктейль, делает вид, что смакует его.

— Мне так не показалось.

— А что, по-твоему, она высмеивала того, кого искала? Ей было смешно, что его не оказалось ни на острове, ни в Чайнатауне?

— Это было какое-то необъяснимое веселье. Так, знаешь, словно она увидела, как старуха поскользнулась на банановой кожуре и бухнулась прямо перед ней. Конечно, ей стало бы смешно, но только потому, что это напомнило бы ей о чем-то таком, не связанном с упавшей старухой.

— А не кажется ли тебе, что она воспроизводит какой-нибудь этюд, что задают в «Акторс-студио», а?

— Что еще за «Акторс-студио»?

— Театральный курс. Участвуют двое студентов. Они читают сценарий, что-нибудь из классики вроде Шекспира или Теннесси Уильямса, потом выходят на сцену и интерпретируют его как заблагорассудится. Я могу сыграть что-то из Шекспира или изобразить на сцене ломку наркомана, не имеющего и понятия о Шекспире.

— Но играют ведь двое, так?

— Ну да.

— Но тогда другой может не понять своего партнера.

— Ну, тот, кто начинает импровизацию, имеет, конечно, преимущество, но такие курсы очень полезны для уяснения связи между реальным действием и действием, прописанным в сценарии.

— Гм, теперь я понимаю… Я что-то такое в ней почувствовал…

— А с орхидеями получилось уже после острова? Ах да, орхидеи.

Такое отвращение я испытывал всего два раза в жизни. Первый раз, когда воткнул стеклянную иглу в брюшко паука в период откладывания яиц; а второй — когда увидел, как собака несла в зубах дохлую кошку, кишащую червями.

Прочесав во всех смыслах этого слова Чайнатаун, а потом проведя два часа на катере, уставшие, мы вернулись в гостиницу. Холл отеля был забит народом, как метро в часы пик. Люди сновали взад и вперед, толкались, желая попасть в знаменитый буфет. Актрису то и дело кто-то задевал плечом, и она раздраженно косилась и яростно сверкала глазами. А я все размышлял о том, на кого же должен быть похож человек, ради которого такая женщина бросила все и отправилась на его поиски. Вдруг меня окликнул господин Дункан, управляющий:

— Эй, Такэо, тут счет для тебя!

— Какой счет?

— Зайди в кабинет, — увидишь.

В фирме, на которую я работаю, есть правило — работать без предварительной оплаты. Это касается билетов на паром, на площадки для гольфа и на приобретение сувениров. В принципе это правило распространяется и на покупку орхидей. Мы ездим с цветами даже в Японию, заказчику достаточно указать лишь имя и адрес получателя. Разумеется. Такие расходы включаются в общую сумму платежа за услуги при подведении окончательного расчета.

Когда я взглянул на протянутый мне листок, меня едва не вырвало съеденным дурианом.

Пятьдесят тысяч сингапурских долларов, то есть три с половиной миллиона иен!

Я бросился в «Кеннедиз-сьют». Актриса застыла напротив дверей, а потом сделала жест рукой, означавший: «Давай скорее!» Вся комната утопала в орхидеях. Если бы сэр Роберт Кеннеди увидел такое, он бы умер гораздо раньше от сердечного приступа. В комнате, как обычно, стоял диван и американский бар. Все свободное пространство было покрыто цветами разных оттенков и размеров. Кровать с балдахином, вход в ванную, пол, за исключением небольшого пространства вокруг плетеного кресла, — все было уставлено квадратными горшками. В ванной и на подоконниках тоже стояли цветы, и их красные, белые, желтые лепестки слегка трепетали. Я часто заморгал, мне сделалось дурно.

— Посмотрите! Я думаю, что он где-то здесь, в городе. Это же он прислал цветы!

Актриса смеялась, словно школьница, принесшая из школы отличную отметку, за что родители купили ей вожделенную игрушку.

— Вы хотите сказать, что эти цветы прислал тот человек, которого вы разыскиваете?

Я быстро сунул в карман счет на пятьдесят тысяч сингапурских долларов. Продолжая смеяться, актриса запрокинула голову и стала смотреть на бесшумно вращающийся потолочный вентилятор. Взгляд ее был исполнен такой нежности, какую я и не подозревал у подобной женщины. Мягкий, приветливый… Мне стало страшно. Я спросил, не нужно ли выключить вентилятор. Но актриса покачала головой и ответила:

— Когда я вхожу в пустую комнату или когда просыпаюсь посреди ночи, а он начинает вращаться… Он похож на маленького зверька. Вам не кажется, что он что-то бормочет?

Я закончил свой рассказ. Не помню уж, что сказала мне Мэт, — в моей памяти остались только последние ее слова:

— Эта актриса, должно быть, очень одинокая женщина… Я тоже так думаю.

Как только я увидела очертания города в иллюминаторе самолета, мысль о том, что он находится где-то там, внизу, вызвала во мне прилив такой щемящей грусти, что долго сдерживаемые слезы едва не брызнули из моих глаз. Но даже когда слезы застилают мне взор, я не плачу, точно так же, как я умею сдерживать рвоту, когда уже подкатило к самому горлу. Я не заплакала и в этот раз.

В аэропорту я забрала свой багаж и прошла через досмотр. Встречающего нигде не было. Дело в том, что я воспользовалась услугами гида в этом глупом туристическом агентстве. И куда же он запропастился? Эта турфирма — самая дорогая в Сингапуре. Обращаясь к ним, я полагала, что за такие деньги они выполнят любую мою прихоть и даже не поморщатся. Есть такие дурачки, которые думают, что чем шикарнее место, куда они отправляются, чем дороже они платят, тем выше будет качество обслуживания, питания и всего прочего. Но это совсем не так. Единственное, что имеет смысл, — это гарантии. Гарантия сохранения в тайне подробностей вашей личной жизни и гарантия удовлетворения ваших капризов.

Как бы то ни было, в такой неаккуратности моего гида оказалась и положительная сторона. По крайней мере мне удалось справиться со слезами. Те гиды-японцы, с которыми сталкиваешься в Париже, Лондоне или Риме, ни к черту не годятся. Они просто не могут жить в самой прекрасной стране в мире, в Японии. Подходит к тебе этакая квашня и произносит: «Добрый день, мадам, я приехал за вами!» — и мои слезы чистейшего золота мгновенно обращаются в ржавчину.

Я вышла из здания аэровокзала, думая поймать такси, и сразу же почувствовала, как же здесь жарко и влажно. Впечатление было такое, словно ко мне прикасаются тысячи рук уличных попрошаек. Ну и как же перенести все это, если не помогают ни шелковое белье, ни шелковые чулки, ни платье из того же шелка? Тут приходится следить не только за слезными железами, но и за тем, чтобы не вспотеть.

Пока я старалась сдержать беспокойство, рядом остановилось коллекционное авто, белое купе из разряда тех, от которых писают кипятком молоденькие девчонки, сделавшие в свои тринадцать лет первый аборт.

Из машины выкатился юноша и воззвал:

— Госпожа Хомма? Это ведь вы, госпожа Моэко Хомма? И что все это должно означать?

Он был совсем не похож на тех тупиц, что встречаются в Париже или Риме. Красивое правильное лицо, ухоженный, умеет владеть собой, имеет четко обозначенную цель и старается стать чем-то более значительным.

Мне захотелось рассмотреть его поближе, чтобы составить о нем свое мнение; я бессознательно приподняла солнечные очки и пронзила его взглядом. И в тот же момент я поняла, что нельзя так поступать с человеком, который приехал меня встречать, пусть даже и с опозданием. К тому же в глазах у меня все еще стояли слезы, которые никак не могли высохнуть окончательно.

— Какой красивый город, — сказала я, мысленно превратившись в школьницу и вдохнув тяжелый тропический воздух.

Надо было сказать что-нибудь еще, но так вышло даже лучше. Голос мой был тверд и силен и шел от живота. Я могу контролировать свой голос в сто раз лучше, чем преподаватель вокального искусства. Как и следовало ожидать, мой гид произнес только: «А?»

— Вы первый раз в Сингапуре? — добавил он, причем голос его показался мне совершенным, словно он тренировал его сто лет.

Потом я поняла, что совершенство его речевого аппарата было следствием не столько тренировок, сколько постоянных занятий иностранными языками. Если свободно владеешь даже одним иностранным языком, невозможно поверить, как это облагораживает голос. Интересно, распространяется ли это правило и на сердце?

Разумеется, я не ответила на его вопрос. Но, судя по тону, молодой человек и не ждал от меня ответа. Неожиданно, к своему большому удивлению, я почувствовала симпатию к этому гиду, который так быстро среагировал на собственное невольное «А?».

— Вот и «Раффлз».

Когда он произнес эти слова и указал на старомодное здание, я позволила себе заплакать. В этот плач я вложила весь мой талант. Это было лучшее в своем роде исполнение. «Ты действительно гениальна», — восхищенно подумала я.

Отель «Раффлз» напоминал аквариум, который я видела в детстве. Я очень скучаю по тому времени. Моя первая экскурсия была на полуостров Миура, где и находился тот аквариум. Он был очень старый и белый. Внутри плавали большие усталые рыбы, между которыми вились стайки маленьких рыбок. Мелкие резвились и были похожи на идиотов.

Лонг Бар напоминал интерьер дома, какие строят на побережье Чиба. Кажется, именно в этом баре и родился знаменитый «Сингапур Слинг», который я впервые попробовала в четырнадцать лет в одном из кафе Синдзуку, что неподалеку от моего дома. За стойкой орудовал бармен, он приготавливал коктейли так быстро, словно жарил осьминогов, а потом наливал розоватую жидкость в стаканы, имевшие форму беременной женщины.

— На этой фотографии Сомерсет Моэм, — произнес бармен-китаец, когда мы вошли в просторный и прохладный Бар писателей.

Если бы этого бармена отделать так же, как того вьетконговца на фотографии Кария, он выглядел бы более по-человечески. Я не стала ничего заказывать у него. Когда я вижу ему подобных, не способных усидеть на одном месте, мне почему-то вспоминается Нанкинская резня.

— Это Герман Гессе, а вот там — Киплинг. Здесь запечатлен Джозеф Конрад, — продолжал китаец.

Зря он старался, я все равно ничего не заказала. Если бы я была последним китайским императором, то повелела бы закатать его в бочку с уксусом, как селедку.

— Простите, но…

Ну да, конечно, ты извиняешься… Ты думаешь, что тебя так все и извинят с твоими чертовыми «экскьюз ми» в заднице!

— Вы что, тоже писательница?

Ты когда-нибудь видел писателя, одетого с ног до головы в шелка, в черных очках, в шляпе, писателя, который может с одинаковым успехом контролировать свои слезные и потовые железы? Я актриса, болван.

Гид закончил все формальности и проводил меня в номер по галерее, окна которой выходили на пальмовый садик. Я решила, что какое-то время буду вести себя как провинциальная школьница, с трудом отличающая «Вуиттон» от «Дельво». Это было лучше всего на тот момент.

— Вот «Кеннедиз-сьют». Номер высшего класса. Рядом расположены комнаты, в которых любил останавливаться Сомерсет Моэм.

Ага, да, конечно…

— Здесь неоднократно гостила Ава Гарднер. Говорят, что однажды она забыла в постели свой чулок.

Моя затея сыграть школьницу окончилась полным провалом. А он выкручивается как умеет, этот гид. Надо же, приплел сюда и Аву Гарднер. Ава Гарднер, дочь садовника.

— Вы решили что-нибудь с обедом? — спросил гид уже в номере.

— Я устала. Пойду лягу, — ответила я с таким видом, будто вот-вот рассыплюсь, если кто дотронется до меня.

— Хорошо. Тогда я приеду за вами завтра, в девять часов утра.

При мысли, что он сейчас уйдет, со мной произошло что-то странное. Я почувствовала, как во мне прорастает нечто, словно из луковицы гиацинта. Мне стало непроходимо грустно. Я ничего не сказала, как будто не поняла его. Молчание — средство не из легких.

— Это слишком рано для вас? Может, лучше к десяти часам?

— Я все думаю, как это Эва Гарднер могла потерять свой чулок?

Я сказала это, чтобы прервать воцарившееся молчание. И при всем при этом я, кажется, переврала имя актрисы. Вот же растяпа!

Он меня правильно понял. Он умный и в придачу красивый парень, чтобы понимать еще больше. За это я одарила его своей фирменной улыбкой, одной из самых сложных в моем исполнении.

— Ну, быть может, она была рассеянной… или чулок у нее было столько, что одна-две потерянных пары…

Я ожидала увидеть в номере цветы орхидеи и на мгновение перестала обращать внимание на слова гида. Орхидеи… Ну да, конечно, Сингапур славится своими орхидеями.

Орхидея.

Орхидея.

Орхидея?

Воспоминания о прошлом, если я смотрю на них положительно, похожи на роман Генри Миллера или на симфонию Малера, а если смотреть на них негативно, то на свалку в районе Беверли-Хиллз. Я хочу сказать, что их трудно классифицировать, основываясь на каком-то одном факторе. Однако орхидеи занимают здесь особенное место. Нужно постоянно проверять, в каком отношении они находятся к пустынному пляжу в воображаемом мире.

Но я была настолько очарована этими цветами, что забыла об осторожности и допустила стратегическую ошибку.

Краем глаза я увидела моего гида, который поклонился мне и прикрыл за собой дверь. Я машинально поклонилась в ответ, словно старуха-крестьянка, работающая в сельскохозяйственном кооперативе. Никогда еще за все двадцать шесть лет моей жизни я не делала более банального поклона. Используя мимические морщинки в углах моих глаз и губ, а также различные углы наклона шеи, я обладаю ста тринадцатью способами приветствия. Но поклон гиду был самый что ни на есть заурядный и не входил в это число. Даже самый бездарный режиссер вырезал бы такой кадр. Я не имею привычки прощать себе такое и поэтому стала подыскивать соответствующее наказание, но потом бросила думать об этом. Ненавижу наказывать самое себя, у меня немедленно создается впечатление, будто я разрушаюсь изнутри.

Я поступила по-другому.

Вот, например, орхидеи.

