# Мертвая тишина

С. А. Барнс

Капитан ремонтного корабля Клэр Ковалик совершает последний рейс, после которого ее ждет увольнение и в лучшем случае незавидная канцелярская работа. Когда уже пора отправляться в обратный путь, она ловит слабый сигнал бедствия и решает провести расследование. Ремонтников ждет шокирующее открытие: они обнаруживают «Аврору», роскошный космический лайнер, исчезнувший в первом же рейсе по Солнечной системе двадцать лет назад. Трупы оказываются не самым страшным, что ждет их на борту лайнера — им грозит та же ужасная участь, которая постигла пассажиров «Авроры», и Клэр оказывается единственной, кто еще может попытаться спасти остальных.

## 1. Сейчас

Башня покоя и гармонии корпорации «Верукс», Земля, 2149


Голова опять пульсирует болью — словно раскаленная стрела пронзает от затылка до правой стороны челюсти, — а из противоположного угла комнаты отдыха подает знаки мертвец. Неистово манит к себе с выражением паники на лице.

Я решительно отворачиваюсь от галлюцинации и пытаюсь снова сосредоточиться на живых посетителях по другую сторону видавшего виды пластикового стола.

— Прошу прощения, что вы сказали? — Язык у меня еле ворочается. Это все из-за препаратов. Их мне назначили огромное количество — и все равно недостаточно.

— Я сказал, что вы нам солгали. — Рид Дэрроу нетерпеливо подается вперед. Прямо за спиной у него расхаживает старик в строгом черном костюме и со старомодными часами на руке, наблюдая за нашей беседой, и задумчиво-неодобрительно хмурится.

— О чем? — недоумеваю я. Сейчас меня несложно сбить с толку, но Рид, младший следователь отдела контроля качества «Верукса», почти всегда изъясняется предельно доходчиво. Он появляется здесь каждые два-три дня с тех самых пор, как три недели назад команда поисково-спасательного корабля «Роли» передала меня на попечение корпорации.

Макс Донован, другой мой посетитель, звучно откашливается.

— «Верукс» хочет вам помочь. Но для этого необходимо ваше содействие. — Мужчина ободряюще кивает мне. Его столь знакомое лицо испещряют морщины, к которым мне никак не привыкнуть. Когда я виделась с ним в последний раз, он был рядовым следователем корпорации, а теперь, похоже, возглавляет весь отдел.

— Я рассказала все, что помню.

Сломанные кости черепа у меня, по заверениям врачей Башни, срослись. А в течение месячного полета обратно на Землю персонал медотсека «Роли» проверил меня на наличие всех известных в Солнечной системе вирусов, бактерий и паразитов. Не говоря уж об «исследовательской» диагностике и процедурах за последние три недели в Башне. Результаты неизменно одни и те же: происхождение зрительных галлюцинаций, болевых ощущений и потери памяти, скорее всего, носит психологический, нежели физиологический характер.

Рид пропускает мои слова мимо ушей.

— Некоторые считают, что перед тем, как катапультироваться в спасательной капсуле, вы перебили свою команду, чтобы все вознаграждение за находку досталось вам.

Я так и застываю со сжатыми кулаками, борясь с желанием ударить его.

— А потом добрались сюда на «Роли», рассчитывая, что мы купимся на байку про амнезию и психотический срыв и вы сможете укрыться в Башне. — Дэрроу делает широкий жест, иллюстрируя свои слова.

Башня покоя и гармонии «Верукса» — лишь звучное название свалки для битых и ломаных, вроде меня. Космических кораблей и команд у «Верукса» больше, чем у любой другой корпорации. Бывает, не расцепляются стыковочные зажимы. Бывает, кто-то не выдерживает многолетней изоляции в космосе. Бывает, в кислород попадает хладагент, а пока утечку устраняют, гибнут клетки головного мозга. Всякое бывает. Порой даже с тобой. Порой даже если ты этого и не помнишь.

С трудом сглатываю комок в пересохшем горле.

— Моя команда… Они мертвы, но я их не убивала.

— Уверены? — уточняет Рид с холодной усмешкой и показывает сложенный листок бумаги, настоящей бумаги, что указывает на ее происхождение из высших эшелонов «Верукса». — Мы ведь сканируем К147.

Я вздрагиваю от одного лишь названия сектора. Там я потеряла все.

— И что?

— Мы зарегистрировали движение, Клэр, — мягко говорит Макс.

Это невозможно. Губы у меня немеют, в ушах возникает громкий гул.

— «Аврора»? — выдавливаю я.

Макс кивает.

— Ваш корабль-призрак движется, Ковалик, — самодовольно поддакивает Рид.

Макс подается на стуле вперед и смотрит мне в глаза.

— Пожалуй, вам стоит все рассказать нам снова. С самого начала.

## 2. Тогда

Сектор К147, два месяца назад


Где-то тут разболтался винтик.

Просто невероятно. Мы вот уже сотню лет живем на других планетах и спутниках, а в космос летаем и того дольше, и при этом все может похериться из-за крошечного кусочка металла с сорванной резьбой.

— Ковалик, ты как там? — прорезает тишину в моем шлеме голос Воллера, заглушая тихое убаюкивающее шипение кислорода. Непостижимым образом в шлеме он звучит даже громче, чем в жизни.

Я молчу.

— Ко-ва-лик, — пропевает Воллер мою фамилию. — Алло-о-о?

— Все в порядке. Просто заткнись и дай мне сосредоточиться. — Я ловлю отвертку, прикрепленную страховочным тросиком к скафандру и сейчас плавающую рядом.

Он вздыхает, хотя вздох больше напоминает капризный всхлип.

— Кэп, Лурдес говорит, у нас по-прежнему биения в сигнале. И мы пропустим встречу с грузовиком, если вскоре не отправимся.

Будто я как капитан этого не знаю. Но опять же, Воллер горазд указывать на очевидное, да еще душу при этом вымотает. После совместно проведенных на тесном кораблике двадцати шести месяцев я убить его готова. Мало его занудства, так в мою каюту через вентиляцию еще и доносятся раскаты его храпа, постоянно мешающие заснуть. Увы, как пилот он хорош.

Снова игнорирую его и сосредотачиваюсь на проверке аппаратуры маяка, в особенности на установленных новых блоках. Программы можно обновить дистанционно откуда угодно, но вот оборудование… Его-то только вручную. Что требует полнейшей концентрации даже с многолетним опытом за плечами и специальными перчатками, предназначенными для деликатных работ. Сломаешь что-нибудь или растеряешь слишком много винтов — и достать запасные части здесь, на краю Солнечной системы, будет весьма проблематично.

Не то чтобы в таковых имеется какая-то потребность, впрочем, поскольку это последний маяк. Последний не только для текущей смены или данного сектора, но и вообще последний. Для нас, во всяком случае. Когда комсети — развернутой в Солнечной системе сети маяков, служащей для усиления радиопередач кораблей и колоний в целях обеспечения практически мгновенной связи, — понадобится следующая модернизация, проводить ее будет уже робот «Верукса», «Разум-Тех».

Уж робот-то винтов растеряет наверняка меньше.

Однако отсутствие необходимости в ремонтниках комсети подразумевает и отсутствие необходимости в капитанах ремонтников комсети. То есть меня.

Вот и все. Я здесь в последний раз. Не только как капитан, но и вообще. Прощайте тишина и покой безбрежной пустоты. Прощай полная звезд бесконечность вокруг. Прощай корабль, манящий своими огнями назад из тьмы.

Я гоню от себя эту мысль. Куда подальше.

Может, это все из-за антенны. Перехватываю рукой металлическую опору и перекидываю тело на другую сторону, при этом стараясь не запутаться. Страховочные тросы, тянущиеся от маяка и нашего корабля, анализатора комсети под кодовым названием L1N4 — переиначенным в более человечное ЛИНА, — не дают мне сгинуть во мраке космоса, зато доставляют немало геморроя.

Затягиваю все винты, попадающиеся на глаза, и через какое-то время канал связи разражается треском.

— Готово, кэп! — вопит Лурдес, мой специалист по связи. Ее хрипловатый голос для меня что музыка. — Амплитуда растет. Давай уже, возвращайся с холода.

Мягкий рывок красного троса с ЛИНА сообщает мне, что кто-то взялся за управление страховкой и готов по моему сигналу втянуть меня на корабль. Скорее всего, это Кейн, мой механик и заместитель. Ему не по душе, когда к механизмам ЛИНА прикасаются другие, даже к простейшим вроде лебедки. «Все может сломаться», — ворчит он. А ремонт здесь проблематичен.

Впрочем, теперь это не имеет значения. Нисколько не сомневаюсь, когда команду расформируют, ЛИНА пойдет на лом. Корабль и без того был древним, когда я унаследовала его при назначении в этот сектор. Основательно потрепанный, латаный-перелатаный, пропахший разогретым металлом, с дерьмовыми уплотнителями в гермошлюзе, которые постоянно приходится латать монтажной пеной, хотя «Верукс» и меняет их после каждого рейса — на такие же дерьмовые.

И все же ЛИНА — дом.

Отстегиваю синий трос от фермы радиомаяка, прищелкиваю его к соответствующей подвеске на скафандре, и моя рука ложится на карабин красного троса, соединяющего меня с ЛИНА и будущим, которого у меня больше нет.

Всю свою жизнь я только и хотела, что находиться здесь. Подальше от людей. В этом-то и заключается прелесть космоса. Здесь ничего нет. Есть, конечно же, звезды, планеты, радиомаяки — но нет людей.

И вот теперь… Теперь этому приходит конец.

Я задумываюсь на мгновение с замершей над карабином рукой. Как просто: откинуть защелку, отстегнуться от троса и… оттолкнуться. И уплыть. В конце концов, когда кончится кислород, придется выбирать, замерзнуть насмерть или задохнуться — но это будет мой выбор. Мой собственный выбор здесь, среди звезд и мерцающих далеких планет, в абсолютной тиши космоса.

— Ковалик? — поторапливает Кейн. — Ты готова?

Нет, не готова. Землю топтать — это ни в коем случае не для меня. Не на протяжении длительного срока, и уж точно не всю оставшуюся жизнь. Остаться без корабля — это все равно что попасть в заточение, в котором по определению нет ничего хорошего. От одной лишь мысли постоянно находиться под действием силы тяжести и в окружении людских толп я начинаю задыхаться и жадно глотаю воздух.

Полагаю, это означает, что удушье настигнет меня первым.

— Капитан Ковалик, как слышишь? — явно тревожится Кейн.

— Клэр? — подключается Лурдес.

— Ну же, Ковалик, — брюзжит Воллер. — На «Гинзбурге» меня дожидаются рыженькая и пакет скотча. Опять эти твои…

— Воллер, заткнись! — рявкает Кейн.

Мои пальцы опускаются на защелку карабина.

— Ковалик. Не двигайся. Я выхожу, — выпаливает механик.

Глаза мне застилают слезы, размывая звезды в туман. Конечно же, Кейн не позволит мне уйти. Обязательно вытащит меня, словно резинового утенка из ванны. Это у него тоже хорошо получается. И неважно, что утенок — резиновый или живой — только в воде и может жить.

Ему потребуется пятнадцать минут, чтобы облачиться в скафандр и выбраться через шлюз на резервном тросе. Тем временем, в соответствии со стандартным протоколом, все происходящее будет записываться в вахтенный журнал и передаваться в «Верукс».

Пожалуй, существует кое-что и похуже, чем никогда больше не выходить в космос, — заточение в Башне покоя и гармонии «Верукса» на Земле. Во Флориде. Ну, или в том, что от нее осталось. Туда-то корпорация и сплавляет свои разбитые яйца. Поговаривают, для оказавшихся в Башне выхода уже нет — даже чтобы посмотреть на звезды.

Делаю глубокий вздох и моргаю, чтобы прояснилось перед глазами.

— Отставить, — говорю я, заставляя себя оторвать пальцы от троса. — Тебя слышу, сигнал отличный. Небольшой… сбой.

— Ага, конечно, — бурчит Воллер.

Не обращаю на него внимания.

— По твоей команде, Беренс.

Кейн выбирает трос, медленно втягивая меня в безопасное место, хотя мне кажется, что все точно наоборот.

* * *

— Что это было? — набрасывается Кейн, стоит мне выбраться из шлюзовой камеры и стащить с себя скафандр. Я вешаю костюм вместе со шлемом на крючок, над которым на скручивающемся по краям кусочке магнитной ленты выведено мое имя. Не могу не смотреть на этот ущербный обрезок — как и на все остальное на борту, впрочем, — без сентиментальной нежности. Просто потому, что все это вот-вот исчезнет.

Избегая взгляда Кейна, торопливо натягиваю комбинезон поверх футболки и компрессионных шорт. Такие ясные голубые глаза нынче встречаются весьма редко, разве что в старых фильмах, и меня не оставляет ощущение, что механик видит меня насквозь.

— Ничего.

Волосы промокли от пота, светлые пряди прилипают ко лбу и падают на глаза. Я досадливо откидываю их рукой. Теперь, по возвращении на корабль, минутный полет суицидальной фантазии представляется мне идиотским и жалким. Я могла подвергнуть всю свою команду опасности, вынудив их спасать меня. Может, мы и не всегда ладим, но оберегать их — моя непосредственная работа. Работа, которую я хотела столь отчаянно, что из-за перспективы ее потери даже покушалась на самоубийство.

С пылающим лицом протискиваюсь мимо Кейна и, свесившись через перила трапа, кричу на нижнюю палубу:

— Нис!

Ответа нет.

— Ни-и-с! — надрываюсь я.

Через секунду он высовывается из своей любимой норы возле машинного отделения, «серверного отсека» — просто ниши в стене с дверью.

— Что? — хлопает он на меня глазами.

Черные волосы торчком взъерошены, взгляд осоловелый и нетерпеливый — явно все еще сосредоточен на занятии, от которого я его оторвала. Скорее всего, зависал на Форуме.

— Мы готовы? — спрашиваю я.

— Отсчет пошел, — кивает он.

Не обращая внимания на все еще торчащего рядом Кейна, я устремляюсь по трапу на главную палубу и дальше, по узкому проходу через тесный камбуз прохожу на мостик. Кейн следует за мной, хотя и не столь живо, поскольку ему приходится слегка пригибаться, чтобы не разбить голову о потолок. ЛИНА, как и все анализаторы, просторностью похвастаться не может. Для длительных полетов наш корабль не предназначен. Туда-сюда нас возят грузовики, они же снабжают запасами. Поэтому места на борту едва хватает для пятерых — пилота, связиста, системщика, механика и капитана. И, разумеется, необходимого рабочего оборудования.