В моем воображаемом мире, который в сто миллионов раз важнее для меня, чем мир настоящий, нет орхидей. Затерянное побережье в моей голове находится гораздо севернее, чем самая крайняя точка, где еще выращивают и продают эти цветы. Но я не могу так говорить. Орхидея является самым сильным и важным фактором, связывающим меня с Кария. Он сам рассказал мне об этом. Он рассказывал мне об орхидеях не помню сколько раз. В Камбодже, вырвавшись из вражеского окружения, он бродил по джунглям и случайно вышел на поляну, заросшую дикими орхидеями. Встретив меня в первый раз, он тотчас же вспомнил тот эпизод… да, я слышала эту историю раз пятьдесят. Кария запуган, запуган самим собой, своей семьей, своей фирмой, друзьями, полицией. Из-за этого ему приходится много лгать, разумеется, ему приходилось лгать и мне, но все же среди всей этой лжи есть одна правдивая история. Я уверена, что есть. Это история про орхидеи. А полиция? «Ты уверена, что его действительно разыскивает полиция?» — спросило меня мое второе «Я», живущее в воображаемом мире. Ее зовут Жанна, она живет в больнице, небольшом здании. Конечно, это очень комфортабельное заведение, расположенное на пустынном побережье. Жанна наполовину француженка, наполовину итальянка. В этой больнице содержатся «везунчики», страдающие либо душевным расстройством, либо СПИДом. Итальянское и французское правительства и какой-то владелец автомобильного завода из Японии выделили на это дело необходимые средства, и Жанна стала первой пациенткой, которую поместили в эту больницу. Я не идентифицирую себя с ней, однако Жанна в одно и то же время является мною. Я отправила ее в тот мир играть моего двойника.

«Скажи-ка, Моэко, ты уверена, что у Кария имеются неприятности с законом?

Ну конечно. Сначала в его жизни был измочаленный труп вьетконговца, потом он бросил свою красавицу-жену, своего любимого сына, оставил работу и своих компаньонов, когда все шло как надо, и все для того, чтобы вернуться в этот мир, который воняет смертью. А может быть, он был скорее любовником твоей героини, которую ты играешь уже два года?»

Для душевнобольной девушки, страдающей от СПИДа, у тебя прекрасная память. Ты хочешь сказать, что я смешиваю кино и реальность, но я не такая простушка, меня не так-то легко поймать… Ясно как день, что Кария преследует полиция, он ведь первый японец, который стал почетным гражданином твоего города, видишь ли.

«Но ведь он нашел пристанище в сингапурских трущобах, не так ли?»

Необходимо найти возможность изгнать Жанну из моей головы. Она утомляет меня, погружаясь время от времени в состояние глубокой усталости, и при этом выказывает крайнюю разочарованность. Мне надо серьезно подумать по поводу орхидей. Кария должен прислать мне цветов в отель на сотню миллионов иен. Он великий лжец, но он не мог солгать о «красных кхмерах». Он не может солгать о трупе вьетконговца. Цветы связали нас: меня, Кария и того вьетнамца.

Если бы Кария знал, что я здесь, он бы обязательно позвонил своим партнерам в Японию, договорился бы о переводе денег ему на счет и послал бы мне миллион орхидей. Ведь именно поэтому я и выбрала «Раффлз». Когда в этом отеле останавливается какая-нибудь знаменитость, слух об этом вмиг облетает весь город. Кария должен знать о моем приезде… «Моэко, заставлять Кария делать подобные вещи может быть опасным делом».

А, это опять Жанна. Она напоминает мне дурнушку, отверженную в девичьей компании. Но она была известной актрисой и даже играла с Жан-Луи Трентиньяном.

«Ты видела «Сансет бульвар» с Глорией Свенсон в главной роли? Ты же знаешь, в области кинематографа я знаю все, от Эдисона до широкоэкранного кино.

Моэко, ты понимаешь? Ты в состоянии сыграть Глорию Свенсон».

О чем это она? В том фильме забытая всеми стареющая актриса посылала сама себе цветы. Она чувствовала себя одинокой. Она хотела показать себе, что ее еще помнят. Мне не нужно прибегать к таким вещам. Зачем мне играть теряющую рассудок стареющую актрису? У Жанны пронзительный взгляд, характерный для больных СПИДом. Знает ли она, что я боюсь сойти с ума от мысли, что Кария не пришлет мне цветов? Когда у меня еще не прорезались глаза, я боялась моря, этой тяжелой, словно асфальт, жидкости, и старалась изо всех сил стать кем-то другим. Я была всего лишь ребенком, но все же обратилась к другой стороне мироздания и улыбнулась. Быть может, я все еще должна делать это.

Я сказала гиду, что хочу направиться в Чайнатаун… Гостиничный холл… Зелень растений и белизна стен отдают желтизной. Здесь пойдет только один цвет платья.

Да, значит, Чайнатаун. Может быть, я найду там Кария. Он стал носильщиком и возит ящики с фруктами, которые здесь называют дурианы. Но даже если я не смогу разыскать его там, я все же не сойду с ума. Ладно, бояться нечего. Он мог поселиться на острове и ловить рыбу. Или заняться реставрацией старых храмов в память о погибшем на войне корреспонденте.

Мне подумалось, что дуриан чем-то напоминает Кария. Гораздо больше, чем, скажем, манго, мангостан или рамбутан. Я не дочь лавочника, так что мало смыслю в фруктах. Я никогда не видела ни манго, ни мангостана, ни рамбутана, но мне кажется, что звучание самого слова «дуриан» отдает чем-то романтическим.

Мне ничего не удалось узнать о Кария у торговца дурианами. Я съела один вместе с гидом.

— Ужасно пахнет, да? Говорят, что в Бразилии есть люди, готовые продать собственную жену ради одного такого фрукта, в Японии он стоит десять тысяч иен штука, но здесь вы можете купить его всего за двести. Дуриан называют королем фруктов.

Действительно ли мне нужно изображать Глорию Свенсон?

— Королем?

— Да, а королевой зовется мангостан. Есть его гораздо легче. Нет, действительно ли мне нужно играть эту роль? Если так, то я исполнила бы ее в совершенстве.

— Скажите, вы кого-то ищете, да?

Какое-то мгновение мне казалось, что этот парень является посланцем из моего внутреннего мира.

За время, что протекло между его рассуждениями о фруктах и моим откровением, получилась такая совершенная сцена, которая даже мне удается один раз из десяти.

— Вы видели, как улыбается ребенок?

Сейчас я признаюсь ему во всем. Даже в том, чего я сама не понимаю. Это называется исповедью.

— Вы знаете, что младенцы улыбаются еще до того, как начинают видеть?

Он стоял с идиотским видом, и я, изображая Глорию, рассказала ему все о Кария. Все было правдой и одновременно ложью.

Это единственный человек, перед которым я могла улыбаться как ребенок. Ложь и правда.

Этот человек удачно женился, был успешным фотографом, и в то же время он потерял что-то очень важное, то, что открылось ему на вьетнамской войне. Он отправился в Сингапур, чтобы вновь обрести утраченное, и единственный человек, который в состоянии помочь ему и понять его, — это я.

Ложь и правда.

Это человек — ложь. Удачно женился — правда. Был успешным фотографом — ложь. Единственный, кто может понять, — ложь. И помочь — правда. Это я — ложь. Этот человек — ложь, женитьба — опять ложь, фотограф — правда, понять — правда, помочь — ложь. Я — правда, ОД — ложь, НА — правда.

Потом мы отправились с гидом на остров. Как же он назывался? Пулау-Секин или что-то в этом духе. Если заметить, что мой воображаемый мир состоит из чистого девяностопятипроцентного кокаина, этот остров — из банального аспирина. «И тем не менее», — говорила я себе, стоя посреди коз, кошек, кур, попугаев и занятых стиркой женщин, распространявших вокруг себя сильнейший запах человеческого тела. И тем не менее, если этот рыбак или подносчик фруктов в Чайнатауне смог бы поправить свои дела при помощи изображения изуродованного трупа, я поверила бы в то, что действительно все возможно и что упитанный поросенок может танцевать лучше Нижинского.

Однако я не видела причин не играть Глорию Свенсон. Ведь я приехала сюда… Или, скорее, нет, не потому. А в силу того, что я слишком умна.

«Островное кладбище, сцена тридцатая, дубль второй, попытка первая».

— Это могила?

Я — сама женственность, готовая отдать в жертву дьяволу свою девственность только для того, чтобы этот человек сделал мою фотографию.

— На острове нет ни одного японца, соответственно, нет и японских могил.

Этот гид — талантливый парень. Как правило, первоклассные гиды обладают прекрасными актерскими способностями.

— Если бы он лежал в могиле, все было бы гораздо проще. Так думают все влюбленные женщины. Почему же любовь такая болезненная штука? Я бы чувствовала себя гораздо лучше, если бы его уже не было на этом свете. Напоминает какую-то народную боливийскую песенку. Я рассмеялась — настолько была счастлива, что играю эту роль.

Возвращение в город настроило меня на романтический лад.

А в гостинице меня ждал прелестный подарок от Кария. Мне нужно было показать гиду эти цветы, меня распирало от гордости. Их там было как минимум на миллион иен.

— Посмотрите! Я думаю, что он где-то здесь, в городе. Это же он прислал цветы!

Поймет ли он мою абсолютную чистоту?

— Вы хотите сказать, что эти цветы прислал тот человек, которого вы разыскиваете? — произнес он.

Даже будучи под кайфом, я все равно не смогу забыть этого гида. Ведущий всегда должен знать больше, чем ведомый.

На меня уставился потолочный вентилятор. Роберт Кеннеди, Ава Гарднер — обменивались ли они с ним взглядом? Все вещи, находящиеся в движении, — живые. Мчащиеся машины, движущиеся тела, строящиеся небоскребы — все они живые.

— Когда я вхожу в пустую комнату или когда просыпаюсь посреди ночи, а он начинает вращаться… Он похож на маленького зверька. Вам не кажется, что он что-то бормочет?

Когда я играю, я могу разговорить кого угодно. У меня нет друзей.

— Храм? — невольно переспросил я.

Я вбежал во внутренний дворик с пальмами, опоздав на сорок минут. К этому времени актрисы уже не было в отеле. Она ушла одна. Я поинтересовался у мистера Дункана, куда, по его мнению, могла она деться, и тот ответил, что она вроде интересовалась у консьержа, где можно взглянуть на старые храмы.

— Но он не знает, — добавил мистер Дункан, — какой именно она собиралась посетить.

В Сингапуре и его окрестностях по меньшей мере сотня церквей.

Конечно, я был гидом и к тому же опоздал на встречу, но в том не было моей вины. До отъезда я имел продолжительный телефонный разговор с директором. Это довольно странный сингапурец китайского происхождения, лет сорока, недавно вернувшийся из Бостона. Я полагаю, он далеко не дурак, потому что ему удалось поднять уровень нашей фирмы до возможности обслуживать весьма состоятельных клиентов, но, должен сказать, и он немало удивился, когда узнал о счете на пятьдесят тысяч долларов.

«Я проверил ее «Америкэн экспресс» — карта не была заблокирована; проверил «Дайнерс клаб» — все в порядке. К тому же эта женщина не из тех, кто будет заниматься какими-нибудь грязными делами. Конечно, если представится такая возможность, я постараюсь отдать ей счет на оплату цветов сегодня же, а если это окажется невозможным, я расторгну договор о туристическом обслуживании», — сказал мне босс. Я возразил ему, напомнив, что у нас уже были подобные случаи вроде той женщины, что не уплатила две тысячи сингапурских долларов за круиз в Малайзию, но это тем не менее никак не разорило нашу контору.

«Такэо, я понимаю, о чем ты говоришь. Но та женщина была от американского представительства «Фиат», которое и оплатило поездку в Малайзию. Это совсем другой уровень отношений, как видишь. И к тому же мне кажется несколько странным тратить пятьдесят тысяч долларов на цветы. Не нравится мне все это».

И тогда я солгал своему начальнику.

«Эта актриса слишком молода, — заявил я, — но в Японии она сейчас на пике известности. Как правило, актеры любят эпатаж и розыгрыши, но она — как бы это выразить? — не похожа на остальных. Проще говоря, она ведет себя «по-книжному». Приехала в Сингапур для того, чтобы помочь своему возлюбленному. Это бывший военный фотокорреспондент, которого некоторые обстоятельства привели сюда искать убежища. Нет, он не преступник… тут скорее вопрос чести. Дело в том, что этот человек как-то получил первую премию за свои работы, но был заподозрен в плагиате: якобы пленка с негативами была на самом деле снята его знакомым. А эта женщина приехала поддержать его духовно и материально. Ей необходимо так или иначе дать ему знать о своем прибытии. Город у нас небольшой, и актриса полагает, что, сняв на неделю «Кеннедиз-сьют» и купив на пятьдесят тысяч орхидей, она обратит на себя внимание… и молва докатится и до него».

Храм…

Интересная все-таки история. Если мужчина вдруг говорит, что желает стать носильщиком на рынке или сделаться рыбаком на каком-нибудь острове, а то и заняться реставрацией старых церквей, японская женщина, несомненно, поймет его. В Японии, если не брать в расчет вступительных экзаменов в университет или в магистратуру, конкуренция не такая уж серьезная. Процветает равенство возможностей. Поэтому женщине вряд ли доставит удовольствие, если мужчина скажет ей: «Я хочу оставить тебя ради своей карьеры». А вот если заявить: «Я устал от самого себя и ухожу, чтобы испытать тяготы жизни», — японка готова простить все. И это касается не только женщин. Вообще добровольное унижение рассматривается в Японии как мужественный поступок. Идиотизм, конечно, ведь подняться по социальной лестнице куда как труднее. Если не считать японцев, так думают абсолютно все, даже какая-нибудь девушка из племени охотников за головами. Мэт далека от понимания японского сентиментализма, и когда я рассказал ей эту историю, она едва не лопнула от смеха. Что, неужели эта актриса действительно верит в такие глупости? Тогда как я мог позволить ей втянуть себя в эту дурацкую игру? Да если бы это было так, я бы последовал за нею на край света и вытряс бы из нее эти пятьдесят тысяч!

Итак, храм. В какой храм она могла отправиться? Она сказала: «Старая церковь». То есть под словом «старая» она должна была подразумевать «нуждающаяся в ремонте». Если учесть ее уровень владения английским, то она сказала просто «old», так как не знает таких выражений, как «полуразрушенная» или «нуждающаяся в реставрации».

Но если турист скажет таксисту: «К старой церкви», тот, конечно же, отвезет его к какому-нибудь древнему историческому храму, а не к реставрируемой развалюхе. Так, а в Сингапуре всего лишь три или четыре храма, которые могут представлять исторический интерес. При виде шелковых одежд, тонких породистых запястий и щиколоток актрисы таксист, несомненно, должен был подумать, что эта женщина собирается где-нибудь помолиться. А если предположить, что найдется такой таксист, который догадается, что женщина ищет бывшего фотографа, бросившего богатство и отказавшегося от славы ради того, чтобы приехать в Сингапур и заняться реставрацией старого храма в память о своем погибшем на войне приятеле-христианине, то я лично помог бы этому парню основать новую секту и стать ее духовным лидером! Бабок бы срубили…

Конечно же, таксист отвез ее к самой красивой и богато убранной церкви, я был в этом уверен.

Я слушал пение хора, и вдруг у меня появилось нехорошее предчувствие. Всегда было интересно, как зарождаются в нашем организме эти самые предчувствия? Виноват ли тут нарушенный обмен веществ, как у ракового больного? Или же, как при апоплексическом ударе, начинают расширяться артерии?

Я не знаю, хорошо это или плохо — испытывать дурные предчувствия, но точно знаю, что процентов восемьдесят из них точно сбываются. «Младенцы улыбаются еще до того, как начинают видеть», — сказала актриса. Не относится ли это и к предчувствиям? Могут ли их испытывать дети, пусть даже и не зная толком, что это такое?

Актриса стояла посреди церкви Святого Томаса, являя собой воплощение всех человеческих горестей, реальных и воображаемых, и показывала священнику фотографию. Ясное дело, фотографию своего любимого. Мне она ее не показывала, да и я сам не испытывал особого желания взглянуть. Каким он был, тот парень? Высокий, бородатый? Все погибшие военные корреспонденты, о которых я читал, были тощие, как глисты, и имели самую заурядную внешность.

Пока я размышлял, имеет ли смысл ждать ее снаружи или все-таки стоит войти, актриса вдруг закричала:

— Он здесь, здесь, ведь правда?

Она выкрикнула это не настолько громко, чтобы ее услышали во всей церкви; не было в ее голосе и истерических ноток, от которых бросает в дрожь, но все же этого было достаточно, чтобы хор смешался и сбился с такта. У священника было типичное медовое выражение лица, и я ни за что бы не подумал, что он мог как-то вызвать гнев актрисы. Скорее всего, он просто взглянул на фото и мягко произнес: нет, этого человека я не видел.

Но почему она закричала? Нервы у нее были определенно не в порядке, но все же она была не из тех, кто легко теряет самообладание перед посторонними. Я бросился внутрь и, словно пастушок из пасторали, спасающий раненого ягненка, обхватил ее за плечи. Почувствовав мое прикосновение, актриса вновь закричала, словно обретя новые силы:

— Почему вы не хотите мне сказать?

Не было никакого смысла оставаться здесь дольше. Этот храм был одним из двух, которые назывались традиционалистскими; без ремонта и реставрации он простоял бы еще лет сто. Кроме того, насколько мне было известно, здесь не было ни одного прихожанина-японца. Продолжая обнимать актрису за плечи, я повел ее по направлению к выходу. Тело ее показалось мне неожиданно податливым.

— Это он прислал мне цветы, он, он! — выкрикнула она напоследок и съежилась в моих объятиях. Никто уже не расслышал ее слов.

После этого актриса погрузилась в молчание. «Куда бы вы хотели отправиться?» «Не хотите ли есть?» «Может быть, лучше вернуться в отель?» «Не хотите ли посмотреть другой храм?» Она не ответила ни на один из моих вопросов. В таких случаях я обычно отправляюсь в парк или на берег моря, но поглядев в зеркало заднего вида, я понял, что это вряд ли поможет восстановить ее душевное равновесие.

Когда я работал в Японии в турагентстве третьей категории, мне приходилось бывать на Восточном побережье Соединенных Штатов и один раз в Европе в качестве сопровождающего группы. Помимо Сингапура я бывал в Сан-Франциско, Париже, Лондоне, Женеве. Как я ни старался, я не мог представить эту актрису ни в одном из перечисленных городов; она не соответствовала ни одному пейзажу, которые печатаются на открытках. Ее было невозможно представить ни в пустыне, ни в порту, ни в старом городе, ни в переплетении улочек, ни на заснеженной равнине, ни на берегу моря.

Я выехал на объездную магистраль и стал нарезать круги. Однажды мой старший брат попросил меня присмотреть за его сыном. Я совершенно не знал, как его развлечь, поэтому посадил его в машину и стал крутиться по Кавасаки и Иокогаме. Здесь я поступил так же и скоро заметил, что актриса уснула. Ее сонное сопение напоминало шорох ветра, пролетающего над степью.

Проснулась она уже в сумерках, как раз в тот момент, когда стрелка индикатора горючего угрожающе склонилась к нулевой отметке. Она что, не высыпается ночью? Ну, как бы то ни было, сейчас она проспала как минимум три часа. Во сне ее, видимо, преследовали кошмары и она плакала. Первый раз в жизни я видел, как люди плачут во сне.

Определенно, судьба не спешила исполнять ее желания. Актриса сказала, что хотела бы отдохнуть на террасе ресторана Тиффани Рум. Ей хотелось тишины и покоя. Вообще «Раффлз» как нельзя более подходит для этого. Но из-за этих орхидей я совсем забыл о том обстоятельстве, что сегодня началась рождественская неделя и в Тиффани Рум, где обычно можно встретить от силы две-три пары посетителей, заказывающих себе прожаренный ростбиф, устроили шумную дэнс пати — танцевальную вечеринку. Актриса с полчаса пристально рассматривала разномастный народ, извивавшийся в ритмах латино. Так что же ей было нужно на самом деле?

«Ах, кстати, вы уж меня простите… я по поводу вчерашних цветов… мне прислали счет с вашей подписью, из которого ясно, что вы сами заказали для себя эти орхидеи. Наша фирма, конечно же, уплатила вперед… но могу ли я попросить вас рассчитаться теперь? Если угодно, можете расплатиться по кредитной карте, это не проблема… я только попрошу вас подписать квитанцию с проставленной суммой. Поскольку сумма значительная, думаю, стоит взять в банке справку…» — я хотел выложить ей все это, а потом немедленно ретироваться.

Ну, или, как минимум, мне следовало спросить ее: могу ли я уйти теперь? «Скажите, в каком часу мне приехать за вами?» Но я не мог даже обратиться к ней с вопросом. У нее еще не высохли слезы на щеках и тушь немного растеклась.

Если бы на ее месте была Мэт, что бы она сказала на это? Она танцовщица, но и в психологии тоже разбирается. Как-то раз она заявила мне: если ты живешь в Нью-Йорке, то чтобы поддерживать свое физическое и моральное состояние в норме, необходимо иметь достаточно денег и быть немного психологом. Конечно, она бы сказала мне, что я хорошо поступил: «Такэо, этой актрисе лучше преподнести такую новость как-нибудь неофициально». И не упустила бы случая вставить свою любимую фразу: «Ты же знаешь, все желают быть счастливыми».

Актриса ушла с террасы и двинулась по неосвещенному коридору мимо ряда греческих колонн. Я последовал за ней. Вдруг она обернулась и посмотрела мне в лицо. Так и есть: вот сейчас гениальная актриса бросит в лицо миру свое проклятье. Поскольку я все равно ничего не мог поделать, мне оставалось только ждать, улыбаться и думать: «Боже мой, помилуй ее!» Однако я ошибся в своих ожиданиях. Актриса вдруг произнесла:

— А не выпить ли нам шампанского?

«Да что с тобой? Что за мрачное выражение у тебя на физиономии? Ну же, повеселей!» — казалось, говорил ее взгляд. Шампанского? Тогда как понимать ее молчание, которое мне ничем не удалось нарушить? А как же пережитые мной неприятности из-за счета за цветы, а? Конечно, я не мог сказать ей об этом. Я принял ее приглашение… я был похож на верного слугу, у которого дрожит голос от радости, что его госпожа наконец-то обратилась к нему с вопросом.

— А, прекрасная мысль! Пойдемте, я закажу.

«Такэо, возьми себя в руки! Ты бы еще повилял хвостом, как собачонка».

— Э-э… «Гран Дам». Что? О чем это она?

— «Грандам»?

Ясное дело, это марка шампанского. И тем не менее она не сказала «Моэт и Шандон».

— Здесь, наверно, не окажется «Гран Дам». Закажем просто «Вдову Клико», это тоже неплохо.

— А, «Вдова Клико», так? — Да.

Да сколько же тебе повторять, ты не понимаешь с первого раза, что ли?.. Не то чтобы она так подумала, но… эта женщина обладает оружием такой силы, которую я и представить себе не могу. В эту минуту я ощутил что-то вроде сочувствия к бывшему военному корреспонденту, за которым она приехала сюда.

— Что, я?

— Да пожалуйста!

— Да не собираюсь я ехать искать тебя, особенно когда ты пьешь шампанское с другой женщиной. Тем более если речь идет о знаменитой японской актрисе!

Усадив актрису за столик и заказав шампанское, я на несколько минут оставил ее одну, сказав, что иду в туалет, а на самом деле бросился звонить Мэт. Я не мог оставаться наедине с актрисой целый вечер.

— Да будет тебе… Уверяю, ничего такого!

— Тогда почему? Она что, плачет, рыдает, ломает все, что попадется под руку, лупит чужих детей… в чем, наконец, дело?

— Ты же говорила, что хотела бы с ней увидеться, так? И хватит говорить мне гадости!

— Такэо, ты малость того…

— Послушай… Приезжай, посидишь с нами часок и тогда поймешь, о чем я говорю.

— Лучше скажи мне правду.

— Это ты о чем?

— Ты просто ее боишься.

— Не шути так.

— Ну хорошо, объясни мне, что я там буду делать?

— Я хочу, чтобы ты ее взбодрила. Помнишь, у тебя есть черное платье, что ты надевала на прием в посольстве? Надень его теперь… ну и колье, что подарила мать, серебряное с бриллиантами. И мне кажется, что лучше всего тебе сделать высокую прическу.

— И еще прихватить гранатомет и слезоточивый газ…

— Уймись, пожалуйста. Ноги у тебя все равно длиннее, чем у нее.

— Что я должна делать?

— Просто сядь рядом со мной и смотри, как она улыбается, как говорит.

Едва нам принесли бутылку «Вдовы» с оранжевой этикеткой, как оркестр заиграл танго «Jealousy» («Ревность» (англ.)). Мало-помалу я начал понимать поведение актрисы. Когда официант подал на стол бутылку и спросил, все ли нас устраивает, актриса чуть смущенно ответила: «Да, все в порядке». У женщин такая реакция обычно означает стыдливость, мол, простите, что заставили вас беспокоиться из-за бутылки шампанского. Но в случае с актрисой смысл был иной: это было своего рода выражение презрения. «Нет даже шампанского, которое я обычно пью, а этот несчастный мальчик из жалкого сингапурского ресторана даже не представляет себе, что это может доставить неудобство… Вместо него стыдно мне».

Ну и в довершение всего — эта музыка… «Jealousy», самое сентиментальное танго в мире. Зал уже был заполнен танцующими.

— Это же самое шампанское я пила со своим любимым… Актриса слушала только себя. «Мэт, приезжай поскорее, иначе у меня скоро не выдержат нервы!»

— Ничего, правда?

Ответь я «Да, прекрасно» или «Нет, гадость», результат был бы один и тот же: актриса почувствовала бы себя немного свободнее.

— Суховато, как будто… — ответил я, и она удовлетворенно кивнула. «Все хотят быть счастливыми»… но нельзя утверждать однозначно, когда перед тобой — Моэко Хомма.

— А я люблю все, что играет и пузырится.

Что она хочет этим сказать? Мне даже ответить нечего. В тот момент, когда я приподнялся, чтобы бежать звонить, появилась Мэт в своем черном платье, словно в боевом облачении.

— Ничего себе! — воскликнул я, разыгрывая удивление. Меня интересовал вопрос: когда же актриса разгадает мое жалкое провинциальное комедиантство? Но даже если бы это и произошло, мне было все равно.

«Э-э… я… это моя…» — продолжал я разыгрывать удивление, но Мэт добавила по-японски: «…подружка». С этой минуты между ними начался поединок. Никто не знал, чья возьмет, но для актрисы эта встреча все-таки явилась непредвиденным ударом. Она пригласила Мэт присесть за столик напротив себя, словно давая понять, что актрисе с мировой известностью не чужды правила вежливости. Мне пришлось встать, чтобы уступить Мэт свой стул.

— Так вы, значит, актриса? — сразу же перешла в наступление Мэт, глядя своей собеседнице прямо в глаза.

— Была…

Актрисе пришлось вести бой в невыгодных для нее условиях. Я же, который несколько минут тому назад едва не кричал караул, чувствовал себя довольно странно: неожиданно мне показалось, что я готов сыграть с актрисой злую шутку.

— Вы красивая…

Мэт на четыре года младше ее. Учитывая разницу в возрасте, а также разницу между Нью-Йорком и Токио и даже не принимая в расчет тот факт, что исход сражения оставался неизвестен, можно было с уверенностью сказать, что Мэт не потерпит поражения.

— Спасибо…

Но и актриса вовсе не собиралась просто так сдавать позиции.

Наступило продолжительное молчание, от которого у меня даже запершило в горле.

И тут Мэт пришла на помощь:

— Вы не потанцуете со мной? — обратилась она к актрисе.

По ее голосу я понял, что Мэт не хотела показать свое превосходство в танце, а просто желала ослепить все этих болванов, топтавшихся на эстраде, видом двух танцующих красавиц. Это был способ польстить актерскому самолюбию. Актриса снова притворилась смущенной и покачала головой. Мне кажется, что она отказывала не Мэт, а скорее пожилым парам, кружившимся на сцене. Так она хотела выразить свое презрение этому несчастному городу.

— Ну же, потанцуем!

Мэт встала, как способна встать одна только танцовщица.

— Что, без мужчины?

Эта мысль, видимо, понравилась актрисе. Когда они, держась за руки, вышли на эстраду, толпа расступилась.

Да, выглядели они в тот момент просто шикарно, лучше всех не только в отеле, но, наверно, и во всем Сингапуре. Никто им даже в подметки не годился.

Это танго я не забуду никогда.

Потом я танцевал медленный фокстрот с Мэт. На столе блестели три пустых бутылки «Вдовы». Я заметил, что актриса исчезла.

— Что случилось?

— Ее нет в номере. Я проверил внизу, и мне сказали, что она, вероятно, пошла спать, но там был ее ключ. То есть ее нет в отеле.

Мы с Мэт пили кофе и смотрели на пустой стул, на котором еще недавно сидела эта женщина. Подошел официант и унес бокал, из которого пила актриса. Больше не осталось ни одного следа, ни одного намека на то, что она здесь была — ни на столе, ни на стуле, ни в самом зале. Нередко случается, что своим внезапным уходом человек заставляет других подумать, что его и вовсе не было. Но в данном случае это ощущение было таким сильным, что можно было усомниться и в своем собственном существовании.

— Ну и что будем делать?

— Я подожду ее.

Мэт согласно кивнула. Возможно, теперь, познакомившись с актрисой, она действительно начала понимать, какие чувства я испытывал.