Мостик сам по себе едва ли больше старых спускаемых аппаратов вроде тех, что выставлены в музее «Верукса», и одновременно в нем может разместиться всего три человека. Четыре, если у кого-то возникнет желание маячить в дверях. Но кресла только для связиста, пилота и меня, капитана. Большую часть времени, впрочем, я все равно провожу на ногах.

— Обстановка? — кратко спрашиваю я у Лурдес, с ногами забравшуюся в кресло перед пультом связи и, по обыкновению, прижимающую к уху один наушник из пары. Выбритая сторона головы уже заросла вьющимися темными волосами, и она заплела их в косичку, чтобы не мешали слушать.

С настороженным выражением девушка поворачивается в кресле. На ее темной коже поблескивает тонкая золотая цепочка с крошечной золотой же капсулой, в которой хранится туго скрученный клочок писания — стих, назначенный ей церковью.

— Отладка канала. Ты уверена, что в порядке?

— Уверена, — отвечаю я несколько резче, чем следовало.

Брови у Лурдес удивленно ползут вверх, глаза обиженно округляются, и я немедленно смягчаюсь:

— Просто немного… голова закружилась.

Воллер, развалившийся в кресле перед пультом управления, тоже поворачивается, волоча по полу свисающие ремни безопасности. Этому-то только и нужно, чтобы я увидела его закатившиеся глаза.

Лурдес собирается что-то сказать, однако уже в следующее мгновение ее взгляд устремляется в неведомую даль, а рука плотнее прижимает наушник к уху.

— Нам нужно поговорить, — едва выйдя из коридора, набрасывается на меня Кейн, словно Лурдес и Воллера здесь нет. Но даже если бы их действительно не было, это не тот разговор, в который я позволю себя вовлечь. В очередной раз игнорирую механика и обращаюсь к Воллеру:

— Мы готовы стартовать?

— Как только отдашь приказ, — кивает пилот и хрустит костяшками. На этом жесте он постоянно палится при игре в покер. Сама-то я с ними не играю, но насмотрелась достаточно и потому знаю, что Воллер так делает, когда на руках у него хорошие карты. И сейчас ему явно не терпится.

— Ковалик… — не отстает Кейн.

— Ничего не было, — бросаю я, стараясь придать голосу как можно больше убедительности. — Ты вроде как проводишь предстартовую подготовку?

— Эй, ребята! — вмешивается Лурдес. — Кажется, я что-то поймала!

— Да-да, Кейн, ничего не было, — ухмыляется Воллер. — Если Ковалик так хочется обосноваться на постоянной основе в К147, этой сраной глухомани, кому какое дело…

Тут уж я взбешенно перебиваю его:

— Я вовсе не поэтому…

— Заткнись, Воллер, — одновременно со мной заводится и Кейн. — Как уполномоченный медицинский…

— Который хочет залезть ей в трусы? — продолжает пилот.

Я ошарашенно замираю.

— Следи за базаром! — огрызается механик.

— Да почему ты постоянно ее защищаешь? — и не думает униматься Воллер. — Мы толком даже и не команда. Нас всех просто угораздило получить дерьмовое назначение на последнюю смену. — Он с нескрываемым отвращением смотрит на меня. Судя по всему, я — составляющая упомянутой «дерьмовости». — Ну кто, нахрен, по собственной воле попрется в эту пустыню?

На самом деле, пилот прав. При нормальных обстоятельствах подобная миссия растягивается месяцев на восемнадцать, а то и больше. Без перерывов, колоний поблизости и возможности поспать в собственной постели. Желающих отправиться на самую окраину комсети — секторы с L52 по К147 — не бывает.

Разумеется, кроме меня.

Я попросилась сюда, когда восемь лет назад дослужилась до капитана, и «Верукс» только рад был сбагрить мне проблемный участок. Полагаю, данное обстоятельство отразилось на моей репутации, зато здесь больше свободы. Никто за тобой не надзирает, и обычно на каждую смену подбирается новая команда, что меня всецело устраивает. В район L-K добровольно просятся крайне редко, не соблазняясь даже высокими премиями.

И особенно на этот раз. Поскольку это последняя смена, длится она еще дольше обычного. Двадцать шесть месяцев с лишним финальных проверок и мелких доработок. Последние человеческие руки прикасаются к маякам, прежде чем их сменят роботы.

Кейн согласился на этот полет только из-за денег. Воллер оказался зачислен в команду по умолчанию — все сектора получше разобрали пилоты без приклеенной самодовольной ухмылки и предположительного расстройства личности. Лурдес — просто новичок, только закончила стажировку и потому работает там, куда направит корпорация. Что до Ниса… Хм, Нис есть Нис. Ему плевать, в каком мы секторе, пока у него есть доступ к Форуму.

— Веди себя прилично! — отчеканивает Кейн, протискиваясь мимо меня и нависая над Воллером. — Капитан здесь не ты!

— А вот это, пожалуй, ошибка, — дерзко отвечает Воллер и переводит взгляд на меня, подначивая отреагировать.

Мне следует вмешаться, пресечь склоку, пока она не переросла в драку. Кейн прав, капитан здесь я — теоретически. По крайней мере, еще на какое-то время. Однако мне и слова из себя не выдавить. Словно я потратила свои последние силы на то, чтобы не отстегнуться от троса, и теперь и пальцем пошевелить не в состоянии. Да и потом, зачем?

— Эй! — вопит Лурдес, наконец-то привлекая наше внимание. — Я говорю, кажется, я что-то поймала!

Помедлив секунду, Кейн делает шаг назад и встает рядом со мной, однако лицо его по-прежнему залито краской гнева. Если вовлечен он, верх берут, как правило, холодные головы — его то есть. Как правило.

По своему опыту мне известно, что к концу смены напряжение неизменно зашкаливает, однако эти двое готовы были перегрызть друг другу глотки едва ли не с того момента, как взошли вместе со мной на борт в начале миссии. Пускай Кейн и отвечает за двигатель и функционирование ЛИНА, но управляет кораблем Воллер. Они постоянно препираются — ответственный за тело и ответственный за мозг.

— О, прекрасно, — обращается пилот к Лурдес, приглаживая ладонью свою измятую футболку с надписью «Е**ть», с показывающим язык смайликом. Уж не знаю, приглашение это или просто мат. Зная Воллера, скорее всего, и то и другое. — Ты справляешься со своей работой. Теперь-то можно убраться отсюда?

Девушка пропускает его сарказм мимо ушей:

— Это автоматический сигнал бедствия. Кажется. Типа радиобуя R-5.

К моему собственному удивлению, во мне просыпается вялый интерес.

— Что, здесь?

Здесь ничего и никого нет. Все исследовательские суда «Верукса» должны находиться далеко за пределами досягаемости, будь сеть хоть трижды модифицирована. Если только одно из них не вернулось с опережением графика.

— Только он какой-то странный. Ни тебе названия корабля, ни индивидуального сообщения, вообще никаких данных. Только координаты и запрограммированный сигнал SOS. Причем передается не по каналу экстренной связи. — Лурдес задумывается. — Во всяком случае, не по тому, которым мы пользуемся сейчас.

Она нахмуривается, поворачивается в кресле и берет планшет, и вот ее пальцы уже бегают по экрану, отстукивая запрос.

— Да это всею лишь эхо. Старые данные. Наверно, как-то связано с заменой оборудования на новое, — со скучающим видом изрекает Воллер.

— Нис? — спрашиваю я в пустоту. — Ты слушаешь?

Всею лишь через двое суток после начала смены я сообразила, что мой выдающийся, но крайне необщительный системщик настроил каналы внутренней связи на мостике и в каютах общего пользования оставаться открытыми, причем постоянно. Таким образом, он всегда может слышать происходящее, даже если и отмалчивается.

— Э-э… возможно, — через пару секунд отзывается Нис. Как и обычно, звучит он словно бы издалека и отстраненно. Как будто находится на другом корабле и вдобавок мы побеспокоили его в неподходящее время. — После модернизации сеть способна улавливать куда более слабые сигналы. Вполне возможно, это наложение, помехи.

— Видите? Я же сказал. Ложный сигнал.

Воллер разворачивается в кресле, вбивает на панели управления координаты, и двигатель моментально просыпается от спячки, отдаваясь рокотом через палубу.

— Вперед! Нас ждут великие дела. Даже тебя, Кейн.

Прислонившийся к переборке механик демонстрирует ему средний палец.

— Или же мы поймали сигнал корабля за пределами расчетной дальности. Новое оборудование эффективнее на сто двадцать процентов, — добавляет Нис.

Воллер издает мученический стон.

Зыбкая надежда толкает меня на безрассудство.

— Если это сигнал бедствия, мы обязаны оказать помощь, хотя бы попытаться, — после секундной паузы заявляю я, стараясь придать голосу естественность, словно это вовсе не отсрочка казни, на которую уже и не рассчитывала.

— И думать не смей! — Пилот снова поворачивается к нам и направляет на меня палец. — Знаю я, что у тебя на уме! Если мы пропустим встречу с «Гинзбургом», то застрянем здесь еще на целый месяц. Причем без всяких премиальных! Если тебе, вышедшей в тираж псевдокапитанше, которой не дают новый корабль и которой до конца жизни предстоит париться на канцелярской работе, некуда идти, это вовсе не значит, что и у остальных такая же фигня!

В тесном пространстве его слова звучат оглушающе громко. Ничего нового для Кейна, Лурдес и Ниса он, конечно же, не сказал, однако выложенные вслух факты ввергают меня в новую пучину унижения.

Меня заливает краска стыда, я даже не могу смотреть Кейну в глаза. И если ему требовались дополнительные доказательства, на что я покушалась во время последнего выхода в открытый космос…

— Я считаю, раз сигнал не на канале экстренной связи, то это не SOS. — Пилот поднимает руку. — Кто со мной?

— Воллер… — начинает Кейн, брезгливо качая головой.

— С каких это пор у нас демократия? — взрываюсь я, сама пораженная собственным напором. Я вовсе не из тех, кто навязывает свою власть. И в капитаны отнюдь не стремилась — назначение стало побочным эффектом желания забраться гула подальше.

Механик вскидывает голову, раскрыв рот от удивления.

— Кстати, — встревает Лурдес. — Пожалуй, это все же экстренный канал.

— Но ты же сказала… — протестует Кейн.

— Просто не тот, которым мы сейчас пользуемся, — объясняет девушка. — Это старый канал. Я проверила. — Она потрясает планшетом. — Во время последней широкомасштабной модернизации, когда «Верукс» выкупил «Сити-Футуру», они сменили канал экстренной связи. Лет пятнадцать — двадцать назад. Еще до нас.

До них, но не до меня. Возможно, и не до Кейна. Он вроде лишь на пару лет моложе меня. Пятнадцать лет назад мне было восемнадцать, и именно тогда я и покинула спонсируемый «Веруксом» интернат и взошла на борт своего первого анализатора, тоже принадлежащего корпорации, для прохождения профессиональной подготовки.

— Да, помню, — киваю я. — Слияние. — То было важной новостью даже в интернате.

— Она права, — подает голос Нис.

— Но зачем передавать сигнал по старому каналу? — не сдается Кейн.

— Не уверена, что это сознательное решение. То есть мы проходили это на курсах. Автоматические аварийные буи, они же… автоматические. Срабатывают как запрограммированы. На старом канале, или на новом. — Лурдес пожимает плечами. — В общем, кто-то очень далеко и с очень старым оборудованием.

Следовательно, исследовательский корабль «Верукса» можно исключить. Все они оснащались по последнему слову техники, когда их отправляли в экспедицию несколько лет назад.

— И насколько далеко? — уточняю я.

— Согласно координатам? Это уже где-то в поясе Койпера, — прикидывает Лурдес. — Девяносто с липшим часов от нашего нынешнего местонахождения.

— Ну нет, — качает головой Воллер. — Ни за что! На встречу с «Гинзбургом» лететь в противоположном направлении, какого хрена, мы-то здесь при чем?

— Никто здесь ни при чем, — напоминаю я. Последний маяк комсети установлен на довольно приличном расстоянии от пояса астероидов. Образно выражаясь, это конец дороги. Дальше лишь куча камня, льда и карликовых планет — слишком маленьких, чтобы для кого-то представлять интерес. Миллиарды километров от цивилизации. Что в данный момент звучит не так уж и плохо.

— Вот именно, — огрызается пилот. — Это же гребаная глушь, и там опасно. Совершенно неизученная зона, ни карт, ни маяков, только всякое дерьмо вокруг плавает. Компании не нужно, чтобы ремонтники совали туда свой нос. Если тебя так волнует этот сигнал, свяжись с диспетчерской, пускай отправят кого-нибудь другого.

— Но они смогут отправить сюда корабль только через несколько месяцев, — возражает Лурдес. — Если им придется запускать…

— Да никто ничего не будет запускать! — продолжает кипятиться Воллер. — Я же говорю, это ложный сигнал!

От их перебранки неизменный звон в левом ухе звучит еще назойливее. Этим ухом я практически не слышу — последствия детской болезни. Единственные звуки, что воспринимаются им четко и ясно, — постоянные шумы в нем самом. В подростковом возрасте врачи «Верукса» попытались меня вылечить, однако добились лишь того, что звон стал четче и яснее. Хотели продолжить попытки, но я заявила, что с меня хватит.

Лурдес выпрямляется в кресле и откидывает косички за плечо.

— Значит, теперь ты у нас специалист по связи? А, Воллер?

— Я тебя умоляю, ты же, черт возьми, просто практикантка и…

— Хватит! — не выдерживаю я.

Все трое смотрят на меня, и я чувствую выжидательное молчание Ниса.

— Кто-то в беде. Мы обязаны попытаться оказать помощь. Регламент тридцать пять, параграф пять.

Конечно, этот же самый регламент рекомендует по возможности сначала обратиться в диспетчерскую службу «Верукса».

Но это далеко не первый регламент, что мы нарушим здесь, вдали от корпоративных бюрократов, которые сочиняют правила, не отрывая задницу от Земли. Вообще-то мы должны носить форму «Верукса» и постоянно пристегиваться. Как будто нас здесь кто-то увидит. Или мы с чем-то можем столкнуться. А уж если генератор микрогравитации откажет, никакие ремни безопасности не помогут.