— Тяжело ей, — произнесла Мэт, качая головой.

— То есть?

— Если нормальный человек будет постоянно находиться в таком напряжении, то он быстро склеит ласты.

Актриса вернулась в отель в три часа ночи. Я боялся, что в рождественскую неделю она не сможет поймать такси, но она приехала на «Мерседесе 300Е» в сопровождении мужчины лет сорока, одетого в костюм от Хьюго Босс.

— Все хорошо, — бросила она мне, пересекая холл. Потом со мной поравнялся мужчина.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Такэо Юки, из туристической компании. — А, ну ладно.

Они оба направились в «Кеннедиз-сьют». Что все это значит? У этого типа, видимо, денег куры не клюют, подумал я.

И кто же из них двоих лгал? Наверняка мужчина, хотя это не являлось основанием больше не испытывать к нему сочувствия. В таком городе, как Сингапур, стоит взбираться по крутой лестнице, чтобы достичь успеха, и имеет смысл защищаться от женщины при помощи лжи, нежели грубой откровенности.

Поняв, что актриса нашла себе нового сопровождающего, я вздохнул с облегчением. Теперь, что бы ни случилось, я мог обратиться к нему за оплатой счета. Имени его я не спросил, но на всякий случай записал номер его машины.

Когда я увидела, что гид опоздал, я разнервничалась самым жалким образом, в чем себя тотчас же и упрекнула. В таком состоянии я сама себе напоминаю комиксы про ниндзя, которые в свое время почитывала. Чтобы научиться прыгать все выше и выше, ниндзя перепрыгивают через дерево, которое растет по нескольку сантиметров в день. Их способности развиваются, но и дерево становится выше. Эта чехарда не имела бы конца, если б не одно обстоятельство: либо в один прекрасный день мышцы перестают растягиваться, либо дерево перестает расти. Так или иначе, конечный результат налицо.

Когда я волнуюсь, я одновременно испытываю благодарность и укоряю себя. Если этого недостаточно, чтобы тревога исчезла (а в большинстве случаев этого недостаточно), я успокаиваю себя, размышляя о причинах этой тревога и обстоятельствах, ей сопутствующих. Я ищу нечто более сильное, чем тревога, вместо того чтобы дать ей пройти естественным образом. Состояние тревожного ожидания — штука весьма важная для того, чье призвание заключается в актерстве. Поэтому я постоянно говорю себе, что дать тревоге пройти самой по себе есть способ бегства от нее, а следовательно, поступать подобным образом не стоит.

Значит, надо стараться «перепрыгнуть» ее. И, как в случае с ниндзя, однажды наступает финал. Однако в этом нет ничего страшного. Когда приходит такой момент, надо лишь закричать, как кричит ребенок. Этот крик рассеет неприятные обстоятельства.

Гид опоздал на сорок минут. Ненавижу ждать. Во время ожидания я забываю, кого я жду и зачем. Наконец черты его лица растворились в моем сознании, словно смытый грим, и я вышла из пальмового садика, где бродят старые призраки отеля «Раффлз», пьют свой чай или, истекая потом, клацают на пишущих машинках.

Сначала таксист подвез меня к церкви Сент-Не-Знаю-Кто, и я показала фотографию Кария человеку в черном одеянии. Не знаю, кюре или пастору, или как его там… Он покачал головой и сказал, что не видел этого мужчину. К тому же эта огромная белая церковь выглядела недавно подновленной и не нуждалась ни в каком ремонте или реставрации.

Неподалеку я заметила надгробия, а рядом с ними — молодого человека, рывшего в земле ямку обломком деревяшки. Для могильщика он был слишком юн, а инструмент его не очень подходил для рытья. Скорее всего, это был послушник. Маленький и хрупкий, он казался тонким, словно былинка. Вряд ли он будет представлять из себя что-то достойное и в зрелом возрасте.

Я спросила его, что он делает. Он ответил, что хоронит свою золотую рыбку.

Следующая церковь находилась почти на окраине города и была окружена кладбищем, раз в сто больше американского кладбища в Иокогаме. Да, там было много мертвецов. Но Кария среди них не было. Я немного прошлась среди могил и мило поболтала. В моем воображаемом мире тоже имеется кладбище, на вершине холма. Туда скоро должна отправиться Жанна, хотя, будучи левой и притом атеисткой, она, возможно, будет довольствоваться местом на отшибе, где-нибудь в уголке, куда не заглядывает солнечный луч.

С первого взгляда эта церковь Сент-Не-Знаю-Кто произвела на меня нехорошее впечатление. Прихожане уже разошлись, и только хор продолжал репетировать гимны. У священника была гладкая кожа, а его левый глаз оказался стеклянным. Нервы мои напряглись. Священник, казалось, двигался, повинуясь электрическим импульсам, управляемый цифровыми сигналами: 0.1, 0.1, 0.1. Мне подумалось, что он способен выхолостить разлохмаченный труп вьетнамского солдата, символ всех моих надежд, до совершеннейшей чистоты, сделать его белее белого, еще белее, чем внутренность этой церкви Сент-Не-Знаю-Кто, я говорю даже не о чистоте пустыни, а скорее о чистоте в ее абсолютном понятии, о стерильности, дезинфицированной и перемолотой. Кария, где же ты? Стоит этим ребятам поработать со святыми ошметками убитого вьетконговца, запечатленного тобой, и они превратятся всего лишь в мясной фарш. Ты сказал мне, что хотел заняться реставрацией храмов, но это была очевидная ложь! Ведь на самом деле ты собирался проникнуть сюда как тать в нощи, переодетый рабочим, как это показывают в передачах со скрытой камерой, и разрушить здесь все, правда? Конечно же, ты прав… как я тебя понимаю… но приди поскорее мне на помощь, потому что этот женственный падре никак не может оторвать своих глаз от моих грудей под шелковым платьем.

— Он здесь, правда?

С тех пор как я в Сингапуре, это была первая развязка.

Звук моего тремолирующего голоса прервал пение хорала. Нет, до ушей хористов долетели не колебания воздуха, скорее это была мгновенная передача по нервным окончаниям. Кто-то схватил меня за плечи. Я с тоской вспомнила сцену в Канадза-ва, и продолжила кричать. Нет, это окончательная развязка…

— Почему вы не хотите мне сказать?

Меня повели к выходу. Я не сопротивлялась. Нет, я не потеряла сознания, все мои органы чувств работали нормально.

— Это он прислал мне цветы! Это он!

Тут я осознала, что к выходу меня тянул мой юный гид. Потом я вновь услышала хорал и поняла, что проиграла. В этом поражении не было ничего бодрящего, конструктивного, скорее я почувствовала, что мозг в моей голове превратился в кашу. Лицо Кария, вымышленный городишко на пустынном берегу, арабский квартал в Сингапуре сокрылись в зловонных болотных испарениях… а потом на поверхности остались лишь пузыри, переливавшиеся всеми семью цветами радуги. Наконец и эти пузыри лопнули у меня в голове и превратились в ровную гладь какого-то ядовитого стерилизатора.

Гид ничего не говорил. Мало того, я создала вокруг себя защитное поле, которое препятствовало кому бы то ни было разговаривать со мной. Вздохи моего гида, воспоминания о финальной сцене в церкви, заходящее солнце — все смешалось внутри машины, машины, от вида которой у какой-нибудь сверходаренной молоденькой актерки, в равной степени склонной как к разврату, так и к самоубийству, выкатились бы на лоб глаза.

Кажется, я ненадолго уснула. Мне снился Кария и его погибший во Вьетнаме друг. Я давно о нем позабыла, но во сне я вспомнила его имя: Давид. У меня самой есть только один друг-вентилятор на потолке в моем номере. Я решила дать ему имя. Я назову его Давидом.

Гид так и не проронил ни слова. Мы вернулись в отель. Если бы со мной был Кария, такой, каким он был в самом начале наших отношений, он бы сказал: «Что с тобой, Моэко? Ты выглядишь как побитая собака». В застоявшейся атмосфере «Тиффин Рум», превращенной в огромный танцевальный зал, начинался рождественский бал. Ну и пусть сегодня я поддамся влажному излучению, исходящему от этих несчастных, что извиваются в ритме латино, под музыку оркестра, звучание которого напоминает треск маргарина низкого качества на сковороде. Я чувствовала странное умиротворение, и у меня даже не было сил упрекать себя за это чувство… Он действительно неглуп, этот гид. Если бы он заговорил со мной, например, спросил бы, как я себя чувствую, я тотчас же нащупала бы его слабое место, отчего могла бы последовать страшная ссора.

— А не выпить ли нам шампанского?

Я почувствовала желание напиться.

— Прекрасная мысль! Идемте, я закажу… Красивые у него глаза.

— Э-э, «Гран Дам».

Я сказала так из-за его красивых глаз.

— «Грандам»?

«Да, но теперь марка «Вдова Клико» перекуплена Луи Вуиттоном, и «Понсардин» с оранжевой этикеткой стал основным продуктом, гораздо более дорогим, чем «Гран Дам де люкс»»… Так говорил Кария. Он знал, о чем говорил, он пил шампанское всех марок и всегда повторял, что в Японии «Дом Периньон» считается наилучшей из всех и что стыдно слышать подобные вещи… Э, нет, стоп! На мне нет взрывчатки, да и публики здесь больше нет.

— Здесь, конечно же, нет «Гран Дам». Возьмем лучше «Вдову Клико».

— А, «Вдову»?

— Ну да.

Какой он податливый.

И что это за бал? Такое впечатление, будто все ничтожества на этой планете решили сегодня собраться в одном зале. Настоящая сволочь, и даже не смешная… Хотя, согласно Феллини, если ты только лишь ужасно некрасив, у тебя еще есть шанс на спасение.

Оркестр заиграл танго, напоминающее сухой лист салата, что падает, кружась, из просроченного гамбургера, который подают в «Макдоналдс». Принесли шампанское. Официант выглядел каким-то рыхлым, словно тот офицер правительственных войск, что поддевал стволом своей винтовки внутренности убитого вьетконговца, чтобы скормить их потом своим солдатам.

— Это же самое шампанское я пила с человеком, которого любила.

Лицо мое отражается на поверхности бокала, который называется фужером, ибо он узок и вытянут, но выглядит просто ужасно. Все есть плод яростного увлечения. Даже в такой ситуации, когда я могла бы стать жертвой кошмарной тоски, которая уже въелась под мою кожу, когда достаточно лишь воспоминания о нью-йоркском «Ривер-кафе», чтобы у меня хлынули слезы, я скрываю свое лицо под тонкой кожаной маской и в совершенстве исполняю свою роль. Когда сопротивляешься тоске, то обычно добиваешься прямо противоположного результата. Надо поддерживать в себе такое состояние, это — враг рода человеческого, это — то же самое, что глупая и уродливая женщина; другой враг — необходимость фальшиво улыбаться.

— Ничего, правда?

Ответь он мне «да» или «нет» — мне все едино; кроме него со мной нет ни одной человеческой души… все это напоминает допрос в китайской армии.

— Суховато, как будто…

Кажется, он разговаривает на трех или четырех языках. На таком уровне владения языками, как мне думается, следует уметь отвечать, не допуская ни единой ошибки. Языки и актерское мастерство — явления одного порядка.

— Я люблю, когда оно играет и пузырится.

Как мне показалось, эта фраза слишком трудна для его понимания. В тот же момент я заметила девушку в черном платье, которая пересекла танцевальную площадку и направилась в нашу сторону. Чтобы не столкнуться с танцующей парой, она ловко увернулась, сделав полный оборот, как в танго.

— Хай! — сказала она, обращаясь к моему гиду.

Он притворился удивленным и забормотал: «Э-э… я… это моя…», а черное платье, чересчур изысканное для сингапурской девушки, закончило за него по-японски: «…подружка». Ее акцент был точно такой же, как у одной французской певицы, добившейся известности в Японии. Дочь состоятельных родителей. Я уверена, что это сам гид попросил ее прийти. Конечно, ему хотелось, чтобы она посмотрела спектакль, если я начну кричать или рыдать, как тогда в церкви. У нее необычайно сильные ноги. Дочка богатых родителей, да еще и танцовщица. Я указала ей на стул и пригласила садиться.

— Так вы, значит, актриса?

Она богата, она красива, она танцовщица… но почему тогда она так напряжена? Расслабься, детка, ты же знаешь — к таким, как ты, я не питаю зла.

— Not any more. Была…

Это выражение пришло мне на ум само собой.

— А вы красивая.

Ну же, будь умницей, не нужно так напрягаться, я ничего не имею против тебя. У тебя, должно быть, есть талант, но ты же еще ни разу не выходила на большую сцену, поэтому и не знаешь, что страх перед публикой передается.

— Спасибо.

Но танцы — значит, Нью-Йорк. Если она хоть раз выступала на Бродвее, тогда я не знаю, смогу ли справиться со своей ревностью.

Мы все трое замолчали. Я люблю такие паузы, от которых становится не по себе. Я способна так молчать десять тысяч часов кряду.

— Вы не потанцуете со мной? — спросила меня танцовщица и гаденько улыбнулась. — Я бы предпочла диско, нежели танго… Ну же, потанцуем!

Личико у нее гораздо уже, чем мое. Ну, это и понятно, она ведь не японка.

— Танцевать друг с другом?

Это что-то новенькое. Сделаюсь, наверно, лесбиянкой.

Мне всегда говорили, что я выгляжу тонкой и хрупкой как стекло, но на самом деле тело у меня сильное, да и нервы здоровые. Кроме того, я веду активный образ жизни: занимаюсь аэробикой, играю в теннис, неплохо плаваю, а в пятнадцатилетнем возрасте я была избрана королевой диско. Я без особого труда могу воспроизвести манеру танго, и если бы режиссер приказал мне перевоплотиться в Кармен, я перевоплотилась бы немедленно. Следовательно, для меня не составит большого труда пройтись в ритме танго с этой нью-йоркской барышней и сделать тем самым это Рождество ярчайшим событием в истории отеля «Раффлз». Но я не допустила такой пошлости. Вернее, не смогла допустить. Ибо, как я считаю, даже испуская последний вздох — правда, мне еще не доводилось переживать подобные моменты, — так вот, даже испуская последний вздох, даже после того, как моя душа устремится в горние выси… или нет, выразимся более научно: даже когда мое тело превратится в прах и смешается с землей, я и тогда буду чувствовать перед собой камеру. Камеру, но не зрителя.

Зрители — это люди, и я не испытываю перед ними никакого страха. Восприятие моего мастерства, даже самого высокого уровня, зависит от состояния того, кто смотрит. Достаточно, чтобы у зрителя заболел зуб, и все изменится. Я ненавижу такое отношение. А вот камера — совсем другое дело. Тридцатипятимиллиметровая камера не может лгать. Считают, что видео раскрывает истинную природу человека, но это скорее относится к телевидению, а не собственно к магнетизму видеокамеры. Магнетизм существовал с момента возникновения Вселенной. Вот почему я не испытываю никакого страха перед видеокамерой. Театр и видео — явления низшего порядка. Низшего в том смысле, в каком дождевой червь стоит ниже зебры — то есть в биологическом. Только в камере с тридцатипятимиллиметровой пленкой есть что-то пугающее и прекрасное. Я танцевала как сомнамбула и если и не удовлетворила все ожидания моей нью-йоркской партнерши, то во всяком случае не разочаровала ее. Снимай эту сцену Лукино Висконти, он поздравил бы меня с успехом.

Я увязла в своем сомнамбулическом состоянии и выпила в три раза больше шампанского, чем предполагала. А потом я поняла, что вышла из отеля и иду по улице среди людей. Хмель и апатия еще не выветрились у меня из головы, и на мгновение я показалась себе Анной Карениной, которая проталкивается сквозь толпу. Но, конечно же, русские конца девятнадцатого столетия настолько отличаются от сингапурской толпы в рождественскую неделю, что я ограничилась только саркастической улыбкой и пробормотала сквозь зубы: «Ничтожества, ничтожества!»

Наконец я выбралась из сутолоки и оказалась в парке. Мне захотелось присесть и передохнуть, но тут до моего слуха донеслось пение:

Пела толстая девица, похожая внешне на индианку. Судя по всему, здесь снимали рекламный ролик.

Оператором был Кария.

В руках его уже не было «Никона», которым он снимал меня в Канадзава и с которым он прошел вьетнамскую войну. Ассистент держал наготове три автоматические фотокамеры, а Кария в это время улыбался пузатому китайцу лет пятидесяти, который, как можно было догадаться по его виду, был агентом певицы. Вдруг Кария сделал знак к окончанию съемок, прошел мимо меня, сел в машину и укатил.

Я подошла к его помощникам, которые в изумлении уставились на меня, и объяснила им, что только что прилетела из Японии для заключения важного контракта, и под этим предлогом попросила у них адрес и телефон Кария. Потом я остановила такси и тотчас же разорвала на мелкие клочки листок с номером телефона. Мне не нужен его номер. По телефону не убьешь.

В Юго-Восточной Азии частные дома выглядят жуликовато. В них тепло и сыро, их архитектура аляповата, и все они построены на деньги, украденные у народа. Дом Кария выглядел именно так.

Я попросила таксиста подождать меня. Мне просто хотелось проверить, правильно ли мне назвали адрес, после чего я собиралась вернуться в «Раффлз». Я не имею привычки вламываться к людям, к тому же его жена и сын не были ни в чем виноваты. Да и не хотелось видеть, как Кария начнет метаться и совсем потеряет голову. Однако ко мне вышел его секретарь, лицом напоминавший японского комического рассказчика былых времен, и объявил, что «господин только что повез свою супругу и сына в аэропорт, поскольку они должны вернуться в Японию к новогодним торжествам». Тогда я решила подождать.

Неужели Кария догадался, что я заявлюсь к нему, и поэтому решил увезти своих домочадцев? Или же я, подчиняясь божественному произволению, встретила его накануне их отъезда?

Секретарь, впечатленный моим боевым нарядом, то есть шелковым платьем, вежливо улыбаясь, рассказал мне массу интересного. Например, я узнала, что Кария — весьма примечательный человек и имеет долю в четырех или пяти фирмах, что его жена тоже весьма примечательная особа, играет на виолончели и интересуется искусством; что сын его, которому еще не исполнилось и семи лет, не боится воды и тоже весьма примечательный ребенок, что он не боится скарабеев и других жуков тоже.

Секретарь разговаривал со мной очень мягко и любезно, но когда он спросил о цели моего визита, я ничего не ответила. Тогда он предложил мне пройти в дом. Я побродила по холлу, потом изобразила пантомиму — может, оттого, что мне стало скучно, а может, для того, чтобы попугать этого болвана, — и он стал боязливо рассматривать меня из-за колонны и больше не проронил ни слова. Я ждала минут сорок, а быть может, это были секунды… или столетия? Наконец на аллее показался «Мерседес 300Е». Секретарь, спотыкаясь, бросился встречать своего хозяина.

— Я спрашивал эту женщину, но она не хочет говорить, зачем пришла сюда.

— Ничего, ничего, — мягко произнес Кария.

— Хотите, чтобы я вызвал полицию?

— Ну нет, все нормально. Лучше принесите нам аперитивчик, туда, к бассейну.

Кария выглядел очень спокойным. Когда я вонжу ногти тебе в грудь, увижу ли я, как колотится от страха твое сердце?

— Ну же, делайте, что я вам сказал.

Рассказчик-комик посмотрел на меня, потом на Кария, поколебался, но при последних словах хозяина двинулся к дому деревянной походкой и вскоре исчез внутри.

— Входи же…

Во что он играет? Куда делся мужчина, который касался моего платья, когда мы остались одни в номере парижского отеля? Впрочем, если подумать, то это прошло у него уже давно. Как минимум лет триста тому назад.

В доме Кария, как и во всех шикарных особняках, был бассейн. За бассейном виднелся газон, а еще дальше — густой пролесок, вероятно кишевший скарабеями. Вокруг дома во множестве были рассажены бальзаминовые деревья, а дно бассейна было выложено голубой плиткой. От легкого ветерка поверхность воды покрылась рябью и смазала мое отражение. Я долго смотрела, как оно колеблется и распадается, и немного пришла в себя.

— Взгляни на небо, — сказала я Кария, который смешивал два бурбона со льдом. — Взгляни на небо, оно полно звезд. Но ведь на самом деле они удалены друг от друга на бесконечные расстояния, они одиноки. Звездное небо — это своего рода обман, уловка, понимаешь?

«Понимаешь?» Эти слова принадлежали Мэрилин Монро, их нужно произносить по-мужски, но в то же время голосом, исполненным слез. Сочетание напоминает сладкую телятину с бокалом «Романэ Конти» 1982 года, куда добавили каплю лимонного сока.

Кария изменился в лице.

— А дурианы, рыболовство, все это ложь, не так ли?

Я не удивилась бы, если в это мгновение кожа на его физиономии лопнула бы и вместо него появился бы богомол, плод манго или дождевой червь.

— Моэко, я увлекся охотой… Я не могу забыть джунгли.

Ты не можешь забыть джунгли, но поверь мне, джунгли забыли тебя самого. Он протянул мне стакан виски, и я швырнула его в бассейн. Стакан был из хрусталя сорта баккара. К слову, блюдо с закусками носило клеймо фабрики Джинори. Интересно, а дом был, видимо, из фарфора? Я кинулась прочь оттуда.

Кария добежал до машины и пустился вдогонку. «Да ладно, садись», — повторял он.

— А ты в неплохой форме, — бросила я в ответ. Действительно, выглядел он что надо. Кария довез меня до отеля, где я нашла моего гида, который все еще дожидался меня. Я испытывала такое счастье, что едва не бросилась ему на шею, но лучше было бы потерпеть, пока Кария не покинет этот мир.

— Все в порядке, — сказала я ему.

И правда, все было в полном порядке. Все, что произошло, было к лучшему. Вот что на самом деле я должна была сказать ему, но эта фраза была слишком длинной, чтобы бросить ее мимоходом.

— А вот и я! — сказала я вентилятору, войдя в комнату.

Кария остался стоять, словно одинокий маяк на берегу, переводя взгляд с вентилятора на орхидеи и обратно. На нем был шелковый костюм дурацкого фасона без галстука. Ах да, надо бы поблагодарить его за присланные цветы.

— Познакомься с Давидом, единственным живым существом в этой комнате.

Кария повернулся с усталым видом и направился к двери.

— Я не хочу, чтобы ты уходил!

Я попыталась крикнуть так же, как в храме, но крика не получилось. Кария взялся за ручку и выглянул наружу. На лице его вновь появилась недовольная гримаса. Он притворил дверь и остался в комнате. Что же он увидел в коридоре?

— Не оставляй меня одну, я больше не хочу быть одна!

Я выкрикнула эти слова так громко, что у меня едва не лопнула грудь.

— Я все бросила ради тебя! Кария приблизился.

— Весь мир вертится вокруг тебя!

Да, надо поблагодарить его за орхидеи.

— Спасибо за цветы… Их столько… Мне приятно, ты же знаешь.

— А?

Ах, невинность!

— Э, Моэко!

Он взял меня за плечо и потряс. Я — орхидея. Ты должен отправиться еще раз в джунгли со мной.

— Я хотела бы отправиться в джунгли…

Я заставлю тебя заплатить за твое преступление. Нет, не против меня, а против убитого вьетнамского солдата.

Я давно уже был готов к тому, что она появится. То, что она явилась именно в этот вечер, было вполне в ее духе. Да, это могла быть только она, исполнительница главной роли. Я чувствовал себя выбитым из колеи, и моя способность к концентрации несколько ослабела. А все из-за этой индийской певички по имени Каналья, довольно известной в Сингапуре, но абсолютно не умеющей правильно держаться перед объективом камеры. В каком-то смысле она символизирует собой весь Сингапур. Я занимаюсь так называемыми «бросовыми облигациями» и валютными операциями на свободных финансовых рынках, так что, когда президент брокерской фирмы, бывший моим партнером, попросил меня сделать несколько фотографий Каналья для календаря на следующий год, заметив, что только я могу достойно выполнить такую работу, соотношение сил было таким, что я не решился отказать ему.

Про Сингапур часто приходится слышать, что это «открытый» город. Благоприятнейшие условия свободного финансового рынка, где открыта зеленая улица для иностранных инвестиций и налоги практически неощутимы. Потому-то моя фирма и смогла открыть здесь филиал с участием местного капитала.

Неполадки с оборудованием заставили нас прервать фотосессию, и в перерыве Каналья стала петь, вернее, напевать отрывки известных мелодий. Кажется, когда-то она начинала с латиноамериканской музыки. Она спела «Caminito», потом «Quizas, quizas, quisas». Одета певица была в короткое платье, отделанное серебром и стекляшками. Ее немного портил выступающий живот, зато кожа у Каналья была смуглая и плотная, а лицо было как у настоящей индианки. Она пела около двух лет на Восточном побережье США, причем в ее репертуар входили и джазовые стандарты, и уличные японские песенки, и вещи в стиле кантри. Пела Каналья очень хорошо, у нее были отличное чувство ритма и проникновенный голос.

Однако она не умела двигаться, отчего была похожа на поющую куклу. В Сингапуре выходцы из Индии не то чтобы считаются людьми низшего сорта, но тем не менее являются объектом некоторой дискриминации. Каналья должна бы испытывать свойственную ее нации печаль, но, глядя на нее, этого не скажешь. На самом деле выражение «свойственная ее нации печаль» типично японское.

Каналья родилась в состоятельной семье, ей покровительствует президент брокерской фирмы, но они не любовники. На сегодня в жизни сингапурцев на первом месте стоит религия, и поэтому сексуальные отношения не принято выставлять напоказ. Чтобы поразвлечься с официанткой из бара, служащие японских компаний вынуждены предлагать им замужество, однако очень часто приходится слышать о том, что правоверные мусульманки, узнав об обмане, кончают жизнь самоубийством. Правда, как это ни странно, здесь подобные истории кажутся не столько трагичными, сколько комичными.

Да, несомненно, печаль не присуща такой женщине, как Каналья. Не думаю, чтобы в Сингапуре можно было встретить грустного человека. Жизнь здесь беззаботная, и люди часто смеются. Печаль не может пустить корни в такой стране. И не то чтобы местные жители стараются не грустить — просто эмоции такого рода им не свойственны.

Мне кажется, что в других небольших странах, вроде Израиля, все обстоит как раз наоборот. Правда, я никогда там не бывал…

Прошел уже год и восемь месяцев с тех пор, как я приехал в Сингапур. Жена с сыном часто уезжают обратно в Японию, а я так больше и не был дома. Но дело не в том, что я так уж привязан к этому городу — просто боюсь Моэко. Я боялся даже услышать о ней или оказаться где-то поблизости. Моэко никогда не была для меня явлением абстрактным — да и она сама, вероятно, об этом никогда не догадывалась, — но тем не менее в моем сознании она была символом. Она обладала стимулирующим началом во всех смыслах этого словосочетания. Я пытался объяснить самым разным людям, насколько желания Моэко и ее действия, направленные на их удовлетворение, были алогичны и противоречивы. Она жила, не подчиняясь ни логике, ни здравому смыслу, и в этом она была непостижима. С другой стороны, когда я пытался таким образом понять ее, дело запутывалось окончательно.

Когда я краем глаза увидел ее в кремовом платье (она нечасто использовала этот цвет), я как раз собирался отпустить шуточку по поводу спины Каналья и повернулся к ее агенту, сингапурцу китайского происхождения примерно тех же лет, что и я. Он неплохо говорил по-японски, так как учился в Японии в университете Софии.

— Ладно, Кария, давай работать серьезнее!

— Да я всегда серьезен.

— Что, оплата не очень? Как же так? Вроде бы заказ от сингапурской брокерской конторы, так ведь?

— Как раз брокерские фирмы и не блещут щедростью!

— Да, но…

— Дело в том, что эта фирма — мой партнер, и я не мог отказаться только из-за невысокой оплаты.

— Ах вот как… По-моему, вряд ли стоит выпускать календарь с такой девицей.

— Да нет, это пойдет.

— Да будет тебе! Вот в следующий раз я найду для тебя более интересную работу, так что уж ты постарайся, хорошо?

— Более интересную?

— В Нью-Йорке. Где-нибудь на миллиард.

— На миллиард?

— Или на два…

Так мы перебрасывались шуточками, пока передо мной, словно соткавшись из воздуха, не предстала Моэко. Мне показалось, что она подошла ко мне не по земле, а спустилась с неба. Можно было подумать, что она состоит не из клеток и молекул, а из разноцветных световых корпускул, которые, будучи до поры рассеяны в пространстве, вдруг собрались воедино и образовали человеческое тело. Первый раз, когда я встретил ее в Нью-Йорке, она произвела на меня точно такое же впечатление.

Я решил для себя, что, когда увижу ее вновь, то крикну: «А, Моэко, вот и ты, наконец!» С тех пор прошел год и восемь месяцев. Я думал, что подойду к ней и положу ей руку на плечо — тогда она поймет все. Если у нее, конечно, не окажется в руке ножа или тесака, она развернется и уйдет, исполненная презрения ко мне. Так я представлял себе эту сцену. Перед такой самоуверенностью Моэко будет совершенно беззащитна.