Кроме того, если свяжемся с диспетчерской, они передадут вопрос выше по инстанции, а там будут передавать выше и выше, пока, наконец, не попадется кто-то готовый принять решение. Если люди в беде, на счету каждая минута.

— Воллер, задай курс на координаты, что даст тебе Лурдес, — приказываю я, опустив все эти рассуждения.

Пилот открывает рот, явно чтобы протестовать, и Кейн рядом напрягается. Однако я решительно пресекаю бунт.

— Может, я вышедшая в тираж неудачница, но если хочешь, чтобы твоя блестящая новая работа осталась за тобой, будешь выполнять мои приказы, пока не вернемся на «Гинзбург». Пусть тебе плевать, что я думаю, но готова поспорить, что твой новый капитан, настоящий капитан, — мне вполне убедительно удается изобразить, будто это определение нисколько меня не задевает, — посмотрит на вещи иначе.

Воллер угрюмо захлопывает рот, клацнув зубами, и разворачивается обратно к пульту управления.

Лурдес довольно ухмыляется мне. Хорошая девочка. Далеко пойдет, не то что все остальные. И мне приятно, что в свою последнюю смену я, по крайней мере, внесла в это свою лепту.

— В общем, дай знать, когда будешь готов, — подчеркнуто терпеливо говорит она пилоту.

Дожидаюсь его ответа на случай, если он решит на ней отыграться.

— Детка, я родился готовым, — мрачно отзывается Воллер. Руки его, однако, уже уверенно бегают по пульту.

Лурдес закатывает глаза и зачитывает координаты.

Я отправляюсь в свою каюту На мостике мне и без того уже слишком… тесно. Слишком много людей, слишком много эмоций. Не говоря уж об ощущении, что я только что избежала гильотины.

Воллер прав. Похоже, я и вправду выгадала себе еще один месяц в космосе. Но больше уже не будет ни отсрочек, ни загадочных сигналов.

Вот и всё. После этого вылета больше никаких кораблей, никакой черноты с точками звезд и никакого контроля.

И повсюду люди.

От одной лишь мысли об этом в ребра вновь впивается когтями паника.

Придется найти жилье. Какую-нибудь комнатушку размером с кладовку, которую я стану называть домом. Где буду наслаждаться соседским кашлем целых тридцать последующих лет, мотаясь в провонявшем потом переполненном общетрансе между «домом» и рабочим столом с тысячами нудных страниц учебных пособий, что мне предстоит просматривать и править на основании «многих лет ценного опыта». Мне всего тридцать три, почти тридцать четыре, а кажется — жизнь уже закончена.

Позади плетется Кейн. Буквально чувствую его спиной и знаю, что он собирается спросить. Останавливаюсь на пороге крохотного камбуза. Здесь все еще стоит аромат апельсинового чая Лурдес.

— Я же сказала, что всё в порядке.

Обернись я сейчас, в паре шагов от себя увижу механика, застывшего со скрещенными руками и нахмуренным лбом. За пятнадцать лет мне довелось работать с восемью различными экипажами — с тридцатью шестью разными людьми. Одни были квалифицированные, другие… проблемные. И, разумеется, именно в последней команде, именно в последнюю смену наконец нашелся кто-то с чутьем на вранье поострее, чем у меня.

— Я не верю тебе, — спокойно отвечает Кейн. — Давай поговорим.

Поскольку Кейн выполняет еще и обязанности врача, он знает обо мне гораздо больше всех остальных на борту. Казалось бы, это должно усложнить общение с ним. Знающие мою историю, как правило, не способны удержаться от того, чтобы не пялиться на меня с отвращением или же со смесью жалости и нездорового любопытства. Для меня это сущее надругательство. Кейн, однако, не таков.

Я разрываюсь между порывом как следует разозлиться, показать зубы и забиться поглубже в свой тщательно оберегаемый кокон и желанием повернуться к нему лицом, раскрыть рот и выговориться. И второе ощущается почти как физическое давление, распирающее меня изнутри. Кейн выслушает, я знаю, не сводя с меня внимательного взгляда.

Мне сдавливает грудь и обдает жаром при одной мысли о разговоре по душам.

Только исповеди не бывать.

Я могла бы списать всё на длительность последней миссии или на поганое чувство беззащитности, охватившее меня после пинка под зад с единственной работы, что я когда-либо любила. Возможно, я нашла бы родственную душу в любом человеке с добрым лицом и желанием меня выслушать, которому довелось оказаться рядом перед худшим моментом в моей жизни.

Но есть и еще кое-что. За прошедшую пару лет я несколько раз слышала, как Кейн разговаривает с дочерью по видеосвязи. Тепло и любовь в его голосе пробуждали во мне сильную и опасную боль.

Кейн заставляет меня чувствовать себя кем-то. Заставляет меня чувствовать.

Господи. Есть ли что сильнее и опаснее этого?

Сжимаю дрожащие руки в кулаки, стараясь не обращать внимания, как взмокли ладони.

— Мне нечего сказать, и работа ждет.

Вообще-то, присматривать за нами является частью работы Кейна. Особенно если кто-то проявляет склонность отправиться на прогулку в ничто.

Он вздыхает.

— Клэр, иногда ты пугаешь меня до чертиков, ты знаешь об этом?

Я ошарашенно поворачиваюсь к нему.

— Почему?

Он испытующе смотрит на меня, и мне стоит определенных усилий сохранять неподвижность под его взглядом.

— Расстраиваться из-за перемен, беспокоиться о будущем — это совершенно нормально. Но вот ты… — Кейн качает головой. — Никогда не встречал кого-либо, столь упорно стремящегося доказать, будто ему наплевать. Это-то и пугает.

Его слова — что молниеносный и изуверски точный удар по самому больному месту в моей душе, и я отшатываюсь, прикусив язык, так что на глаза наворачиваются слезы.

Но тут же расправляю плечи и вздергиваю подбородок, чтобы дать отпор:

— Тогда, полагаю, оно и к лучшему, что тебе не придется терпеть это слишком долго.

— Клэр… Я вовсе не это имел в виду…

— А мне плевать, что ты имел в виду, — перебиваю я его. — Видишь? Ты прав.

Он стискивает зубы и багровеет.

— Проследи, чтобы Нис помог Лурдес отследить сигнал.

Распоряжение бредовое, поскольку ни свора бешеных псов, ни реинкарнация персонального кумира Ниса — коим является Беркли Блю, прославленный хакер двадцатого столетия, — не способны удержать его от исследования загадочного сигнала. И все же это распоряжение.

Отворачиваюсь от Кейна и припускаю прочь, стараясь не обращать внимания на него и переполняющую меня странную смесь гордости и обиды. Гордости, что удалось хотя бы частично одурачить его. Обиды, потому что все-таки втайне надеялась, что он меня раскусит.

## 3

— Мы на месте, — звучит спустя девяносто четыре часа голос Воллера в моем интеркоме. — Прямо по курсу пустота, кэп.

Он даже не пытается скрыть ликование.

Меня пронзает горькое разочарование — не такое уж и неожиданное, впрочем. Что ж, определим источник сигнала, пометим его как помеху и отправимся к месту встречи с «Гинзбургом». Может, даже успеем, если он нас подождет.

Обратно в ничто.

Вещевой контейнер с распахнутой крышкой у изножья койки занимает весь проход моей каюты. Я пробираюсь по постели к выключателю интеркома на стене, открываю канал и отвечаю:

— Поняла. Уже иду.

Я уже упаковала почти все свои пожитки. Глупо дожидаться прибытия на «Гинзбург», а потом лихорадочно собираться. Аккуратно складываю жалкого вида одеяло — безнадежно затертое и перепачканное по краям рыжими пятнами, не исчезнувшими даже после бесчисленных стирок, — и убираю его в контейнер.

В своем почтенном возрасте и плачевном состоянии одеяло, честно говоря, выглядит довольно жалко. Тем не менее это одна из немногих вещей, что является моей — по-настоящему моей, подаренной тем, кто знал и любил меня, а не благожелательным незнакомцем. В углу двумя идеально ровными строчками вышиты мое имя и номер модуля. Моя мама была одним из немногих врачей, направленных «Веруксом» на станцию Феррис, так что шить ей приходилось часто.

Станция еще не дотягивала до колонии: суровое место, где в нескольких соединенных жилых модулях практически без помощи корпорации пыталась закрепиться горстка людей. Но если бы им удалось продержаться на Марсе с десяток лет, доказав тем самым свою целесообразность, тогда бы «Верукс» уж как пить дать вспомнил об их существовании и заявил права на новую колонию.

— …Ты должна ответственно относиться к своим вещам, — наставляла меня мама, когда мы прибыли в Феррис. Мне было тогда пять лет, и всего годом ранее погиб мой отец. Мама согласилась на назначение — опасное, но щедро оплачиваемое — единственно из отчаяния. Смерть родителя, естественно, я перенесла плохо. Вдобавок к тому времени медботы стали много дешевле и уже считались надежнее врачей-терапевтов, которых они вытесняли на Земле. Согласно статистике — источники которой, однако, оставались несколько смутными, — роботы совершали меньше ошибок. Тем не менее, если уж они допускали промах, то лажали по полной — вроде того, как бэттер в бейсболе замахивается битой так сильно, что в итоге закручивается сам, даже не попав по мячу. В отличие от заменяемых людей, у медботов отсутствовали воображение и творческий подход к решению проблем.

— В модуле нет места, чтобы разбрасывать свои вещи. Здесь другие правила.

Она пыталась предупредить меня, но я так и не успела стать подлинной дочерью колонии и оставалась избалованной землянкой, привыкшей к неограниченным запасам пригодного для дыхания воздуха и возможности идти куда вздумается, хоть бы и на переполненный тротуар на улице.

Мама спасла меня, потратив на это последние мгновения своей жизни. Она пыталась спасти и всех остальных. Возможно, ей это и удалось бы, будь у нее побольше времени — как-никак на основе ее исследований «Верукс» разработал новое сильнодействующее (и, к слову, дорогущее) антивирусное средство.

Вот только я все ей запорола.


С перепачканными тепличной почвой руками и ногами я босиком бреду по коридору. Замираю при виде блестящей сине-белой ленты, натянутой поперек шлюза в соседний модуль. Лента легонько колышется в струе от рециркулятора воздуха, и слово «Карантин» на ней трепыхается словно живое.


Я трясу головой, засовывая воспоминание поглубже, как можно глубже, одновременно пряча под крышкой контейнера и одеяло. Когда поисково-спасательная группа нашла меня, они немедленно меня эвакуировали — без всяких сборов, без вещей. Я лишь вцепилась в это одеяло, хотя даже тогда, в одиннадцать, уже выросла из него. И цепляюсь за него до сих пор. Даже не знаю зачем, поскольку оно скорее напоминает мне о собственных ошибках, чем о матери.

Прежде чем отправиться на мостик, оглядываю каюту. Стены — сплошь голый гулкий металл. На койке лишь подушка, матрас да несколько казенных комбинезонов «Верукса», которых должно хватить до прибытия на «Гинзбург». Совершенно не похоже на дом, которым мне служило это помещение. Но пусть оно служит напоминанием о суровой реальности. Незачем обманывать себя притворством, будто совсем скоро я не лишусь своего пристанища. С такой обстановкой я, по крайней мере, не стану отчаянно цепляться за иллюзию, сколько бы дней у меня ни оставалось.

Во всяком случае, именно так ситуация представляется мне. Другие, возможно, видят ее несколько по-другому.

Выходя из каюты, я врезаюсь плечом в грудь Кейну, тоже покидающему свое жилище — несомненно, по зову торжествующего Воллера, или же почувствовав замедление корабля, прибывшего в заданную точку.

— Проходи. — Механик с пригласительным жестом отступает назад, избегая смотреть мне в глаза. Его кудрявые волосы растрепаны, а на левом виске красуется масляный отпечаток. Потертый комбинезон приспущен и завязан рукавами на поясе, а хлопковая футболка, на вид тоже поношенная, выглядит мягкой на ощупь. И на мгновение я замираю, вообразив, как прислоняюсь щекой к груди Кейна, к этой ткани…

Но только на мгновение.

Молча прохожу мимо, но в плече все еще ощущается тепло и наэлектризованность от неожиданного прикосновения.

Уймись, Клэр. Хватит уже.

Воллер даже не дожидается, когда я переступлю порог мостика.

— Видишь, я же говорил. — Он выразительно простирает руку к переднему смотровому иллюминатору, за которым открывается лишь пустота космоса. — Ни-че-го!

— Сигнал бедствия? — спрашиваю я у Лурдес. Девушка поворачивается в кресле:

— Здесь он слабее. Но координаты верные. — Она озадаченно хмурит гладкий лоб. — Просто не понимаю…

— Это комсеть усиливала его, — раздаются из интеркома объяснения Ниса. — Сейчас мы ближе к источнику и принимаем сигнал непосредственно от передатчика. Мы тоже уже за пределами комсети, поэтому он стал слабее.

За пределами комсети… Прежде я никогда не забиралась в такую даль. Да и никто из нас. Наша работа и есть комсеть, в буквальном смысле. Мы живем и трудимся в ней, словно пауки плетем и переплетаем шелковые нити, проверяем и перепроверяем соединительные узлы.

Глядя из иллюминатора, нельзя не ощутить слабого головокружения — это как смотреть вниз на землю с огромной высоты. Или в бесконечную черноту моря, которая способна запросто проглотить нас целиком — без жалости, не оставив от нас и следа.

— Что с уровнем заряда? — спрашиваю я у Воллера. Случись что в такой дали, и единственным кораблем в зоне досягаемости, способным принять сигнал бедствия, будем мы сами, как ни иронично это звучит. Вот если бы мы находились в заданной точке… Но нас там нет.

— Да-да, с этим все в порядке, — отзывается пилот, пренебрежительно махая рукой. — Так, может, линяем отсюда? — Он подается вперед и всматривается в иллюминатор. — Мы далеко за пределами исследованной зоны, очень не хочется, чтобы в нас шмякнулся какой-нибудь сраный астероид или что-нибудь еще.

Воллер и вправду выглядит несколько обеспокоенным, впервые за все время нашего знакомства.

— Поняла, — киваю я. — Как только разберемся с сигналом.

Пилот исторгает стон, я же привычно не обращаю на него внимания:

— Нис? Так ты говоришь, что сигнал исходит с самого корабля?

— Совершенно верно, — раздается по внутренней связи.

Воллер измученно трет ладонями лицо и снова принимается за свое.

— Да нет здесь никакого корабля!

Лурдес бросает на него свирепый взгляд.

— Что-то здесь есть. У сигнала отсутствует эхо, каким сопровождался бы ложный. Стало быть, оно где-то здесь. Вот только система предупреждения столкновений молчит, а в иллюминаторах и через наружные камеры ничего не видно. — Девушка широким жестом указывает на шесть мониторов по бокам от небольших смотровых окошек из толстого стекла в передней части мостика.

Она явно расстроена, что вполне понятно. Внешние камеры позволяют обозревать поверхность корабля и пространство вокруг практически под всеми мыслимыми углами. Однако сканерами, в отличие от тяжелых транспортников и военных и исследовательских кораблей, мы не оснащены. Анализаторам ближнего действия, лишь гоняющим от одного радиомаяка к другому, подобные устройства просто ни к чему. Мы совершаем короткие перелеты в исследованном пространстве между пунктами, что нанесены на карту, отслеживаются и посещаются уже многие годы. В общем, у больших парней под ногами не путаемся, и вероятность столкновения для нас довольно низка.

Но здесь… Здесь уверенным нельзя быть ни в чем. Сейчас мы все равно что продираемся по лесу, а не мчим на маглеве по безупречному полотну.

Итак… Что же теперь?

— Включи кормовые прожекторы, — подает вдруг голос Кейн у меня за спиной.

Я оглядываюсь на механика. Скрестив руки на груди, он невозмутимо подпирает переборку. Воллер адресует ему уничтожающий взгляд:

— Эй, начальник, я бы заметил, если бы было что!

Игнорируя выпад, Кейн встает рядом со мной. В центре мостика места для нас двоих совсем мало, и мы касаемся друг друга плечами.

— И поверни корабль на четырнадцать градусов по часовой стрелке.

Внезапно до меня доходит, что у него на уме.

— Выполняй, — бросаю я Воллеру. У всех есть слепые зоны. И у нас, рожденных на планетах, в особенности.

Пилот качает головой, однако подчиняется, и весь его бунт сводится к ругательствам под нос.

— Лурдес, выведи картинку с кормовой камеры на все экраны, — продолжаю я отдавать распоряжения.

Вспыхивают яркие лучи прожекторов, которыми мы освещаем маяки при проведении работ, чтобы можно было разглядеть все эти чертовы крошечные винтики. Мониторы внезапно озаряются слепящей белизной, но уже в следующее мгновение камера фокусируется, и тогда…

— Хрена себе! — ахает Воллер.

На мониторе, подобно срезанной верхушке блестящего металлического лимона в черном чае космоса, перпендикулярно нам плавает корабль.

— Что-то я не… как это… — Лурдес округлившимися глазами таращится на экраны. Это действительно кажется фокусом: «А теперь все смотрим сюда — вуаля!»

Кейн ухмыляется мне.

— В космосе «низа» нет.

Эту фразу беспрестанно повторяют при обучении ремонтников комсети «Верукса», и потому не удивительно, что среди экипажей анализаторов она в конце концов обрела статус шутки. В предыдущем полете одна из моих подчиненных — Герта ее звали — повесила объявление над унитазом: «Может, в космосе низа и нет, но здесь-то он точно есть. Цельтесь, пожалуйста».

И все же тем из нас, кто вырос с землей под ногами и небом над головой, не так-то и просто усвоить концепцию, что в космосе не существует принципиальной разницы, над тобой или под тобой находится тот или иной предмет.

Я невольно улыбаюсь в ответ механику. Всего лишь на мгновение, впрочем.

Он смотрит мне в глаза на секунду дольше необходимого, и меня пронзает ощущение родства душ.

— Погодите-погодите, — снова привлекает к себе внимание Лурдес. Она щурится на мониторы, потом встает и нависает над Воллером, вглядываясь поверх его плеча, пока тот не отмахивается от нее, словно от назойливого комара. Нас разделяет по меньшей мере двадцать километров. Значит…

— Что он охрененный, — невыразительно завершает пилот. Ему явно не доставляет удовольствия, что он так крупно облажался. — И что нам теперь делать, кэп? Нам ни за что не принять пассажиров с такой громады…

— Только какой-то он… странный. — Лурдес пальцем обводит очертания корабля на экране: скругленный низ, заостренные корма и нос, темные пуговички иллюминаторов на видимом борту.

И вдруг где-то внутри меня словно брякает диссонирующая нота. Нет. Не может быть.

— Никогда не видела таких пассажирских кораблей, — продолжает меж тем ахать девушка. — Это у него трубы наверху, что ли? Но для чего? А палубы спереди и сзади открытые. Чушь какая-то… Для них же требуются огромные стеклянные своды! Так же не делают, слишком рискованно!

А у меня бегут по коже мурашки, и в левом ухе опять гудит и трещит. Лурдес права. Так не делают… Вернее, так больше не делают. А если быть совсем точным, так сделали всего один раз, насколько мне известно.

Кейн рядом со мной замирает и произносит:

— А вам не кажется, что он похож на…

— Да, — отзываюсь я почти благоговейным шепотом. Откашливаюсь и повторяю погромче: — Да, кажется.

Воллер приподнимается в кресле, чтобы получше разглядеть изображение на мониторе.

— А? Да ладно! — Он недоверчиво оглядывается на нас.

— В чем дело? — недоумевает Лурдес.

Кейн тоже откашливается, однако отвечает все равно с хрипотцой.

— Хотели, чтобы он вызывал ностальгическое чувство. Чтобы пассажиры чувствовали себя комфортнее. Конструкция имитировала внешний вид лайнера, совершавшего круизы по океанам земли. Когда это было еще возможно. — На мгновение механик задумывается. — Мой отец и дядя… Они тогда работали в «Сити-Футуре» — еще до того, как «Верукс» ее купил… Монтировали на нем коммуникации. И на другом, однотипном. Забыл название…

— «Кассиопея», — тихо подсказываю я.

— Точно, — кивает Кейн. — Но ее-то списали, не достроив… потом.

— А что… — начинает было Лурдес, но ее перебивает Воллер:

— Но он же разрушился. Взорвался! — Ни к кому конкретно не обращаясь, он спорит с самим фактом существования корабля. Ожесточенно тыча пальцем в экран, пилот продолжает бушевать: — Катастрофический отказ двигателя! «Сити-Футура» отчаянно спешила, чтобы успеть к объявленной дате запуска, ну и кто-то напортачил. За эту ошибку СФ и поплатилась существованием.

— Интернет-слухи и беспочвенные домыслы, — возражает по внутренней связи Нис, чей несколько отстраненный тон свидетельствует, что он искал информацию на загруженных ветках Форума. — После исчезновения лайнера поисково-спасательные корабли обнаружили на предполагаемом маршруте металлические фрагменты, предположительно, являвшиеся обломками корпуса. А может, и не являвшиеся. Как бы то ни было, «Сити-Футура» заявила о полной гибели корабля, но без доказательств. Какие только версии тогда не выдвигались! А потом начались судебные процессы.

— Какие еще процессы? — чуть не плачет Лурдес. — О чем вы, ребята?

Я отрываюсь от материализовавшейся загадки, прямо сейчас плавающей на мониторах передо мной, и перевожу взгляд на девушку.

А она раздраженно воздевает руки, требуя объяснений. Просто невероятно, что ей ничего не известно. Затем до меня доходит, что в то время Лурдес, наверное, еще только училась ходить.

— Это, — указываю я на экран, — «Аврора». Первый и последний люксовый космический лайнер. Все блага, какие только можно вообразить. Золотые смесители в ванных. — Эта деталь неизменно потрясала мое воображение.

— Полы из настоящего дерева, кофе из настоящих зерен, мясо из животных, — подхватывает Воллер, и в голосе его звучат одновременно благоговение и горечь.

— Двадцать лет назад пятьсот пассажиров и сто пятьдесят членов экипажа отправились в первый круиз по Солнечной системе, — продолжаю я. — Путешествие должно было продолжаться год, однако «Аврора» исчезла шесть месяцев спустя. Все находившиеся на борту считаются погибшими.

— Одна из крупнейших космических катастроф в истории человечества и одна из величайших нераскрытых загадок, — добавляет Нис с несколько неуместным восторгом. Что ж, у всех свои радости.

Взгляд Лурдес мечется между «Авророй» на экране и мной.

— До этого самого момента, — бормочет затем она.

— Да. До этого самого момента, — киваю я.

— Хрена себе, — шепчет девушка, то ли сознательно, то ли нет повторяя недавнюю реплику Воллера. Потом уже обычным голосом подытоживает: — И где же он был все это время?

— Да кто ж его знает, — отзываюсь я и скрещиваю руки на груди, словно бы надеясь этим жестом унять заходящееся сердце. «Аврора»! Здесь. — Это черт-те как далеко от места, откуда они в последний раз выходили на связь. Сомневаюсь, что они планировали забираться в такую даль.

— Никто не планировал, — бурчит пилот, хотя уже не столь угрюмо, как прежде.

Пальцы девушки порхают над панелью управления, и изображения на экранах мерцают, чуть размываются и мгновение спустя снова становятся резкими, немного увеличившись в размерах.

— Больше не увеличить. — объясняет она. — Камеры не рассчитаны на увеличение на таком расстоянии. Но и так видно — никаких следов взрыва. По крайней мере, с этого борта.

Лурдес права. Правый борт «Авроры» выглядит таким же блестящим, как и в репортажах о ее отправлении, которые крутили в новостях — сначала после старта, а потом после исчезновения.

Я смотрела эти видеозаписи в интернате взахлеб, уже планируя собственный путь к звездам. Будь я хотя бы на несколько лет постарше, всеми правдами и неправдами выбила бы себе место в экипаже лайнера. После отправления корабля я еще долго мечтала о новых круизах, о своих новых шансах.

— Лайнер дрейфует, — замечает Воллер. — Тяги нет.

— Переговоров тоже не слышно, — нехотя добавляет Лурдес. — Я передаю отзыв на сигнал бедствия с тех самых пор, как мы его поймали, но… ответа нет. — Помявшись, она спрашивает: — Думаете, там остался кто живой, или?..

Шестьсот пятьдесят душ. Шестьсот пятьдесят трупов.

На мостике повисает тишина. Лайнер представляется холодным и неподвижным, на его корпусе в лучах прожекторов искрится иней. В иллюминаторах не видно ни огонька.

— Согласно архивам, «Аврора» была оснащена системой генерирования воды. Наисовременнейшей по тем временам, — в конце концов нарушает молчание Нис. — Но запасов продовольствия у них было всего на восемнадцать месяцев. По-видимому, решили, что этого хватит до подхода помощи, если с кораблем что-нибудь случится.

Вот только по неизвестной причине все пошло совершенно иначе.

— Боже мой, — шепчет девушка, нервно теребя капсулу со свитком на цепочке. — Несчастные! Умереть от голода здесь, в полном одиночестве и…

— Этого мы не знаем, — успокаивающе перебивает ее Кейн. — Быть может, они эвакуировались на спасательных капсулах. Пока рано судить. — Он бросает на меня предостерегающий взгляд, хотя я и не вижу смысла обманывать Лурдес.

Возможно ли, что люди покинули лайнер? Конечно. Но даже если так, ни одной спасательной капсулы в итоге не обнаружили. Да и что произошло бы после катапультирования? Воздух закончился бы задолго до того, как подоспели спасатели. Другая, но ничуть не менее ужасная смерть.

На эту тему, однако, я решаю не распространяться. Мне говорили, что у меня «беспечное отношение к смерти». Этот перл принадлежит психологу «Верукса», работавшему со мной после Ферриса, и преследует меня с тех самых пор. Из-за этого заключения — о ребенке — исследовательские миссии «Верукса» оказались для меня закрыты, и, подозреваю, по этой же причине я так и не стала капитаном транспортника. Видимо, «беспечность» интерпретируется и как «небрежность».

Что совершенно неверно. Если я кем и пренебрегаю, то исключительно собой, и за всю карьеру у меня никогда не было потерь личного состава. Скажу одно: если вам доведется стать свидетелем смерти всех, кого вы когда-либо знали, если вам придется наблюдать, как в их глазах медленно угасает свет и это чудесное собрание странностей, привычек, пристрастий и мечтаний превращается в недвижную массу плоти и костей, вы раз и навсегда усвоите не только то, что жизнь бесценна, но и то, что смерть абсолютно неотвратима. Как бы вы ей ни противились. Люди, которых вы любите, однажды умрут, и иногда это происходит раньше, быстрее и ужаснее, нежели вы способны вообразить. Иногда по вашей же вине.

И я предпочитаю смотреть в лицо этому неумолимому проявлению реальности, нежели закрывать глаза на его существование. И предпочитаю ограничивать себя в привязанностях. К кому угодно. Зачем обрекать себя на боль? Видимо, именно поэтому меня считают бесстрастной, холодной и даже, как однажды подслушала, «какой-то стрёмной».

— Надо возвращаться, — заявляет Кейн. — Свяжемся с диспетчерской, они кого-нибудь пришлют. Спасателей.

Мне нравится его оптимизм, его умение сохранять надежду. Всего этого мне недостает.

Вот только спасать некого. Остается только эвакуация останков и имущества. А в таком случае…

Я внимательно рассматриваю «Аврору», ее темные иллюминаторы, давным-давно остывшие двигатели, предполагаемую роскошь — и ужас — внутри. Одни лишь затраты на постройку составили миллиарды. И это двадцать лет назад.

В голове мелькает мерзкая мыслишка. Штука в том, что наши регламенты основаны на старинных морских законах. В частности и в том, что касается происшествий, что нынче в космосе случаются не столь часто, как в дни испанских галеонов и навигации по звездам.

Но невостребованные остатки кораблекрушения есть невостребованные остатки кораблекрушения.

— Чего ты ждешь? — набрасывается Лурдес на Воллера, чьи руки неподвижно лежат на пульте управления. — Давайте выберемся отсюда и доложим о находке. — Ее передергивает. — Как будто смотришь на братскую могилу!

Так и есть. И все же… Десятка пресловутых золотых смесителей с эмблемой «Авроры» будет более чем достаточно, чтобы открыть собственную транспортную компанию. Если не по реальной рыночной стоимости, то по расценкам черного рынка за всякие экзотические сувениры уж наверняка. А владельцу можно не беспокоиться о безупречном послужном списке и коммуникабельности.

Нога пилота отбивает нервный ритм, но руки не двигаются.

Неужто мы с Воллером в кои-то веки оказались единомышленниками?