Но увидев ее наяву, я выкрикнул совсем другое: «Все, на сегодня съемка окончена!» — после чего повернулся к ней спиной. И все. Сделай я то, что решил год и восемь месяцев тому назад, все бы закончилось куда быстрее. Но я не сделал этого, вернее, не смог сделать.

В первый момент, когда Моэко заметила меня, у нее был такой вид, будто она не поверила своим глазам. Потом она улыбнулась на секунду, и тотчас же черты ее лица застыли. Такая быстрая смена эмоций — ее конек и называется игрой на бессознательном уровне.

— Ты лучше всего выглядишь, когда спишь… Тебе, должно быть, все так говорят, да?

— Да, говорят.

— Когда ты спишь, ты потрясающе красива.

— Но при этом я ничего не делаю.

— Почему последнее время ты играешь какую-то роль?

— Играю, а ты разве нет?

Я помню этот разговор. Моэко была убеждена, что каждый человек постоянно исполняет какую-то роль, сознательно или бессознательно. Конечно же, она была права. Моэко разделяла такую игру на множество уровней. Бессознательная игра требовала от нее самой отточенной техники исполнения. «Бессознательное» в ее понимании не означало сонное состояние или состояние потери сознания, а то, что, к примеру, ощущаешь, дотрагиваясь в потемках до чего-то совершенно неизвестного. «Если при этом не контролировать себя, — говорила Моэко, — это сведет на нет всю гармонию, которой успел достигнуть». И вот теперь я увидел ее теорию в действии. Я не знаю, сколько времени длилась ее улыбка, не знаю, какие мышцы приходили в движение при этом, не знаю, сменила ли она выражение своего лица до или после того, как улыбнулась, но я точно знаю, что достичь такого она могла только путем долгой тренировки. Такие уловки ей свойственны как никому. Улыбка ее промелькнула в мгновение ока, это был минимальный отрезок времени, который в состоянии уловить человек. И в этом таилась огромная сила, перед которой я оказался безоружен.

Когда я прекратил съемку, ко мне подбежал осветитель и принялся было извиняться, но я мягко его прервал: нет-нет, не беспокойтесь. Потом ко мне подбежал агент, но я сказал ему, что перезвоню попозже, и кинулся к своей машине. И за все это время я ни разу не посмотрел в сторону Моэко.

Я выехал на мост в устье реки, и свет фар моего автомобиля, отразившись от металлического парапета, надолго ослепил меня. В этот момент мне вспомнился тот австралийский фотокорреспондент, что погиб в Камбодже. Раза три или четыре мы вместе с ним выезжали на передовую и почти каждый вечер виделись в барах Сайгона. Сидя с ним за стойкой, я не задумывался об этом, но когда однажды ночью он погиб при вспышке осветительной бомбы, получив ранение в живот, я почувствовал, что мне стало его не хватать. Со временем я убедил себя, что он был моим другом. Такое часто происходит в отношениях между мужчинами, однако совместный военный опыт накладывает на дружбу какой-то особенный отпечаток.

Почему же вдруг я вспомнил о Давиде? За те двадцать месяцев, что я не видел Моэко, как мне показалось, я пришел к выводу, что именно составляло наши с ней отношения. Война и реальность. Я склонялся к реальности. Не думаю, что это было ошибочным решением. Моэко и война были очень похожи. Война являлась стимулирующим фактором, но при этом приходилось рисковать жизнью. Но я не входил в число людей, кто неспособен жить без такого рода стимуляции.

Жену и сына я отвез в аэропорт. Сын ничего не имел против, так как я объяснил ему, что не могу отправиться вместе с ними из-за работы, однако супруга посмотрела на меня подозрительно и поинтересовалась, что же происходит. Я сказал ей, что смертельно устал от скучной работы, от которой не мог отказаться, что это сильно действует мне на нервы, а поскольку произошел сбой в электросети, я прервал на день все съемки. Это не было неправдой, и жена мне поверила.

Но когда я увидел, как они с сыном вошли в посадочный терминал (у них были карты первого класса «Японских Авиалиний»), страхи по поводу Моэко вновь овладели моей душой. Я боялся сверхъестественной власти Моэко. Могла ли она предвидеть заранее все, что происходило со мной? Ведь она появилась именно в тот день, когда мои домочадцы улетали в Японию.

Когда я вернулся, ко мне бросился мой секретарь и выпалил, указывая на Моэко:

— Сэр, я спрашивал эту женщину, но она не хочет говорить, зачем пришла сюда!

— Нет-нет, все в порядке. Лучше принесите нам аперитивчик, туда, к бассейну.

Я чувствовал себя на удивление спокойно.

— Делайте же, что я вам сказал, — бросил я секретарю и пригласил Моэко войти.

Моэко — особа весьма изысканная, она не собиралась переходить в наступление немедленно. Не будет никакой резни, пока она не почувствует себя на своей земле, причем без присутствия третьих лиц.

Она прошлась по краю бассейна, выстукивая каблучками по плитке. Дождавшись, пока уйдут секретарь и прислуга, она повернулась ко мне и произнесла: — Взгляни на небо.

Наступление началось, и на этот раз с несколько неожиданной стороны.

— Взгляни на небо, оно полно звезд. Но ведь на самом деле они удалены друг от друга на бесконечные расстояния, они одиноки. Звездное небо — это своего рода обман, уловка, понимаешь?

Я не знаю, как это можно понимать. Но ее слова возымели некоторый эффект. Чем непонятнее, тем больше завлекает. В такие моменты, как этот, Моэко являла собой целый мир. Нет, она вовсе не воображает, это на самом деле так. Поверхность воды в бассейне, ветерок, трепещущие листья деревьев, жужжание ночных насекомых вдали, луна, выглядывающая в просветы облаков — все это образовывало задний план, а на переднем, в самом центре находилась Моэко. А я, я скатился на самый низ этой иерархической системы, на тысячи лет эволюции. Презренная рептилия, ничтожное насекомое…

— А дурианы, рыболовство, все это было ложью, не так ли?

Низведя меня до уровня незначительного червячка, она слово в слово напомнила мне мои же выдумки. Это ее обычная манера, но я уже не сопротивлялся.

— Моэко, знаешь ли, я увлекся охотой. Я не могу забыть джунгли.

Я стал говорить нечто лишенное всякого смысла. Я был похож на человека, которого пытают электрошокером, на куклу с бессмысленно идиотской улыбкой на лице. Главную роль играла Моэко, я же был лишь статистом.

Моэко взяла стакан с виски. В прежние времена она бы его выпила и затем обвила бы руками мою шею со словами: «Ну же, давай…» Но на этот раз она поступила по-другому, а именно — швырнула стакан в бассейн. Улыбаясь при этом. Потом бросила на меня ненавидящий взгляд, который означал: «Ты даже не заслуживаешь жизни», вырвалась из моих рук и выбежала из дома. Надо было догнать ее. Сценарий знала она, а не я. И если она будет обращаться со мной как с червяком, я должен оставаться с нею, пока она не получит то, что хочет.

— А ты неплохо выглядишь!

Я ехал рядом и все просил ее сесть в машину, а Моэко в ответ только шпильки отпускала. Но наконец она села и стала мурлыкать себе под нос что-то по-японски. Мне показалось, что она немного не в себе. И не из-за того, что она встретила меня, скорее, это началось у нее уже давно. Когда я спросил ее, в каком отеле она остановилась, Моэко ответила: «В «Раффлз»», как будто это должно было быть известно мне заранее. До этого с ней такого не случалось.

В холле отеля она перебросилась парой слов с симпатичным юношей. Не знаю, как давно она прилетела в Сингапур, но если этот парень все время ее сопровождал, я готов снять перед ним шляпу. Вообще-то никто не в состоянии выдержать Моэко дольше пяти минут.

Войдя в номер, я замер от неожиданности. Он был полон орхидеями. Это действительно было странно. Конечно, Моэко необыкновенная женщина, она таит в себе настоящее безумие, но это никогда еще не проявлялось вовне. Иными словами, у нее могла появиться идея забить комнату цветами, она могла выразить ее на словах, но претворить в жизнь? Может быть, у нее давно нет ролей? И ее талант пожирает ее изнутри?

— А вот и я! — сказала Моэко, обращаясь к потолочному вентилятору.

Я никогда раньше не мог предвидеть, в чем именно выразится ее безумие. Моэко легко могла разговаривать с зеркалом, со столом, телефоном или подсвечником… но здороваться с вентилятором — что может быть неестественнее? Разумеется, Моэко как никто другой видит разницу между естественным и неестественным. Обычно она говорила мне: «Естественного не существует. Назови мне хоть одну деталь в человеческих отношениях, которая была бы от природы». Но теперь в ней появилось что-то новое, то, что она уже не могла контролировать. Но от чего это, я не мог понять. Может, это был ее актерский талант, который не имел возможности быть как-то выражен. Может, дело было в юном гиде с красивым и благородным лицом, явно неглупом пареньке, а может, у нее случился гормональный сдвиг из-за препаратов для похудения? Во всяком случае, Моэко выглядела немного пополневшей.

— Познакомься, это Давид, единственное живое существо в этой комнате.

Меня снова охватил страх. Где-то я уже все это видел. Неужели она знает про меня все — о чем я думаю, мечтаю? Может ли она предвидеть, что произойдет? Я задрожал, мне показалось, что за плечом Моэко возник призрак Сомерсета Моэма.

— Я не хочу, чтобы ты уходил! — закричала она, как кричат героини трагедий, вскочив с плетеного кресла и швырнув мне в лицо цветок орхидеи.

Я открыл дверь. По галерее веяло холодом. Изможденного вида человек сидел на столе. Это был журналист, специалист по Юго-Восточной Азии, который жил в отеле уже в течение года. Местная пресса писала о нем как о клиенте высшего разряда, говорили, что он собирается прожить здесь достаточно долго, чтобы собрать материалы и написать о самом отеле и о литераторах, которые останавливались тут. Кажется, он был пьян — руки его болтались как веревки, рубашка была в пятнах от пота, слюны и вина, рядом валялись его разбитые очки. Ветерок переворачивал страницы книги то ли по биологии, то ли по математике (во всяком случае она была толще телефонного справочника). Я подумал, что такую сцену вполне могла приготовить для меня и Моэко. Она никогда не выражалась так прямо: «Я не хочу, чтобы ты уходил!» Возможно, это было предупреждение: стоит ей пожелать, и мир вокруг изменится до неузнаваемости.

— Не оставляй меня одну, я больше не хочу быть одна! Моэко всегда казалась мне кем-то вроде ведьмы. Брошенная

ею фраза была слишком примитивной для нее, и я подумала, что ее выкрикнул некто спрятавшийся в теле актрисы.

— Ради тебя я бросила все!

Ты ничего не можешь оставить. А бросить все — в принципе невозможно.

— Весь мир вращается вокруг тебя!

Я слегка приобнял ее, Моэко неловко ткнулась головой мне в плечо.

— Спасибо тебе за орхидеи, их тут так много. Мне, знаешь ли, приятно.

— Эй, Моэко!

Да что с ней происходит?! Она стала другой…

— Мне хотелось бы в джунгли…

В джунгли? Увидеть дикие орхидеи? Но Моэко не была такой уж сентиментальной. Вероятно, она хочет покончить со всем этим. Бежать от всего она больше не может.

В Малайзии, в двух часах езды к северу от Куала-Лумпур еще сохранились настоящие джунгли. Непроходимые девственные тропические леса, где деревья растут так густо, что между стволами невозможно просунуть руку. Сюда не суется ни полиция, ни даже армия, живут же только местные племена, которые промышляют охотой с сарбаканом (Бамбуковое духовое ружье), и повстанцы, поддерживаемые правительством Вьетнама. Там, где лес сменяет холмистая равнина, можно встретить тигров. Как считается, их осталось всего восемьсот особей. И если они еще не вымерли полностью (всего в ста пятидесяти километрах от столицы!), то исключительно благодаря тому, что местность изобилует дикими кабанами, составляющими основу тигриного рациона.

В этом краю холмов, поросших тропическим лесом, находится туристический комплекс, называющийся Фрейзерс-Хилл. Туманы здесь стоят круглый год, днем не бывает пекла — такой климат легко переносить. При этом Фрейзерс-Хилл никогда не рассматривался в качестве места отдыха для здешних жителей. Авторами идеи были англичане. Тут имеется поле для гольфа в девять лунок, отель и коттедж для клиентов попроще. Весной этого года я прикупил здесь дом, который превратил в свою вторую резиденцию. До меня строение принадлежало президенту филиала британской компании по производству автопокрышек.

В Сингапуре, как и в Малайзии, оборот оружия жестко контролируется правительством, поэтому для охоты я приобрел арбалет. Для этого мне пришлось обратиться в одну американскую фирму, которая и доставила мне изделие через океан. Помучившись, я сам перевел инструкцию и даже построил во дворе что-то вроде тира.

Из Сингапура дорога сюда занимает около двух часов, через Джохор-Бахру, Малакку и Куала-Лумпур. Мы пересекли плантацию пальм, из которых добывается масло, расположенную на выжженных участках. Местами на поверхности были заметны пласты красной глубоководной глины. Всю дорогу Моэко не проронила ни слова.

Даже самому себе я не смог бы объяснить, зачем я повез ее во Фрейзерс-Хилл. Я сделал это место своим тайным прибежищем и ездил туда исключительно ради охоты. Я никогда не возил туда ни жену, ни сына, ни друзей. «Что ты намереваешься делать там с Моэко?» — спрашивал я сам себя. Если бы я был всемогущим, я, наверное, постарался бы вновь сделать ее актрисой.

Прибыв на место, мы сначала выпили кофе, а потом я показал Моэко свою площадку для тренировок во дворе. Я подобрал для нее маленький арбалет с пистолетной рукоятью, предназначенный для женщин и детей, и показал, как им пользоваться. Эта модель обладает меньшей мощностью по сравнению с нормальной, но выпущенная из такого оружия стрела в состоянии убить зайца или фазана с расстояния в пять метров. Арбалет очень хорошо сидит в руке и не требует от охотника большой физической силы. Моэко выказала необычайный интерес и где-то через полчаса уже уверенно попадала в центр мишени.

Когда спустился вечер, мы уселись у камина и закусили спагетти, которые я приготовил сам. В дрожащих отблесках пламени Моэко стала похожа на девочку. Она надела мою рубашку прямо на голое тело, а еще не просохшие волосы ее вспыхивали миллионом искорок.

Мои кулинарные таланты пришлись ей по вкусу.

— Хороши у тебя спагетти.