Лурдес неуверенно смотрит на меня.

— Кэп?

— Клэр! — в голосе Кейна слышны предостерегающие нотки.

И все же я молчу, и тогда Воллер поворачивается в кресле ко мне, вопросительно склонив голову набок. Выражение моего лица явно отражает его собственные мысли, поскольку вытянутая физиономия пилота медленно растягивается в улыбке.

— О да! — восклицает он, направляя на меня указательный палец. — Разумеется! Вот такое безрассудство мне по душе! Нахрен «Гинзбург»! Вперед, к богатству!

Воллер снова склоняется над пультом и вбивает координаты. ЛИНА моментально ускоряется по направлению к «Авроре», а вовсе не прочь от нее. Из-за резкой смены направления нас слегка встряхивает, но генератор микрогравитации вычисляет новый «низ», и равновесие восстанавливается. К горлу подступает тошнота — не уверена, от рывка или от только что принятого решения.

— Мы понятия не имеем, что там произошло! — начинает Кейн, кое-как развернувшись ко мне в тесноте мостика. — Даже не знаем, безопасно ли…

— Взглянуть не помешает, — отвечаю я, скрещивая руки на груди.

— Не помешает? — недоверчиво переспрашивает механик. — Шутишь?

— Что происходит? Ты что делаешь? — снова накидывается Лурдес на пилота.

— Закон находки, детка! — радостно вопит тот.

Я досадливо морщусь. Закон законом, но надо же и приличия соблюдать.

— Что это значит? — поворачивается девушка ко мне и Кейну. Однако механик вскидывает руки — то ли в знак капитуляции, то ли в досаде — и уходит.

— Мы нашли «Аврору», она брошена, — объясняю я. Или, по крайней мере, без единой живой души на борту, способной предъявить права на корабль. — Это означает…

Меня перебивает Воллер.

— …Что она наша!

## 4

Когда ЛИНА подходит к «Авроре» вплотную, от громадности лайнера становится немного не по себе. Наш миниатюрный анализатор выглядит жалким клещом, ползущим по лоснящемуся серебристому зверю, который то ли не замечает паразита, то ли еще не разозлился настолько, чтобы его стряхнуть.

Мы облетаем гигантский корабль, и лучи прожекторов скользят по его гладкой обшивке. Вот они выхватывают один из иллюминаторов, стекло которого немедленно отзывается вспышкой, и сердце у меня так и екает.

Но изнутри никто не сигналит. Какие бы то ни было признаки жизни отсутствуют. Зато есть свидетельства кое-чего гораздо худшего.

На корме отсутствует с десяток спасательных капсул, и их пустующие внешние доки темнеют гнилью в грозди здоровых и блестящих ягод, все еще облепляющих стебель.

Еще несколько капсул, похоже, не удалось запустить — они слегка перекошены, однако по-прежнему присоединены к корпусу корабля. Судя по их почерневшим бортам, кто-то пытался эвакуироваться без расстыковки. Управляемые автоматикой двигатели запустились, но зажимы удерживали капсулы на месте.

Возможно, вследствие паники. И неопытности. Видимо, пассажиры пытались покинуть корабль самостоятельно, без руководства экипажа.

А над спасательными капсулами на корме, под одним из двух огромных стеклянных куполов, нас встречает ошеломительная зеленая лужайка.

У меня так и перехватывает дыхание. Трава? Если им удалось вырастить здесь траву, тогда, возможно, они и пищу выращивают, а значит…

Увы, почти одновременно с этой мыслью я замечаю и другие детали, возвращающие в суровую реальность.

Трава чересчур уж зеленая. На противоположном конце лужайки все еще высится жизнерадостный красный флажок, воткнутый в имитацию почвы. Привинченные по периметру столики и кресла придают зеленому полю вид элитного загородного клуба.

— Лужайка для гольфа, — сообщает по внутренней связи Нис. — Согласно описанию, под стеклянным куполом на другом конце лайнера располагается бассейн.

Мы облетаем внешний край купола, и я замечаю вспышки отраженного света. Это над площадкой лениво плавают крошечные изогнутые клюшки для гольфа, сталкиваясь друг с дружкой и стенками. Среди них в бесконечной петле кружится огнетушитель с вмятым днищем.

— Генератор гравитации отключен, — констатирую я.

Перед входом во внутренний коридор трава искромсана и изборождена, как будто по ней что-то волокли. Или кого-то. Металлическая дверь в коридор искорежена и почти сорвана с петель. Да что здесь такое творилось?

Лурдес рядом тоже не сводит глаз с мониторов. Вдруг она подступает ближе и сжимает мне руку холодными пальцами.

На мгновение я сохраняю контакт, а затем меня захлестывает знакомая волна паники — слишком близко, это уже чересчур! — и отдергиваю руку.

Девушка бросает на меня уязвленный взгляд, а я притворяюсь, будто не замечаю его.

Но я вовсе не хочу ранить ее чувства. Должность капитана порой подразумевает сочетание функций родителя, вожатого и строгого, но доброжелательного директора школы. Вот только некоторые вещи мне просто… не под силу. Люди могут рассчитывать на меня лишь до тех пор, пока во мне не срабатывает некое реле, отталкивая меня от них. Я же не могу позволить себе рассчитывать на кого-либо вообще. Разумеется, не в прямом смысле — например, я физически не могу управлять ЛИНА самостоятельно. Могла бы, так пилотировала бы.

— Здесь тоже не вижу никаких повреждений, — небрежно констатирует Воллер, когда мы огибаем корму и выходим на левый борт. — Уж точно ничего похожего на взрыв. Или на катастрофический отказ двигателя. — Пилот, однако, отнюдь не является специалистом в данной области, чтобы позволять себе подобную уверенность. Он всего лишь вернулся в режим задиристого говнюка.

На какое-то время на мостике повисает тишина. Затем со щелчком оживает интерком.

— Отказ двигателя вовсе не обязательно приводит к взрыву, — с явной неохотой возражает Кейн. Он все же наблюдает w происходящим на другом мониторе — скорее всего из своей каюты. Стало быть, механик хоть и зол на меня, но все же не настолько. — Снаружи может быть не заметно.

— Конечно-конечно, — отмахивается Воллер, не отрываясь от экранов.

И все же левый борт действительно такой же гладкий и неповрежденный, как и правый. Ни закрученных листов обшивки, указывающих на внезапную разгерметизацию, ни зияющих дыр от столкновения с метеороидом. Что, впрочем, не исключает микрометеоритов, но, чтобы пробить корпус, их потребовался бы целый шквал, и остались бы следы.

В общем, «Аврора» выглядит совершенно целым… брошенным кораблем.

— Охренеть! — вырывается вдруг у Воллера. — Гляньте-ка сюда.

По мере нашего приближения к носовой части передний купол сверкает в лучах прожекторов все ярче, поскольку здесь стекло подернуто инеем.

Воллер подводит ЛИНА к верхушке купола, откуда можно заглянуть внутрь.

Огромный бассейн прямоугольной формы сделан панорамным, чтобы у пассажиров возникало ощущение купания среди звезд. Вот только вода из него выплыла — скорее всего, после отказа генератора гравитации — и затем замерзла в воздухе и на стеклах. Деревянные шезлонги, почему-то не прикрепленные к палубе, подобно зубочисткам торчат изо льда под невообразимыми углами.

Итак, климатическая установка тоже не функционирует. Ни тепла, ни воздуха, никакого жизнеобеспечения.

— Если что-то произошло с климатической системой, возможно, это и стало первой костяшкой домино, — говорю я, прикидывая сценарий катастрофы. Разумеется, в данном случае причина не может сводиться к единственной. Корабль вроде этого по определению напичкан предохранительными и резервными устройствами. Чтобы дала сбой столь сложная система, обеспечивающая безопасность столь большого количества людей, нужно сочетание непредвиденных факторов.

…Например, некий ранее неизвестный вирус, пребывавший в спячке в образце почвы, вследствие небрежной санобработки регенерируется под воздействием кислорода. Затем этот вирус размножается, отчасти по причине отсроченной модернизации системы фильтрации воздуха — как всегда, из-за урезанного бюджета. А если к этому добавить одинокую одиннадцатилетнюю девочку, которая, вообще-то, понимает карантинные процедуры, вот только…

— Кэп! — Лурдес хватает меня за запястье, отвлекая от воспоминаний о станции Феррис. — Что это? — Она указывает на группу причудливых форм под коркой льда, эдаких замороженных теней в ярких тканях.

Какое-то время я только щурюсь на монитор, пока мозг неохотно интерпретирует увиденное. Вот нечто длинное и тонкое с чем-то вроде морской звезды на одном конце… да это же рука с растопыренными пальцами, застывшая словно в призыве! Правда, она резко обрывается — не видно ни плеча, ни вообще тела…

Это люди. Люди, скованные льдом. Где-то с десяток. Или… или только части тел.

— Что за хрень? — шепчет Воллер.

Я невольно отшатываюсь, и девушка бросает на меня озадаченный взгляд, а потом снова вглядывается на изображение на мониторе. На этот раз до нее доходит, и она судорожно ахает:

— О боже. О боже! Они мертвы!

— Успокойся, — говорю я ей. — Ничего страшного. Мы же предполагали, что будут погибшие, помнишь?

— Но не в таком же виде! — возмущается Лурдес.

Довольно странно, но несколько тел — целых, во всяком случае, — даже не одеты для купания. Например, женщина в обтягивающем вечернем платье медно-красного цвета с воланами над голыми ступнями. Вроде такой фасон называется «русалка», как бы иронично это ни казалось. Или мужчина в смокинге, даже галстук-бабочка по-прежнему при нем. Зато другой как будто в пижаме, в парных штанах и куртке из глянцевой темно-синей ткани. Не похоже, что в момент катастрофы они плавали в бассейне или собирались плавать, но погибли достаточно близко от него, чтобы после отказа генератора гравитации их затянуло в воду. Впрочем, трудно сказать, в какой последовательности разворачивались события.

Голова мужчины в пижаме окружена красным — расплывшийся в воде кровавый нимб теперь навечно заключен в лед.

Эти люди умерли не от голода. И не из-за поломки климатической установки. Их смерть была насильственной и, судя по всему, внезапной.

…Маленькие черные пятнышки расползаются по маминой щеке, словно плесень на ломтике хлеба. А я пытаюсь смыть их, вот только кожа у нее такая холодная…

Я крепко зажмуриваюсь и яростно мотаю головой, чтобы стряхнуть неожиданно нахлынувший образ.

— Бунт? — предполагает Нис.

— На люксовом лайнере? — фыркает Воллер. — Типа эти говнюки подняли мятеж из-за недостаточно мягких простыней? Они же заплатили за билеты!

— Взбунтоваться могла команда, — возражает Нис.

— Ага, ну конечно. «Нас не пускают наравне с остальными в космический бассейн! Все за пожарные топоры, оттяпаем вон тому мужику руку!» — Пилот с отвращением качает головой. — Не, братан, ты бредишь. За свою работу они получали реальные бабки. Я помню репортажи. Каюты вдвое, а то и втрое больше наших каморок. Плюс настоящая еда.

Системщик продолжает выдвигать версии:

— В случае сбоя климатической системы люди могли испытывать кислородное голодание или…

— С каких это пор гипоксия превращает человека в маньяка-убийцу? — парирует Воллер.

— Никто не знает, что произошло, — холодно отвечает Нис, явно задетый вопросом. — «Сити-Футура» свернула поиски через год после исчезновения, а никаких официальных заявлений не было. Вот, смотрите.

На одном из мониторов вместо «Авроры» появляется текст, несомненно, обнаруженный системщиком в сокровищнице Форума:

> ПОИСКИ «АВРОРЫ» ПРЕКРАЩАЮТСЯ

> Джесси Колберт

> 3 мая, 2130 г.

> Сегодня, после обнародования заявления правления «Сити-Футуры» о прекращении длившихся целый год поисков исчезнувшего корабля «Аврора», над Стокгольмским королевским дворцом и Дроттнингхольмом, резиденцией королевской семьи, приспущены государственные флаги. Принцесса Маргарита-София Шведская, известная всему миру своими благотворительными акциями и нашумевшим поп-хитом «В самый раз», находилась среди 657 человек на борту лайнера и официально признана погибшей.

> «Сити-Футура» потеряла связь со своим кораблем, новейшим люксовым космолайнером, через шесть месяцев после его выхода в первый годичный круиз. Никаких следов «Авроры» так и не было обнаружено, причины ее исчезновения также не установлены.

> «Аврора» воплощала собой новый подход к космическим путешествиям, в котором во главу угла ставится не выживание, но роскошь — за непомерную цену. Пассажирам предлагались люксовые каюты, спа, казино, магазины и изысканные блюда от личного шеф-повара.

> Полный список пассажиров первого рейса лайнера на данный момент все еще не предан гласности, однако, по слухам, в нем есть знаменитости из всех сфер общества.

> Фанаты «Хьюстон Сихокс» призывают активнее подписывать петицию о включении в Галерею Славы Тео Грейвса, в прошлом выдающегося квотербека Лиги Невесомости (ЛН). Полагают, что Грейвс с женой находились на борту исчезнувшего корабля, хотя семья Грейвсов и ЛН на данный момент воздерживаются от комментариев.

> Вскоре после того, как «Сити-Футура» не смогла выйти на связь с лайнером по обычным и аварийным каналам, корпорация развернула беспрецедентную поисково-спасательную операцию — совместно со своим главным конкурентом «Верукс Инк.», а также при содействии Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA) и Китайского национального космического управления (CNSA), хотя за последнее время оба ведомства и утратили свое значение. Тем не менее сигналы бедствия или тревоги от «Авроры» зарегистрированы не были.

> «Разумеется, это ужасная трагедия, — заявил сегодня представитель „Верукса“. — Когда речь идет о совместной работе по прокладыванию пути для человечества к звездам, мы являемся коллегами, а вовсе не конкурентами. И хоть путь этот неизбежно проходит через тернии, крайне печально, что ради прогресса людям порой приходится жертвовать собственными жизнями. Мы выражаем глубочайшие соболезнования семьям пассажиров и команды, „Авроры“».

> На момент исчезновения на борту космолайнера находилось приблизительно 150 членов команды, в том числе командный состав в лице капитана Линден Джерард, старшего помощника Кейджа Уоллеса и пилота-штурмана Джеймса Нгуена.