Она ела медленно, опустив голову, бросая взгляд то на меня, то на горящие в камине дрова.

— Спагетти pomodoro alla fiorentina, сиречь в томатном соусе по-флорентийски.

— Талантливые люди талантливы во всем.

— Нет, я не талантлив. Ты это знаешь, я тебе сколько раз об этом говорил. Может быть, сейчас все это не имеет значения, но мы с тобой не из одной лиги.

— Лиги? О чем это ты?

— В любом роде деятельности существует несколько уровней совершенства. Есть великие деятели, просто таланты, потом — люди заурядных способностей и бездари. Если употреблять спортивные термины, то ты бы заняла место в Высшей лиге, а я на уровне Три А.

Ну так и что же это доказывает? Если бы она не согласилась со мной, то мне было бы нечего добавить. К тому же я уже повторял это раз десять. Данный вопрос являлся для меня определяющим, а Моэко только смеялась над моими выкладками.

— Ты действительно собираешься бросить сцену? Она кивнула.

— Твой талант тебе за это отомстит так или иначе. Ты этого, может, и не замечала, но таланта, насколько мне известно, не бывает в избытке. Чаще все-таки его недостает, причем настолько, что люди применяют любые средства для его восполнения. Ты пытаешься покрыть дефицит своего таланта, но у него своя собственная воля, и если она проявится, талант окажется сильнее тебя.

— Видишь, я…

Она поставила свою тарелку на пол и так тряхнула волосами, что на рубашке отлетела пуговица.

— …Я хотела бы улыбаться, только когда действительно этого хочу.

Конечно, мне следовало сказать ей, что это невозможно, но в тот момент я почувствовал такую жалость к этой женщине, что не смог раскрыть рта.

— Я хочу, чтобы ты сделал мою фотографию, — прибавила Моэко еще жалостливее.

— Хорошо, я сделаю.

Я не знал точно, что именно она подразумевала под этим, о грусть, прозвучавшая в ее голосе, была настолько невыносима, что вынудила меня сказать то, что она ожидала услышать. А на следующий день во время охоты Моэко подстрелила меня из арбалета.

Актриса бесследно исчезла из отеля. Разумеется, не заплатив ни за номер, ни за ресторан, ни за орхидеи. Я битых два часа проговорил по телефону с директором моей фирмы, и мы пришли к самому простому решению в такой ситуации: заставить заплатить за нее того самого миллиардера на «мерседесе». Я вернулся домой, и Мэт осыпала меня упреками — дескать, я чересчур лебезил перед с актрисой. «Ты был с нею очень любезен». — «Нет, никак особенно я не был любезен». — «О вещах надо говорить прямо». — «Да, но это зависит от собеседника». — «В любом случае, когда речь идет о деньгах, лучше быть прямолинейным». — «Да дело-то не в деньгах». — «Да вообще, почему об этом надо говорить?» — «Я ничего не могу поделать». — «В этом и заключается твоя работа»… Такого рода дискуссии позволяют мне совершенствовать мой английский, так что мы долго бы еще продолжали препираться, если б не зазвонил телефон.

— Это тебя, — сказала Мэт, передавая мне трубку. Звонил тот самый миллиардер с «мерседесом».

— Эй, Мэт, это же тот тип, который нам и нужен! А то меня уже немного достала эта история…

— Это Такэо Юки?

Э, да у него дрожит голос! Что-то произошло…

— Вы меня помните? Мы виделись в холле отеля «Раффлз», я был тогда с Моэко Хомма.

— Да, я помню.

— Простите, что так неожиданно… но я хотел бы попросить вас об одной услуге.

— Кгхм… только…

— Да?

— Я тоже попросил бы вас об услуге.

— Тогда говорите сначала вы. Мою проблему дольше объяснять.

— Госпожа Хомма исчезла, и…

— Моэко здесь, со мной.

— Можно я буду говорить о деле?

— Разумеется.

— У нас с госпожой Хомма заключен договор на туристическое обслуживание сроком на семь дней. Если она выедет из отеля без предупреждения, у меня будут неприятности. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Вы знаете про орхидеи?

— Знаю.

— Их заказала госпожа Хомма. Наша фирма получила счет.

— А, право, не беспокойтесь! Я оплачу все расходы.

— Но сумма весьма значительная…

— Если вы принимаете чеки, я немедленно все улажу.

— Это было бы замечательно. Кроме того, госпожа Хомма не оплатила счет за гостиницу и мои услуги. Как поступить в этом случае?

— Вы не могли бы доставить мне счета?

— Вам? А не лучше ли в офис?

— Я сейчас нахожусь в Малайзии.

— В Малайзии?

— Фрейзерс-Хилл. Что-то вроде загородного дома. Слушайте, а почему бы вам не приехать ко мне? Мне больше некого попросить, а вопрос касается ее… Моэко.

— С ней что-то случилось?

— Одному мне не справиться.

Голос его звучал умоляюще. Слушая его, я снова начал испытывать к нему сочувствие, как тогда, в отеле. Судя по всему, миллиардеру сейчас приходилось очень туго.

— Договорились. Я подготовлю документы и приеду к вам. Думаю, я успею до темноты.

— Спасибо, вы мне окажете огромную услугу, — произнес миллиардер, вздохнув с облегчением.

— Что случилось?

— Он боится.

— Миллиардеры всегда боятся.

— Он попросил меня приехать к нему в Малайзию.

— Кажется, актриса показала наконец свой характерец.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты смотрел новый фильм на видео?

— Нет.

— На Землю прибывает летающая тарелка. Инопланетяне выглядят как люди и поначалу ведут себя очень миролюбиво. Но на самом деле они собираются захватить планету, чтобы воспользоваться нашими водными запасами. В своем истинном обличье они напоминают рептилий. Отличный грим, очень реалистично сделано. Там есть кадры, когда они сбрасывают человеческую кожу, а под нею — головы как у ящеров…

Мэт рассказывала мне все это с улыбкой, но меня натурально пробирал мороз по коже.

Давно я не ездил так далеко на машине. При мысли, что снова увижу актрису, сердце мое колотилось как бешеное. По пути мы заехали в драйв-ин и закусили острым малайзийским карри; я два раза заправлял машину, и к заходу солнца мы уже въезжали во Фрейзерс-Хилл.

Дом едва виднелся в тумане. Держа в руке сумку со счетами, квитанциями и бутылкой «Вдовы Клико», я двинулся было ко входу, но Мэт остановила меня:

— Смотри!

На выложенной камнем дорожке я увидел невероятных размеров сколопендру. Она была толщиной с большой палец взрослого человека, и поначалу я принял ее за обрезок шланга или водопроводной трубы. Она ползла, извиваясь, и по бокам ее черного тела шевелились бесчисленные белые лапки.

— Гм, ну и местечко, — заметила Мэт без улыбки. Дверь распахнулась, и на пороге возник миллиардер. Я представил ему Мэт. Дом миллиардера был построен в английском стиле. Климат здесь был прохладный, так как Фрейзерс-Хилл находился на высоте тысячи метров над уровнем моря, но все же я не мог понять, что англичане забыли в таком месте. И что здесь могут делать миллиардеры? Подобные им добрались до Сингапура и Малайзии, кроме того, они оказались в Африке и на Вест-Индских островах. Так как им везде показалось жарко, они построили дороги и загородные дома в местах попрохладнее и там устроили поля для гольфа и теннисные корты. Дальний родственник моей матушки работал на медных рудниках где-то в Северной Африке. Кажется, вокруг была одна пустыня, но он рассказывал, что соорудил поле для гольфа прямо в песках, прихватив грин и метку для мяча. Я полагаю, надо быть полным кретином, чтобы вытворять такие штуки, но у этих людей, по-видимому, свой взгляд на подобные вещи.

Актриса сидела, забившись в угол дивана, отчего показалась мне совсем маленькой. Увидев Мэт и меня, она весело вскричала:

— Как здорово, что вы приехали!

Она была похожа на школьницу, к которой после долгой и тяжелой болезни пришли в гости одноклассники.

— Устроим вечеринку по такому случаю, а, Кария?

Я заметил, что выражение его лица чуть изменилось, но не мог понять, как именно. То ли оно немного расплылось, то ли стало выражать гнев, а быть может, с него исчезла какая-то важная деталь…

— Прекрасная идея с праздником, — произнесла Мэт без улыбки.

Актриса и Мэт танцевали вдвоем. Но не танго, где тела партнеров соприкасаются, а диско, где все движения прописаны изначально. Мэт показала ей несколько несложных па, и актриса повторяла за ней, хохоча, словно одна из тех пустоголовых школьниц, которых можно встретить в Токио в районе Хараюку. Действительно ли ей было так весело? Сейчас она напоминала куклу. Казалось, стоит ей прекратить двигаться, как она тотчас же рухнет на пол.

— Спасибо, что приехали, — сказал миллиардер, наливая мне виски «Сингл Малт» двадцатипятилетней выдержки.

На столе живописно располагались жареная утка, черная икра, пирог с белой рыбой, сэндвичи с овощами и соленым языком. Таких продуктов в Малайзии нет. Это что, такое развлечение — пировать в малазийских джунглях?

— Что-нибудь случилось?

Незадолго до этого Мэт шепнула мне на ухо: «На такой вечеринке нажраться — первое дело». Актриса выпила одна почти всю бутылку «Вдовы», а я угощался неразбавленным бурбоном.

— Что ты думаешь о Моэко?

Комната была полна вещей, какие обычно можно встретить в японском магазине подарков для мужчин. Колпак над камином, символ счастья, фотоаппараты «Никон», «Лейка», «Хассель», два арбалета, стойка для компакт-дисков, телевизор с необъятным экраном… как минимум метровой ширины. В подвале у него, наверное, находился винный погребок, на крыше — телескоп, а на чердаке — игрушечная железная дорога. В гараже наверняка найдется мотоцикл для гонок по пересеченной местности, теннисные ракетки, клюшки для гольфа, акваланги и маски. И посуда — венецианского и богемского стекла, баккара, Джинори и Веджвуд. Имелись также компьютеры «Эпсон» и «Эпл». Были и женщины — актриса и танцовщица.

И при этом миллиардер боялся!

— Трудно, — ответил я. Миллиардер кивнул, как будто одобряя.

— Сегодня она выстрелила в меня из арбалета. Его щека была залеплена пластырем.

— Не может быть!

Я крепко сомневался в его словах. Но миллиардер снял пластырь и показал мне рану. Мне хотелось о многом его порасспросить. Например, где и когда вы познакомились? Вы намеревались пожениться? Всегда ли Моэко была такой? Чем она собирается заниматься, если бросит профессию актрисы? На какие доходы живет она сейчас? На гонорар от роли? Пыталась ли она раньше вас убить? Каково заниматься с нею любовью? О чем вы говорили с нею до того, как мы приехали? Как она собирается жить в дальнейшем?

У миллиардера было много чего рассказать, и кроме того, он хотел знать мое мнение. Но мы сидели молча. Что касается Моэко, то меня одолевало множество подозрений на ее счет. Если бы я попытался прояснить все, это стало бы большой ошибкой. Ибо эта женщина на все сто процентов состояла из надуманностей и тайн. Она была загадкой в человеческом обличье. На своей спине она несла огромный знак вопроса, подобно тому как Христос нес свой крест.

— Удивительные женщины, — произнес миллиардер, глядя на актрису и Мэт.

Когда человек загнан в угол, он склонен рассуждать об очевидных вещах.

— Я больше не могу, — прибавил он, проводя пальцем по пластырю.

Мы оба рассмеялись. Это был третий случай за двадцать три года, когда мне было так грустно.

Даже когда она подстрелила меня из арбалета да и после того, Моэко совершенно не выказала никаких эмоций. То есть я хочу сказать, что она полностью отвергла всякое общение со мной. Необходимое условие для установления возможности общения — взаимное признание, что подразумевает под собой понимание чувств другого. И когда я говорю, что Моэко отвергла всякое общение, это не значит, что она вообще не открывала рта. По сути, она выказывала какие-то эмоции. Она отвечала мне, когда я с ней заговаривал. Она грустила или же хохотала во все горло… но все это было совершенно невпопад.

Например, если я спрашивал, действительно ли она хотела убить меня, Моэко разражалась смехом. Для нее такая реакция была не внове. С тех пор как я с ней познакомился, во время нашего слишком короткого «медового месяца» и даже ранее, она то и дело смеялась безо всякой причины. Она смеялась, потому что в тот момент вспомнила о чем-то таком, что имело место задолго до этого. Если я спрашивал ее: «Что случилось?», она обычно отвечала: «Ничего». Но в подобных случаях я еще могу понять человека, поскольку такое случается время от времени с каждым. Но если выражение эмоций никак не связано с реальностью, я вижу только два варианта. Когда человек теряет связь с реальностью неосознанно, то можно сказать, что он душевнобольной. А если человек все-таки понимает, что он делает, то тут можно говорить лишь об отказе от общения с другими. Строго говоря, можно утверждать, что в каком-то смысле в отказе от общения всегда заложено безумие.

Когда она выстрелила в меня из арбалета, я испытал шок, но ее отказ от общения был куда страшнее. Именно по этой причине я позвонил тому молодому человеку из туристического агентства. Найти номер его телефона не составило особого труда.

Я уже видел, как резко менялась Моэко при появлении нового лица. И хотя наша с нею обратная связь полностью редуцировалась, то, что Моэко еще могла общаться с посторонними, говорило в ее пользу. Значит, она еще была способна держать себя в руках. Если человек не в состоянии разговаривать с водителем такси или служащим аэропорта, это означает, что он спятил окончательно. И наоборот, если человек может спокойно беседовать с посторонними, у него еще остается шанс.

Молодой человек и его девушка проявили и ум, и такт, что большая редкость для жителей Сингапура.

Моэко совершенно не в состоянии общаться с людьми, лишенными этих качеств. Увидев своего гида и барышню, она оживилась. Они привезли для нее бутылку «Вдовы Клико», что ей чрезвычайно понравилось. Моэко неплохо повеселилась, танцуя с девчонкой.

Но это не было ее нормальным состоянием. В свое время она набрасывалась на меня с руганью, пыталась задушить во сне — конечно, это трудно назвать нормой, но все же в ней чувствовалась хоть какая-то жизнь. Я спрашивал себя, не сыграл ли главную роль в ее преображении отказ от актерской профессии. С этим же вопросом я обратился и к гиду, но он ответил, что ничего не знает об этом. И только когда Моэко, не попрощавшись, ушла спать, мы смогли спокойно поговорить.

— Она гениальная актриса, вам известно это?

— О да, я понимаю…

— Когда такая женщина перестает сниматься, ее энергия остается запертой внутри нее и не может проявиться вовне.