Комментарии под статьей, сохранившиеся с самой даты публикации, вполне отвечают ожиданиям: плач по двум сестрам-знаменитостям на борту, сумасбродные конспирологические теории, подразумевающие в том числе и вмешательство инопланетян, и препирательства о состоятельности упомянутых теорий.

— Несчастные семьи, — шепчет Лурдес. Она бессильно опускается в свое кресло и хватается за край приборной панели перед собой, словно без опоры ей не удержаться на месте. — Но теперь-то мы можем улететь отсюда? Установим флаг, отправим сообщение или что там еще нужно сделать, чтобы заявить о своих правах, и улетим, а? Пожалуйста!

И в очередной раз на мостике воцаряется тишина. Девушка понятия не имеет, как работает Закон находки, вот только никто не горит желанием объяснять ей.

Воллер поворачивается в кресле ко мне:

— Улетаем? — Буквально в каждом слоге читается вызов.

…Пищевой принтер почти выдохся. Остается лишь три упаковки протеина. А у воды появляется странный привкус. Металлический. Мама говорит, значит, пора менять фильтр. Еще она говорит, что мне нужно выбираться отсюда, иначе я останусь здесь навсегда, мертвой, как все остальные, как она сама…

Снова отмахиваюсь от воспоминаний. Это не одно и то же. Даже рядом не стояло. На этот раз я не одна. И я не маленькая девочка на отдаленной станции. Я — капитан, в моем подчинении ЛИНА. Я могу убраться отсюда, когда захочу.

Хоть прямо сейчас, и плевать на заявку.

Вот только это означало бы отказаться от единственного оставшегося шанса построить жизнь по своему вкусу — самостоятельную, без «Верукса». Именно корпорация отправила мою маму — вместе со мной — на Феррис. А после всего произошедшего на станции доставила меня обратно, определила в один из своих интернатов и содержала там, пока я не достигла трудоспособного возраста. Догадайтесь, кто был готов нанять меня, с моей-то биографией?

И вот теперь «Веруксу» я больше не нужна, разве что на формальной административной должности, которую бросили мне как кость. Вне зависимости от моего согласия.

Во мне с новой силой разгораются гнев и отчаяние.

Моя доля в этой находке — путь к свободе. «Верукс» больше не будет дергать за ниточки, а я останусь в космосе и буду заниматься тем, что нравится, не завися от их щедрости.

— Нет, — отвечаю я наконец пилоту. — Не улетаем.

Слишком многое стоит на кону.

Воллер издает торжествующий вопль.

— Нис, нам нужно попасть внутрь, — продолжаю я.

— Уже работаю, — немедленно отзывается системщик.

— Внутрь? — с нескрываемым ужасом переспрашивает Лурдес. — Что мы там забыли?

— Ковалик, — вдруг вмешивается Кейн, — нам нужно поговорить. Немедленно. — Связь со щелчком обрывается. Сейчас механик объявится на мостике. Только его здесь и не хватало.

— Воллер, двигай обратно на левый борт, — велит Нис. — Без доступа к комсети информации у меня немного, но там должен быть грузовой отсек для доставки пассажирского багажа и припасов. Я тут кое-что нашел, так что сможем попасть внутрь, если только выложенные спецификации не устарели из-за какой-нибудь модернизации в последнюю минуту. Отсек вроде как достаточно большой, чтобы просто влететь в него.

— Клэр? — продолжает волноваться Лурдес. — Что происходит?

Я не отвечаю. Она такая молодая и… неискушенная. Такой бы ей и оставаться. При обычной работе на комсети так бы и получилось. Да, несчастные случаи все еще происходят. Космос опасен. И Лурдес не дурочка, ей это известно. Разумеется, рутинная и порой мрачная реальность работы в космосе неизбежно наложит на нее свой отпечаток, вот только, похоже, сейчас она получит разом лет за десять.

— Лично я сомневаюсь насчет модернизации, мертвым это ни к чему, — со смешком отвечает Нису Воллер.

Девушка вздрагивает, переключает внимание на пульт связи и дрожащими руками запускает проверку системы, хотя связаться мы все равно ни с кем не сможем. Можно лишь отправить сообщение в надежде, что оно достигнет комсети, как до нас дошел сигнал бедствия «Авроры». И на этом все. А если послание дойдет до адресата, итогом будет лишь указание диспетчерской «Верукса» вернуться в исследованное пространство и ждать дальнейших распоряжений. Подчиняться чему… я и не подумаю.

Тем не менее рутинная работа успокаивает, поэтому я не собираюсь прерывать Лурдес. Она имеет право на страх. Естественная реакция. Если в этой дали остается хоть что-то естественное.

— Лурдес, — окликаю я ее и жду, пока она обернется.

Наконец, она смотрит на меня. Пальцы теребят свиток на цепочке, глаза блестят от влаги.

— По Закону находки, — объясняю я, — необходимо доставить документально подтвержденный артефакт и сделать публичную заявку.

Но я рисковать не собираюсь. От одного артефакта могут отмахнуться. Он даже может просто «исчезнуть», в зависимости от решимости бывших сотрудников «Сити-Футуры», теперь работающих на «Верукс», скрыть произошедшее и уйти от возможных обвинений.

— Но люди… — начинает Лурдес.

— Мы не тронем ни их, ни их вещи, — перебиваю я.

— Кэп, говори за себя, — возражает Воллер, разворачиваясь к нам вместе с креслом.

Я отвечаю ему испепеляющим взглядом.

— При всем уважении, — быстро добавляет он, — у нас будет только один шанс. Надо хватать все, что попадется под руку, не разглядывая, кому что принадлежит. Технически это все наше. На нашем месте так поступил бы любой.

К сожалению, он прав. Пускай заявку сделаем мы, но другие корабли — спасатели, сборщики металлолома, торговцы, наемники всех мастей — ринутся сюда, едва лишь прослышав о нашей находке, и похватают все, что только смогут продать. Семьям погибших или же иным заинтересованным лицам, желающим приобщиться к истории. Заявка по Закону находки не дает никакой защиты, если ты сам не готов ее обеспечить, а поскольку «Веруксу» сначала придется отправить к «Авроре» свою команду для проверки наших притязаний, у прочих желающих поживиться будет еще уйма времени порыскать здесь.

— Мы не любые, — отвечаю я.

Лицо пилота багровеет от гнева, однако он с некоторым усилием плотно сжимает губы и снова отворачивается к пульту управления.

— Мы быстро, — обещаю я Лурдес. — Нам только и надо, что взять несколько вещей, — да хоть смеситель этот золотой, — чтобы были доказательства. Ничего опасного.

В этот момент на мостике появляется Кейн. Стиснув зубы, он качает головой.

Я не обращаю на него внимания.

— Взгляни на это с другой стороны. Родные всех этих людей на «Авроре»… — Я указываю на мониторы с изображениями лайнера. — Они ведь двадцать лет не знали, что случилось с их близкими. А мы им поможем. Поможем им наконец обрести покой.

Лурдес тяжко вздыхает.

— Согласна. Хорошо.

Она расправляет плечи.

Я не говорю о том, что, как подсказывает мой опыт, вряд ли родные обрадуются той информации, которую мы сейчас получим.

* * *

— Ты понятия не имеешь, что тебя там встретит, — говорит Кейн. Скрестив руки, он наблюдает, как я натягиваю скафандр перед шлюзом. Под ногами у меня высится кучка полиэтиленовых мешков для медицинских отходов, что я вытащила из лежанки, служащей нам «медицинским отсеком». Все трофеи с лайнера необходимо будет изолировать. Просто на всякий случай.

— Зато я знаю, что, если это был отказ системы искусственного климата, меня защитит скафандр, — парирую я. — Если пробоина — тоже он. В случае же какого-нибудь вируса или бактерий… — От одной лишь мысли об этом у меня вдруг потеют ладони, а звон в ухе усиливается. — Фильтры…

— Я вовсе не это имею в виду, — перебивает механик, сама серьезность. Под его взглядом мне приходится отвести глаза, сосредоточившись на возне с непослушными перчатками.

— Обстановка там как пить дать мерзкая, — продолжает он. — После выхода из строя климатической установки разложение прекратилось, но приятного все равно мало. Судя по тому, что мы успели разглядеть.

Он говорит спокойно, даже деловито, однако не без участия. Ко мне.

Стараюсь игнорировать его заботу.

— Ты не обязана идти, — настаивает Кейн, делая шаг ко мне. — После всего, что тебе довелось пережить, никто не станет ожидать этого от тебя.

Поскольку я была несовершеннолетней, мое имя не разглашалось, однако Кейн, как единственный медик на борту ЛИНА, обладает доступом ко всей актуальной информации. В данный момент актуальной как никогда.

Вот только штука в том, что никто из моей команды больше не знает, чего от меня можно ожидать, поскольку о той давней трагедии им неизвестно. Никто из них не в курсе, что когда-то я была «ребенком № 1». Единственной выжившей на станции Феррис.

Порой я задаюсь вопросом, не испытываю ли тягу к Кейну в том числе и по этой причине. Он знает слишком много, но почему-то не винит меня, хотя и следовало бы.

Я отступаю на шаг, хотя что-то внутри настоятельно требует совсем другого.

— Хочешь помочь — помогай. А нет, так убирайся. Пересиди у себя в каюте.

Механик потрясенно отшатывается.

— Клэр, так я и пытаюсь помочь!

— Нет, ты пытаешься меня отговорить.

Я вытягиваю из воротника скафандра подшлемник и убираю в него волосы.

Пару секунд Кейн молчит, а затем издает отрывистый смешок.

Звук застигает меня врасплох, и я поднимаю на него глаза и впервые встречаюсь с ним взглядом. Он наблюдает за мной со смешанным выражением досады и восхищения.

— А кому-нибудь хоть раз удавалось отговорить тебя от чего-либо? — спрашивает Кейн.

Против воли я улыбаюсь — лишь самыми уголками рта.

— Нет.

Он делает шаг ко мне, поднимает руку и прячет в подшлемник выбившуюся прядь. Кончик его большого пальца загрубел от работы в машинном отделении и постоянного мытья жестким мылом, но прикосновение мягкое и теплое. Вопреки звучащим в голове предостережениям, я подаюсь головой к этому прикосновению, словно тянущаяся к солнышку кошка.

— Ты хороший капитан и сильная личность. Тебе не надо ничего доказывать, — говорит Кейн, проводя ладонью по моей щеке.

Предостережения в голове сменяются завыванием сирены. Это опасно. Позволять себе чувствовать. Чувств назад не вернуть, а потом будет больно. Именно такую боль я отчаянно стараюсь избегать большую часть своей жизни.

— А кто говорит, будто я пытаюсь что-то доказать? — спрашиваю я.

— Ты. Каждый чертов день. Как будто тебе приходится доказывать, что ты заслужила жизнь. — Он умолкает на пару секунд, словно бы что-то отыскивая взглядом на моем лице. — Или как будто обязана дать судьбе второй шанс отобрать ее у тебя, раз уж в первый раз не вышло.

Его слова с шокирующей точностью воспроизводят мои депрессивные внутренние монологи, которые я затолкала столь глубоко, что теперь даже нашептываний практически не слышу.

Кожу обжигает жаром стыда. Откуда он так хорошо меня знает? Что именно говорится в этом чертовом досье? Я чувствую себя беззащитной, словно стою перед ним голая. Вот только не в интимном смысле, о котором едва ли позволяю себе фантазировать, а словно под бездушными лампами в медицинском кабинете.

Уязвленная, я отшатываюсь.

— Благодарю за характеристику, док. — Сердце мое вот-вот пробьет скафандр, не то что грудную клетку, и я заставляю себя сделать глубокий вздох, чтобы показатели жизнедеятельности не инициировали сигнал тревоги еще до моего выхода из ЛИНА.

Против ожиданий, Кейн вовсе не принимается изводить меня насчет моей мифической жажды смерти — с чего это все решили, будто мне действительно не хочется жить? — но скрещивает руки на груди и многозначительно смотрит на меня.

— Одной слишком рискованно. Да ты сама бы никого без напарника не отпустила.

Я пожимаю плечами, насколько только это возможно в обтягивающем скафандре.

— Потому что я несу ответственность за безопасность своей команды.

— Включая и себя саму, — возражает механик. — Страховочным тросом в такой вылазке воспользоваться нельзя, и в случае чего втянуть тебя обратно мы не сможем. — Он запускает пятерню в шевелюру. — А внутри лайнера наверняка одна сплошная потенциальная опасность. Ты можешь застрять в обломках или порвать скафандр… — Тут Кейн смолкает и становится еще мрачнее. — Или что похуже.

— Похуже? Например? — Задохнуться от микроскопического разрыва в скафандре, прежде чем я успею вернуться, уже достаточно скверно. Не то чтобы это обязательно случится. Я только и делаю, что выхожу с уймой заплаток на скафандре. Как и все остальные. У Кейна просто приступ паранойи.

Или гиперопеки. Даже не пойму своего отношения к проявлению его чувств. Стрелка замерла на шкале где-то между раздражением и ностальгической признательностью. Давненько обо мне так не беспокоились.

Кейн раскрывает было рот, но тут в коридоре появляется Воллер и энергично топает к нам.

— Капитан одна не пойдет, — заявляет он.

Механик колеблется, но быстро решает, что даже такой союзник лучше, чем никакой.

— Вот видишь? — разводит он руками. — Даже Воллер считает, что это слишком…

Однако пилот устремляется мимо нас и, бросив на пол возле кучки моих мешков еще парочку, снимает с крючка скафандр.

— Парная работа, верно?

Мне требуется лишняя секунда, чтобы переварить смысл его слов. Просто потому, что я поверить в это не могу, несмотря на подтверждение прямо перед носом.

— Нет, — наконец произношу я сухо. — Ни в коем случае. Никуда ты не пойдешь.

Кейн встает перед Воллером.

— Если кто и пойдет с ней, то только медик. А ты — пилот. Ну что ты будешь делать, если что-нибудь случится?

Меня охватывает раздражение.

— Я прекрасно справлюсь сама! Случись что или нет!

В ответном взгляде механика читается досада.

— Ты же капитан, должна хоть сколько-то соображать! Нельзя соваться в потенциально опасную ситуацию без напарника.

— Значит, ты помнишь, что я здесь главная?

— Вот-вот. — поддакивает Воллер.

— О нет! Только не ты! — огрызается на него Кейн.

Мне уже кажется, что пилот ответит ему ударом, однако тот лишь изображает милую улыбку. Что немедленно приводит меня в ярость. Воллер явно что-то затеял.

— Она — капитан, а ты — заместитель. Вдвоем вам нельзя, — заявляет он, сама рассудительность. Хотя всякий раз, когда поднималась тема иерархии командования на ЛИНА, Воллер неизменно указывал, что «технически» пилот является заместителем капитана. При том что двух заместителей быть не может, хоть бы и «технически». В противном случае получается не командная вертикаль, а какой-то круг. — Лурдес боится, а Нис и вовсе с катушек слетает, когда ему приходится выбираться из своей компьютерной пещеры.

Тут он прав.

— Значит, остаюсь я, — подытоживает Воллер, после чего усаживается на вещевой контейнер и принимается натягивать скафандр.

— Мне не нужен сопровождающий, — рявкаю я синхронно со вздохом Кейна.

— А ты разве знаешь, как вытащить «черный ящик»? — осведомляется пилот, насмешливо вскинув брови.

«Черный ящик» — устаревший термин, сохранившийся еще со времен зари авиации. Это независимое регистрирующее устройство, копирующее данные с навигационного компьютера и вахтенного журнала, а также сохраняющее записи переговоров на мостике, данные с климатической установки и тому подобное.

Другими словами, это именно то устройство, которое расскажет «Веруксу», что же произошло на «Авроре».

Как я и обещала Лурдес.

Вот же, мать твою. Я раздраженно тру лоб, совершенно позабыв про подшлемник, в результате чего он безнадежно сбивается набок.

— Так. Ладно, — говорю я, пряча обратно волосы. «Черный ящик», по крайней мере, послужит прекрасным свидетельством для нашей заявки по Закону находки. — Кейн, ты за главного в мое отсутствие. Воллер…

— Эй, кэп! — доносится вдруг из интеркома голос Ниса. — Думаю, прежде чем ты отправишься на лайнер, нужно подобрать аварийный буй и отключить его. Он километрах в трех по носу.

— Я могу сделать это, — немедленно отзывается пилот, и снова мне не отделаться от ощущения, что он чересчур услужлив. И от этого становится немного не по себе.

— Зачем? Нис, это же просто чертов сувенир!

Вместо него отвечает Кейн.

— Потому что, если кто-то еще поймает сигнал и решит его проверить, на борту «Авроры» ты ничего не сможешь сделать. — Он вскидывает руку, предупреждая мои возражения. — Знаю, маловероятно, и все же. Других анализаторов, допустим, здесь и нет, но утильщики шныряют повсюду.

Утильщики, которые обычно вооружены до зубов и куда больше озабочены возможностью безнаказан но поживиться, чем соблюдением приличий. С этих станется выпотрошить «Аврору», захватить ЛИНА, чтобы мы не донесли на них, и оставить здесь умирать. Или сразу же перебить нас.

Кейн прав, как бы мне ни хотелось обратного. Потому что если бы он ошибался насчет радиобуя, то мог бы ошибаться и во всем остальном. В том числе насчет нашей вылазки.

— Ладно, — вздыхаю я. — Сначала займемся буем.

Я ожидаю бурю негодования, хотя бы недовольного ворчания, однако после секундной заминки следуют утвердительные отклики. Затем Кейн принимается что-то искать в одном из шкафчиков вдоль стены, а Воллер — не исключаю, впервые в своей жизни — безропотно встает и в натянутом до пояса скафандре отправляется обратно на мостик. Их молчаливое согласие следовало бы считать победой — по крайней мере, никто не стал спорить с капитаном, — вот только с моей стороны это в лучшем случае вынужденная уступка.

— Вот, — говорит механик, протягивая мне черный пластмассовый кейс.

— Плазменный бур? — хмурюсь я. Этим инструментом мы пользуемся довольно редко, если требуется проделать отверстия в корпусе маяка комсети. — Зачем?

— Потому что другого оружия у нас нет, — отвечает Кейн и мрачно поджимает губы.

Я смотрю на него во все глаза.

— Ты думаешь, Воллер…

— Нет-нет, — мотает он головой. — Не Воллер.

— Да там же ни одной живой души не осталось! — Отпихиваю кейс, однако Кейн и не думает уступать.

— Этого мы не знаем. — Он откидывает крышку и вытягивает закрепленный на основании ручки бура ремешок, пристегиваемый к скафандру. — Климатическая система не функционирует в помещениях, которые нам удалось разглядеть, но это не значит, что она не работает повсюду.

— Что, протянула целых двадцать лет? — недоверчиво посмеиваюсь я. — Запасы воды и продовольствия на такой срок не…

— А для одного-двух человек, при тщательно вымеренных нормах? — Поколебавшись, Кейн добавляет: — Да еще с таким запасом протеина, если они совсем отчаялись?

Протеин. Наполненное новым и куда более зловещим смыслом, передо мной встает зрелище вмерзшей в лед отчлененной руки.

— Подобное порой случается, — напоминает Кейн.

Однако история Марса мне прекрасно известна — возможно, даже лучше, чем механику. Трагедия на Феррисе была отнюдь не первой.

— «Дедал», — киваю я.

Около восьмидесяти лет назад одни из первых марсианских колонистов — из состава научной экспедиции под названием «Дедал» — оказались в ловушке, когда из-за стычек развязавшейся первой Корпоративной войны остановились производство и поставки деталей шаттлов, которые требовались и без того испытывавшему трудности НАСА для доставки продовольствия. Несколько неурожаев в примитивных оранжереях «Дедала» неминуемо привели к голоду, а потом НАСА и вовсе потеряло с ними контакт. Когда же годом позже «Сити-Футура» и «Верукс», эти два победителя в том раунде раздувания цен и коррупции в авиакосмической промышленности, наконец-то прибыли на собственных кораблях на станцию… положение там было скверным. Скверным, как в старом добром Джеймстауне, первом поселении англичан в Северной Америке. Большинство колонистов умерли от голода. Несколько выживших ради спасения решились на отчаянные меры и питались всем, что могли найти.

В том числе и бывшими коллегами.

— Сомневаюсь, что здесь до этого дошло, — качаю я головой.

Однако все-таки беру бур и пристегиваю к скафандру. Просто на всякий случай.

## 5. Сейчас

— Итак, вы признаете, что взяли на борт плазменный бур? — уточняет Рид, подаваясь вперед. — И, согласно вашему собственному отчету, Кайл Воллер умер из-за ранений, нанесенных именно этим буром.

От ярости я стискиваю зубы. Вот только если не изображать готовность помочь следствию, необходимую информацию мне не видать как собственных ушей. Тем не менее отвечаю я, обращаясь к Максу:

— Еще я сказала, что он покончил с собой.

— Да, сказали, — кивает мужчина.

Словно по команде, откуда-то из недр здания доносится хриплый мужской вопль. Рид вздрагивает от неожиданности, но быстро берет себя в руки.

Ему еще нет тридцати — то есть он лет на десять младше меня. Костюм на нем сидит идеально по фигуре, почти щегольски. Сразу видно, что ему уже и так все ясно и никакие другие ответы он не примет. С другой стороны, откуда младшему следователю отдела контроля качества одной из крупнейших корпораций на Земле набраться альтернативного опыта? Он живет в аккуратно очерченных рамках, без каких бы то ни было оттенков и неопределенностей.

А Башня и ее обитатели как раз и есть такие вот опенки и неопределенности.

Например, Вера — женщина, которая кричит по ночам в соседней палате. В данный момент она ежится в дальнем углу комнаты отдыха возле настенного экрана, играющего роль окна с зимним пейзажем. Сегодня это нью-йоркский Центральный парк — вековой давности, судя по мелькающему транспорту на ископаемых видах топлива. Но женщина либо этого не замечает, либо ей все равно. Она дышит на экран и водит пальцами по несуществующему конденсату на несуществующем стекле.

Рид с отвращением кривится.

— У вас, посмотрю, на все готов ответ.

— Если вам не нравятся ответы, задавайте другие вопросы, — огрызаюсь я и вдруг ощущаю, что гул у меня в ушах усиливается. Значит, вот-вот кто-то появится. Руки начинают трястись, и я сжимаю кулаки на коленях. Может, Воллер или, упаси боже, Лурдес. Похоже, они преследуют меня по очереди. Кейн, Воллер и Лурдес. Все, кроме Ниса. Не знаю почему.

Врачи говорят, что это галлюцинации, обусловленные «тяжелой психической и физической травмой». Однако я так не думаю. Скорее уж, призраки. Мстительные фантомы наведываются предупредить меня о моих грехах — как Джейкоб Марли явился к Скруджу в «Рождественской песни» Диккенса. А еще обвиняют меня в своей смерти. И я заслуживаю это.

Стараюсь не отрывать взгляда от приколотого к лацкану пиджака Рида блестящего значка «Верукса». Большую часть своей жизни я носила такую же эмблему на плече, в той или иной ее разновидности, хотя чаше всего с указанием корабля и вышитую на ткани, а не изготовленную из драгоценных металлов.

Символ на значке Рида — агрессивно заостренная золотая «V», с одной чертой длиннее другой, из-за чего буква больше похожа на галочку. На длинной черточке поблескивают три бриллианта, что, впрочем, только привлекает больше внимания к двум пока еще пустым углублениям на короткой. Почему-то охрана на входе не обратила внимания на острый предмет у визитера и не изъяла его. Впрочем, Рид, скорее всего, использовал служебное положение, чтобы ему оставили значок. Так и вижу, как он качает права.

Младший следователь явно гордится своим статусом корпоративной семьи. Три бриллианта означают представителя третьего поколения. И отсюда следует, что Рид готов из кожи вон лезть, лишь бы доказать собственную ценность. Интересно, когда он избрал меня в качестве подходящего для этого объекта.

Над его левым плечом возникает мерцающий образ Лурдес, и гул в ушах временно пропадает. Веки девушки моргают над багровыми пустыми глазницами, а губы шевелятся, но так слабо, что мне понадобилось несколько недель после ее первого появления, чтобы разобрать слова: «Не понимаю».

Ноги у меня дергаются в порыве вскочить и броситься ей на помощь.

Вот только ей, как и всем нам, уже не помочь.

— Клэр? — Макс оборачивается, но, естественно, ничего не видит. Никто не видит. Впрочем, мгновение спустя Лурдес исчезнет. Надолго она никогда не появляется. В отличие от Кейна. В том числе и поэтому мне хочется схватить призрак девушки, чтобы удержать ее здесь подольше.

Против воли я осматриваю помещение. Да. Кейн вернулся. Выглядит он таким же плотным и реальным, как и все остальные здесь — что, вообще-то, не ахти какое описание, — за тем лишь исключением, что его туловище резко и пугающе обрывается в спинке обшарпанного серого диванчика, а когда он говорит, никаких звуков не слышно.

Это как зацикленный видеоролик. Он настойчиво жестикулирует, проводит ладонью по коротко остриженным волосам — характерное для Кейна выражение досады, — а затем со встревоженным выражением лица подается вперед и что-то кричит, зовя меня к себе.

По завершении пантомима начинается снова. А потом еще раз, и еще.

— Опять галлюцинации? Как кстати, — ухмыляется Рид. — Не могу не признать, у вас получается весьма убедительно…

— Какой курс? — перебиваю я его, с трудом удерживая мысль. Меня обволакивает туманом от препаратов, и так хочется послать все к чертям.

— Курс?.. — рассеянно моргает Рид, наконец-то подавшись назад.

Я поворачиваюсь к Максу:

— Корабль. Вы сказали, что он движется. Куда?

Мужчина скорбно поджимает губы, затем отвечает:

— Давайте лучше сосредоточимся на том, что известно вам.

Двадцать три года назад Макс Донован возглавлял следственную группу отдела контроля качества «Верукса» по инциденту на станции Феррис, и я нисколько не сомневаюсь, что корпорация прислала его сюда именно поэтому. Тогда он приносил мне газировку в банках, коробки с настоящими шоколадными конфетами, а однажды даже подарил дочкину куклу, наверняка ей уже ненужную. Ерунда, что мне шел двенадцатый год и я выросла в колонии, так что идея играть в дочки-матери представлялась мне совершенно чуждой. С какой стати играть в то, что потом так и так придется делать?

И все же благонамеренная нескладность Макса, как видно, не помешала его восхождению по карьерной лестнице «Верукса». Быть может, потому что эта самая его нескладность означает, что в нем нет ничего напускного. И такой поймет уродливость и несовершенство человеческого существования. И как это порой выходит боком.

Ему уже наверняка осталось немного до выхода на пенсию, и все же «гусиные лапки» в уголках глаз и глубокие морщины на лбу по-прежнему удивляют меня, когда бы я на него ни смотрела. Мысленно я все еще вижу Макса молодым.

Тогда он был добр ко мне, безымянной сироте из выпусков новостей, без родственников, готовых взять ее под опеку. Несколько раз, уже после завершения карантина, Макс навещал меня в интернате проверить, как я обживаюсь. И почти наверняка много лет назад он замолвил за меня словечко, когда я подала заявку на обучение на ремонтника комсети «Верукса». Пытается помочь он мне и сейчас, хотя это и не заметно.

Макс думает, что я сделала это. Считает меня виновной. Виновна ли я?

Я тру ладонями лицо, словно бы пытаясь вытянуть себя из трясины, в которую добровольно погружаюсь последние несколько месяцев.

Рид задумчиво меня разглядывает.

— Может, вы и вправду не убивали всю команду. Оставили одного человека сторожить добычу. Заодно подтвердить вашу историю. Как-никак на кону миллионы долларов.

Его слова воспламеняют во мне огонек неуверенности. Я не помню, как покинула лайнер. Возможно ли, чтобы кому-то удалось продержаться так долго?

Я вздрагиваю, но движение ощущается ужасающе медленным, словно под водой.

— Вам лучше надеяться, что его курс лежит во тьму, что о нем больше никогда не услышат, — отзываюсь я, четко проговаривая каждое слово.

— Мы не позволим ему уйти, Клэр. И вы это знаете, — мягко возражает Макс. — Мы отправляем корабль на перехват, основываясь на вашей рекомендации.

Под «мы», по-видимому, подразумевается «Верукс». Я щурюсь на него и выдавливаю:

— Это не моя рекомендация.

Лучше всего им держаться подальше от «Авроры».

— Что ж, после того шума, что подняла пресса по поводу вашего внезапного прибытия, никакое другое решение невозможно, — объясняет Макс, проявляя первые признаки раздражения.

Я качаю головой.