— Так вы думаете, что ее свела с ума ее же внутренняя энергия?

Я кивнул. Молодой человек недоверчиво покосился. К разговору подключилась девушка.

— У меня такое впечатление, будто она играет какую-то роль, — сказала она.

— Роль? — удивился молодой человек.

Мы перешли на английский. В каком-то смысле разговаривать стало проще, но отразить определенные нюансы мне по-английски трудно.

— Так кого же она играет?

— Женщину. Настоящую женщину и никого больше. Пролетел тихий ангел. Долгое время никто не произносил ни слова; мы поняли, что очень устали, и все трое разошлись спать, даже не пожелав друг другу спокойной ночи. Теперь мне кажется, что все-таки нужно было поговорить побольше с этими людьми.

Среди ночи — не знаю, который был час, — я вдруг почувствовал, как Моэко проскользнула в комнату и стала около моей кровати. В окно я увидел, что на землю опускается туман. Он надвигался подобно плотному белому покрывалу, и на его фоне я видел ноги Моэко, приближающейся ко мне.

Сколько прошло времени, я не помню. Во Вьетнаме во время сторожевых рейдов и в засадах было то же самое. Несмотря на сильнейшее напряжение и страх близкой смерти, изможденное тело не могло противостоять сну. На самом деле сон вызывала не сколько физическая усталость, сколько желание избавиться от томительного ожидания появления противника. «Ты в непроходимых джунглях, — сказал я сам себе. — Сейчас ты лежишь не на своей шведской кровати, а на влажной земле в дельте Меконга». Во время войны рядом со мной всегда находился опытный офицер правительственных войск, но теперь я был совсем один. Как-то раз — я уж не помню, где это случилось, — мы лежали неподвижно в засаде, и я наблюдал дождь из падающих звезд. Метеоры разрезали небо, словно глумливая ухмылка, в тяжелом и влажном тропическом воздухе, они скользили по небосводу, оставляя за собой мерцающий вытянутый след. Подобно этому Моэко возникла у меня в комнате.

— Сфотографируй меня.

Она вытянула вперед руку, но в ней вместо арбалета я увидел фотоаппарат. Лицо ее выглядело совсем по-детски, взгляд был прозрачен. Я на всякий случай закрыл грудь кипой газет, что лежали на ночном столике, и вдруг мне стало ужасно стыдно. Зачем же я был во Вьетнаме, зачем мне надо было смотреть на обгоревшие трупы с оторванными конечностями? Я не раз задавал себе этот вопрос, и каждый раз мои внутренности обжигала волна стыда.

Моэко молча стояла передо мной.

Больше напоминая марионетку с обрезанными ниточками, движимую только силой воли, я укрепил на аппарате вспышку и зарядил пленку.

— Моэко, улыбнись-ка.

Я произнес эти слова так же, как делал это тогда, на съемках фильма, но скорее это были не слова — лишь скупое эхо отразилось от стен моей комнаты, чтобы сейчас же замереть. Во рту у меня пересохло, словно я наглотался наждачной бумаги.

Сверкнула вспышка, щелкнул затвор. С каждым новым снимком Моэко чуть-чуть меняла выражение лица. Я нажимал на спуск снова и снова, как будто опять стал военным корреспондентом.

В ту же ночь Моэко исчезла.

Я не могу понять отчего, но мне никак не удается вспомнить, в какой именно момент она пропала. Случилось ли это сразу после того, как я отдал ей отснятую пленку? А может быть, я сразу же заснул и только утром обнаружил, что ее нет? Или же она сразу после съемки вышла из дому и покинула Фрейзерс-Хилл под покровом ночи? А что, если — это, конечно, невозможно, но мне почему-то кажется именно так — она растворилась в воздухе, когда была сделана последняя фотография?

На войне такое случалось часто: после крайнего напряжения воспоминания смазываются и уже невозможно припомнить, как мы достигли лагеря под ливнем трассирующих пуль и минометным обстрелом. Да, такое случается часто. Кто шел перед тобой, когда мы пересекали болото? Ехали мы на джипе или же на грузовике? А быть может, всю ночь ползли по-пластунски? Ночью мы садились в вертолет или уже был день? Да и был ли на самом деле вертолет? Бесполезно вспоминать об отмороженных ногах, промокшей одежде, которая развевалась на ветру, что дул с возвышенности и врывался через открытую дверь. Невозможно вспомнить, в каком это было бою. Был ли он вчера, месяц тому назад или прошел уже год?

Единственное, что я знаю точно, — это то, что Моэко исчезла. Пропали ее вещи, косметика, одежда, украшения и чемодан тоже. Гид обзвонил все местные таксопарки, отели, коттеджи, звонил даже в полицию. Никто ее не видел. Хотя не исключено — ведь мы находились в джунглях Юго-Восточной Азии, скрытых густым туманом, что водитель такси, который подвозил Моэко, все еще не вернулся в парк. А быть может, она из предосторожности отправилась в Куала-Лумпур и взяла машину у кого-нибудь из служащих отеля. В этих местах за деньги можно даже заручиться содействием полиции. Скорее всего она поступила именно так. Молодой человек был согласен со мной в одном — в любом случае Моэко не могла покончить с собой.

Сейчас все мои воспоминания подернуты дымкой, не только те, что касаются исчезновения Моэко. Я вернулся в Сингапур, потом наступил новый год. Жена с сыном вернулись из Японии. Когда я вижу, как сынок бегает у бассейна и громко хохочет, я готов забыть обо всем. Как тогда была одета Моэко? Было на ней шелковое платье, как при нашей первой встрече, или то, с рисунком в виде капелек воды? Или же на ней была блузка и юбка из розоватой льняной материи, или же только рубашка, которую она взяла у меня, или ночная рубашка? Или же ничего не было, и она стояла передо мной совершенно нагая? Никак не могу вспомнить…

После новогоднего затишья в Брюсселе, Амстердаме и во Франкфурте цены на облигации поползли вверх, и когда я начал делать серию снимков для австралийской авиакомпании, я уже сомневался в том, что Моэко действительно посещала Фрейзерс-Хилл. Моя рана на щеке совершенно зажила, не осталось даже шрама. У меня не сохранилась и пленка, что я тогда отснял. Теперь я даже не знаю, снимал я ее тогда на самом деле или нет. Я припоминаю щелканье затвора, но это накладывается на мои воспоминания о войне, и я не могу их различить. Я думал позвонить гиду, чтобы проверить, но побоялся. Я опасался, что мои нервы не выдержат, если он вдруг мне ответил: «Моэко? Кто это? Никогда не слышал о такой женщине!» К весне ее лицо, тело, ноги, шея, щиколотки уже настолько стерлись из моей памяти, что я уже стал сомневаться в ее существовании и в том, что между нами были какие-то отношения.

Я уверен, что Моэко скрылась в этом странном образовании, которое Клаус Катцерманн называл «черной дырой». С момента ее исчезновения дыра значительно расширилась. Я продолжал заниматься фотографией, но совсем перестал ездить в свой загородный дом и забросил охоту. Я стал все больше и больше пить и через шесть месяцев по совету друзей обратился к психотерапевту.

— Так, значит, вы были знакомы с женщиной по имени Моэко? — спросил меня доктор.

Я кивнул.

— И теперь ваши воспоминания о ней настолько смутны, что вы не можете сказать, что это была за женщина?

— Yes.

— Она заставляла вас страдать?

— Я не знаю.

— Вам было хорошо с ней?

— Я не знаю.

— Вы постоянно думаете о ней? Я не знаю.

Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю.

Повторив раз десять «я не знаю», я разозлился и закричал:

— Проблема-то не в том, существовала она на самом деле или нет!

Врач удивился и спросил, в чем же тогда заключается моя проблема. Я знал ответ, но мне не хватило смелости признаться. Проблема состояла в том, что я не знал, существую я или нет.

И вот наконец я здесь, в печальном курортном городке в моей воображаемой стране. Я не помню, когда попала сюда. Кажется, после того, как встретила в джунглях ходячий труп по имени Кария… или же это случилось уже после джунглей? В тот момент, когда я подумала о том, что действительно хочу, чтобы он сделал мою фотографию, Кария превратился в бледного мертвеца. А поскольку он был мертв, я не понимала, о чем он говорит.

В джунглях под палой листвой живет бесчисленное множество пиявок, которые неоднократно впивались мне в ноги. Меня едва не рвало от их вида, но все же они были лучше, чем Кария. Пиявки чуть толще и длиннее спички, и с обоих концов тела у них присоски. Одним концом они прилипают к листу или сухой ветке и так ждут добычу. Этот мертвец Кария намеревался подстрелить то ли зайца, то ли орангутанга, а быть может, и стегозавра… а я все это время забавлялась с пиявками. В благодарность за то, что они сосали мою кровь, я жгла их своей зажигалкой. Огонек горел секунд двадцать-тридцать, но они не умирали. И я подумала, что королем джунглей должен быть не тигр, а именно пиявка. Королем была пиявка, а королевой — гигантская агава. Я ее так назвала, потому что она напоминала эктоплазму агавы. Она действительно была гигантской. Ее лист имел сантиметров пятьдесят в ширину и пять метров в длину. В таких густых лесах, где лучи солнца не достигают земли, пятиметровые зазубренные листья вызывают почтение. Мертвец по имени Кария целился из своего арбалета в какую-то жертву, а я вдруг увидела, как эти пятиметровые листья извиваются, словно щупальца. Однако при этом не было ни малейшего ветерка. И никакие другие листья не шевелились. Только гигантская агава помавала своими щупальцами, как будто звала меня. Я могла бы поговорить с нею, как разговаривала с вентилятором в отеле «Раффлз». У этого растения была своя собственная воля. Пока я размышляла, стоит ли мне спеть ей колыбельную или обратиться к ней телепатическим способом, агава сама шепнула мне: «Скажи, а ты не могла бы убить его… он настолько гнусен». «Он» — это был, конечно, ходячий труп Кария. И тогда я прицелилась в него и выстрелила. Выпущенная стрела чуть задела его и вонзилась в ствол дерева.

Мне очень хотелось, чтобы он сделал мою фотографию. Я же всегда была совершенна, и в том, что касалось актерского мастерства, я не совершила ни единого промаха с того момента, как появилась на свет из материнской утробы. Я могу играть более естественно, чем собака, и менее естественно, чем актриса немого кино, играющая в звуковом фильме. Я никогда не завидовала другим артистам за единственным исключением. Та, которая возбудила у меня это чувство, была неизлечимо больна. Незадолго до смерти она взяла в руки поляроид и сфотографировала себя. Она поставила аппарат на автоматический спуск и подбросила вверх аккуратно разорванную на клочки салфетку. Когда я увидела это фото, по коже у меня побежали мурашки и я почувствовала смертельную зависть. Актриса улыбалась — я не могла повторить ее улыбку. И поэтому-то я и хотела, чтобы мою фотографию сделал обитатель моего воображаемого городка.

Я появилась на пляже в компании своих друзей — вентилятора из «Раффлз», пятиметровых листьев агавы и миллиона пиявок. Я решила, что займу комнату Жанны, которая, умирая, написала рекомендательное письмо для меня. Я еще не вполне освоилась с их языком, так что не могу завязать тесные контакты с местными жителями.

Как-то раз я спросила хозяина, почему тот не хочет снести пустующие дома. Он сказал, что постояльцев будет очень много во время ежегодного праздника.

Во время этого празднества, как говорят, в бухту входит хрустальный корабль. Когда он разворачивается и начинает удаляться от берега в сторону открытого моря, он переливается всеми своими огоньками — зрелище потрясающее. Смогу ли я когда-нибудь превзойти своей улыбкой покойную актрису? Моя затея с фотографией окончилась неудачей, хотя, как мне кажется, у меня еще остается шанс. Да и, кроме всего прочего, здешняя жизнь мне нравится, поскольку тут я ощущаю себя живой.

Реконструкция затронула и «Кеннедиз-сьют» — номер, который занимала актриса, — и там начали ломать стены. Отель полностью перестроили, за исключением пальмового дворика и Бара писателей, к 1991 году.

Я попросил разрешения у мистера Дункана зайти в «Кеннедиз-сьют». На меня это не похоже, но, кажется, я стал сентиментален. С момента исчезновения актрисы прошло четыре месяца, да и от миллиардера не поступало никаких вестей. Это не особенно беспокоило меня, так как он заплатил по всем счетам актрисы, включая и счет за орхидеи.

Мэт вернулась в Нью-Йорк.

Моя нынешняя подопечная — француженка лет сорока, которая отправилась на три месяца в путешествие по Юго-Восточной Азии. Она работает директором по сбыту в какой-то компании — продает то ли обувь для гольфа, то ли программное обеспечение. Впрочем, это не важно. Она работала три года без отпуска и значительно повысила объем продаж своей компании, так что теперь на заслуженном отдыхе. У меня нехорошее предчувствие: она вот-вот потребует, чтобы я начал спать с нею. Правда, от нее не несет потом, и к тому же она неглупа, любит поговорить о Моцарте… так что, надеюсь, я не разочаруюсь.

Когда я уже собирался выйти из «Кеннедиз-сьют», вентилятор на потолке вдруг начал крутиться и трещать. И тут я поверил, что актриса жива.

Может быть, как всерьез утверждала Мэт, она попала на Землю с другой планеты, чтобы чему-то научиться здесь, а теперь вернулась домой.

Как бы то ни было, после знакомства с этой женщиной я перестал бояться своих клиентов. Это единственное, в чем я абсолютно уверен.

Когда отель «Раффлз» открыли вновь, я попросил мистера Дункана прикрепить к двери «Кеннедиз-сьют» золоченую табличку с именем «Моэко».

Они хорошо подходили друг другу — эта актриса и отель «Раффлз».

Перед вами романизированная версия фильма «Отель «Раффлз»». Обычно в таких случаях автор идет от сценария, обогащая его, чтобы создать роман, что же до меня, я имел в качестве основы готовый фильм.

Как правило, изображение не обладает таким умением стимулировать воображение, как слова.

Тем не менее фильм «Отель «Раффлз»«способен на это.

Довольно странно говорить такое, но этот фильм может пробуждать образы.

Актриса Мивако Фудзитани прекрасно выразила чудесную мечту, рожденную под тропическими звездами.

Она очень помогла мне в работе как над фильмом, так и над романом.

Чтобы исключить возможные недоразумения, я хочу предупредить читателя, что Мивако Фудзитани и Моэко Хомма — совершенно разные люди.

Как в романе, так и в фильме.

На самом деле Мивако куда сложнее и тоньше, чем Моэко. Если бы она не была именно такой, она не смогла бы сыграть эту роль.

Рю Мураками

5 августа 1989 г.