— Что бы ни находилось на борту «Авроры», пускать это сюда ни в коем случае…

— Вы ссылаетесь на «присутствие», которое якобы ощущали на корабле во время исследований, на проведение которых у вас не было права, — не скрывая скепсиса, снова заговаривает Рид.

Я смотрю на Макса, надеясь на его поддержку, но он лишь вскидывает руки, уступая инициативу коллеге.

— Вы же понимаете, как удобно все складывается в вашей истории, — продолжает тот. — Вам и вашей команде попадается самая крупная и самая скандальная находка за всю историю пилотируемых космических полетов, как раз перед самым вашим увольнением с должности капитана. — Следователь загибает один палец. — Остальные обзавелись работой на других кораблях, но вот вашу заявку на получение кредита для открытия собственной транспортной компании отклонили. — Второй палец. — У вас не было ни денег, ни будущего, кроме бесперспективной канцелярской работы, этой брошенной вам административной косточки. И вдруг из всей вашей команды, чтобы рассказать об этой величайшей находке, спасаетесь только одна вы. — Еще два пальца. — Что означает, что лайнер целиком принадлежит вам одной. — Он загибает последний палец, после чего разжимает получившийся кулак.

Вот только моей изначальной доли — пятой части из десяти процентов за найденный корабль — для осуществления моих целей оказалось бы более чем достаточно. И с практической точки зрения убийство команды ради получения всего вознаграждения — да еще возложение вины за это на некую загадочную сущность — было бы не только излишним, но и невероятно усложнило бы ситуацию, раз уж я очутилась в Башне. Однако это не тот ответ, что желает услышать Рид Дэрроу. Поставить галочку напротив моей фамилии ему определенно хочется в другой графе.

— А вы когда-нибудь видели, как человек совершает самоубийство плазменным буром? Или выдавливает себе глаза? — спрашиваю я. — И то и другое удобным при всем желании не назовешь.

— И все же вам самой каким-то чудом удалось спастись. Причем «единственная выжившая» стоит радом с вашим именем не в первый раз, не так ли? — Вопрос, надо полагать, Рид считает риторическим.

Меня пронзает ощущение предательства — холодное и острое, словно нож в глотку. Я-то думала, что все это позади. Мой взгляд устремляется на Макса, однако мужчина лишь сосредоточенно разглядывает свои руки.

— На станции Феррис вы нарушили режим карантина, объяснив свое поведение тем, что вас якобы позвал из-за ограждения в закрытый сектор кто-то из детей колонистов, — зачитывает по имплантированному коммуникатору следователь.

Бекка. Она так и стоит у меня перед глазами. Маленькая, бледная, в мешковатой белой ночной сорочке в синий цветочек. И босая, со взмокшими от пота темными волосами. Однако глаза ее лукаво поблескивали, когда она манила меня из-за ленты в модуль, где проживала ее семья.

Помню, на меня произвело впечатление, как быстро и бесшумно подружка проскользнула через шлюз. Как будто даже и не открывала его.

Однако Рид прав. Я пошла за девочкой. Я уже несколько дней не видела ее ни на работах, ни в нашей импровизированной школе. Все на станции переживали за ее семью — и остальных из того отсека. Они там умирали. Вот я и обрадовалась, увидев, что с Беккой все в порядке. И решила, что опасность миновала, раз она выбралась из постели и подошла к ленточному ограждению.

— Правда, к тому времени девочка уже была мертва. Более суток, — продолжает Рид.

Я крепко зажмуриваюсь, чтобы унять поднимающуюся внутри дрожь.

— Мне было одиннадцать, и я провела одна в этом модуле целый месяц. Мои воспоминания…

— После спасения? Возможно. На ваших воспоминаниях вполне мог сказаться шок или посттравматический… что-то там. — Рид машет рукой, разом отметая годы терапии, многочисленные экспертные заключения и планы лечения. — Вот только вы рассказали об этом еще до того, как все умерли. Ваша мать занесла в свой журнал обстоятельства нарушения карантина.

Я так и застываю при упоминании матери. Совершенно не помню, что говорила ей про Ребекку. События последних дней на Феррисе для меня словно в тумане.

— Когда вас обнаружили спасатели, вы сказали им, будто подать сигнал вам помогла мать. Вы сами должны прекрасно понимать, почему это невозможно.

Потому что я наблюдала, как мама умирает, еще за несколько недель до прибытия спасателей. Ее легкие наполнялись жидкостью, пока она не захлебнулась.

Вот только… Я помню, как она нашептывала мне на ухо. Как ласково гладила по голове. И то и другое гораздо позже того, как я оставила ее тело в медицинском модуле.

«Спутанные воспоминания и выдумки травмированного ребенка ради собственного утешения». Вот что это было. Все медицинские заключения сводились к этому.

Я не сдаюсь и поворачиваюсь к Максу.

— На том гребаном корабле что-то есть. Если он движется сюда, «Верукс» должен его уничтожить.

— Вместе со всеми уликами ваших преступлений, — огрызается Рид. — Неужто вы вправду пытаетесь нас убедить, будто некая форма инопланетной жизни…

— Где сейчас «Аврора»? — упорствую я, игнорируя младшего следователя. — Она следует какому-то курсу или просто дрейфует после начального ускорения? Курс корректировался? — Последнее подразумевало бы участие человека или навигационного компьютера. Если нет, космолайнер, возможно, просто идет по курсу, заданному Воллером. Еще до того, как… — Вы пытались установить связь?

Макс ерзает на стуле, и пластик под его весом жалобно скрипит.

— Сначала нам необходимо дослушать ваш рассказ, Клэр. — Выглядит он усталым. Или же смирившимся с чем-то мне неизвестным.

— Но я уже рассказала все, что помню! Я не убивала свою команду! — срываюсь я на крик. Медсестра немедленно поднимается из-за стойки, чтобы направиться к нам.

Макс, однако, жестом велит ей оставаться на месте.

— В том-то и дело, Ковалик, — живо подается вперед Рид. — Откуда вам знать, если вы ничего не помните? Вы утверждаете, будто из-за этого существа на борту все посходили с ума — но с чего вы решили, что сами-то не рехнулись?

Я открываю рот, однако произнести что-либо не в силах.

— Вы и без того представляетесь крайне склонной к… неуравновешенному поведению, скажем так, — указывает Рид.

Где-то у меня разболтался винтик. Вот что он говорит. Я невольно разражаюсь истеричным смехом. Смехом отчаяния.

Проблема в том, осознаю я с возрастающим ужасом, что следователь может быть прав. Ведь мне никак не доказать, что мои воспоминания соответствуют действительности. А вдруг даже те немногие, что у меня сохранились, — ложные? Вдруг я просто вообразила все разговоры и события? Всех людей? Подобное прежде случалось. Не только с Беккой.

Из-за препаратов в организме все кажется мне размытым, подернутым дымкой, а значит, рациональное мышление запросто может меня подвести. Помещение внезапно пускается в пляс, и меня куда-то несет. Словно корабль стремительно падает на скалы. Я подтягиваю колени к груди, пытаясь удержать себя в руках. Я не могу дышать, не могу…

Легкие словно заклинивает, и я слышу свои судорожные вдохи. Вот только это не помогает.

— Клэр, — доносится вдруг до меня спокойный голос Макса. Затем чуть резче. — Клэр!

Я с усилием поднимаю на него взгляд.

— Закончите свой отчет, — говорит он.

Но я уже качаю головой. Меня всю трясет, я только и хочу, что вернуться в палату.

— Закончите отчет, — повторяет он, — и я расскажу о курсе «Авроры» и что нам известно на данный момент.

Рид удивленно раскрывает рот, готовый возразить, однако Макс бросает на него предостерегающий взгляд. Младший следователь крякает от досады, но дальше этого его протест не идет.

Даже в состоянии абсолютной паники я смутно осознаю важность их беззвучного диалога. Им что-то известно. Что-то, что они — по крайней мере, Рид — хотели бы утаить от меня.

— Макс, — затем осторожно начинает младший следователь. Его голос что потрескивание льда в нашем холодильнике, когда он начинает оттаивать. — Вы уверены, что это хорошая…

Тот перебивает его нетерпеливым хмыканьем и обращает взгляд на меня, ожидая ответа.

Мне требуется пара секунд, чтобы сосредоточиться. Страх постепенно сменяется любопытством. Либо я сумасшедшая, либо нет. Выяснить это можно лишь одним способом.

— Хорошо, — выдавливаю я, восстанавливая дыхание.

Макс откидывается на спинку стула — еще один зачарованный слушатель печальной повести.

Раскрываю рот и тут же закрываю снова. Думается с трудом, но кое-что все же приходит мне в голову, и я добавляю:

— И про попытки связаться тоже.

Рид, похоже, уже готов оттащить Макса в сторону, чтобы я не слышала его разъяренной отповеди.

Однако Макс лишь пожимает плечами. Расследование явно возглавляет он, что бы там Рид ни наплел, когда представлялся мне.

— Договорились, про попытки связаться с «Авророй» я тоже расскажу.

Вот и славно.

## 6. Тогда

— Теоретически «Аврора» вполне могла принимать припасы с транспортников прямо в полете. В то время это являлось передовым достижением, — объясняет Нис звенящим от возбуждения голосом. — Поэтому наружным люком можно управлять автономно, при наличии допуска к загрузке и кода разблокировки.

И последний у него явно имеется.

После успешного захвата аварийного буя, который теперь занимает большую часть и без того скудного пространства камбуза, я наблюдаю на мониторах рядом с шлюзом за открытием грузового отсека «Авроры». Из утробы лайнера вырывается воздух и мелкий мусор — стало быть, все эти годы трюм оставался герметичным. Темный гигантский отсек заглатывает нас целиком, и на мгновение изображение на экранах сменяется чернотой. Я вздрагиваю. На нас словно опустилась гигантская тень, хотя освещение внутри ЛИНА остается ярким.

Затем вспыхивают внешние прожекторы, и нашим глазам впервые предстает внутреннее пространство «Авроры».

На удивление обычное, если не считать плавающего в воздухе всяческого хлама, оторвавшегося от пола после отключения гравитации. Разнообразный крепеж, какие-то доски, складной стул, куски полиэтилена, катушки скотча. Вот мимо проплывает кофейная кружка, абсурдно сохраняющая вертикальное положение, словно ее несет жаждущий кофеина призрак.

Вдоль стен, штабелями около двух с половиной метров высотой, тянутся сотни вместительных пластиковых контейнеров. Большинство из них по-прежнему надежно закреплены ремнями, и лишь штук пять, без крышек, мягко покачиваются по периметру, где их бросили. Что-то искали? Возможно, провизию.

А затем…

В левом дальнем углу над контейнерами бесцельно дрейфует какой-то четырехногий предмет, покрытый блестящей черной краской, переливающейся в лучах наших прожекторов.

— Черт. — Я подаюсь к экрану, пытаясь разобрать, что же это такое. Через секунду мозг мысленно переворачивает предмет в более привычное положение.

Да это же кабинетный рояль, плавающий вверх тормашками!

Его крышка закрыта и аккуратно перетянута ремнем из ворсистой ткани, чтобы не повредить дерево. Мера уже совершенно бесполезная: даже с такого расстояния видно, что края рояля покорежены, а то и вовсе расщеплены после ударов о стены и прочие предметы, и из-под полировки местами проглядывает дерево.

Инструмент выглядит здесь совершенно неуместным. Меня снова пробирает дрожь.

— Собирались проводить концерты на борту. — выдвигает предположение Нис. — Развлекать пассажиров.

В противоположном углу из-под планок гигантской деревянной клети поблескивает желтый металл. Какое-то строительное оборудование? На передней панели тары наискось выжжено название «Мира». Перед клетью друг на дружке лежат, привязанные к палубе, три огромные сплющенные упаковки, в которых я узнаю жилые модули.

— Нис, а что здесь делает груз для Миры? — спрашиваю я. Дело в том, что «Аврора» — корабль… то есть была кораблем «Сити-Футуры», а Мира — финансируемое «Веруксом» поселение на Марсе. Тогда корпорации в некотором роде конкурировали, хотя «Верукс» больше специализировался на производстве инопланетных жилищ и колонизации, а «СФ» монополизировала рынок кораблестроения. Тем не менее «Аврору» рассматривали как некоторое покушение на вотчину «Верукса» — роскошь на космическом корабле в противовес тяжелому и едва ли не примитивному существованию в планетарном поселении.

— Погоди, — рассеянно отзывается системщик. — А, вот. Судя по старым постам на Форуме, «Сити-Футура», похоже, согласилась на обратном пути сбросить груз на Миру «Верукса».

Трудно поверить, что всякими мелочами о давным-давно исчезнувшем корабле интересуется достаточное количество людей, чтобы в сети появились специальные ветки обсуждения. Впрочем, Нис сейчас наверняка обращается к личным архивам, поскольку доступа в сеть у нас нет. А то и вовсе что-то помнит. Так что поверить все-таки придется.

— Получается, «Верукс» и «Сити-Футура» тогда вполне неплохо ладили, — добавляет он.

И через несколько лет они поладят еще даже лучше, когда из-за трагедии с «Авророй» и разразившегося скандала «Сити-Футура» потерпит крах, а «Верукс» захапает всё, что осталось.

Я закатываю глаза. Разумеется, «Верукс» пожирает и не давится. Компании. Оборудование. Жизни. Семьи. Всё и вся, лишь бы ублажить правление и акционеров.

Станция Феррис погибла, потому что «Верукс» тянул с отправкой новых воздушных фильтров, пытаясь выжать из старых еще несколько месяцев. А потом им понадобился целый месяц, чтобы добраться до меня, потому что они отказались перенацеливать на спасательную операцию ближайший корабль — направляющийся за рудой промысловик. Производственные издержки и временные затраты, видите ли, оказались бы слишком высокими. Я выяснила это, только когда и сама стала работать на «Верукс» и получила доступ к архивам.

При этом корпорация не стеснялась трубить на всех информационных порталах о моем спасении как о «чуде». Чудо было, что я вообще продержалась столь долго. Порой я задумываюсь, а не надеялся ли «Верукс», что проблема решится сама собой, если бросить меня одну на достаточно большой срок.

Не повезло им.

Прожекторы продолжают обшаривать трюм «Авроры», пока Воллер осторожно ведет ЛИНА в его центр.

Теперь в их лучах возникает знакомый низкобортный корпус. Лобовое стекло так и сверкает, а темно-синие металлические изгибы такие же идеальные, как и в день выпуска с заводского конвейера на магнитно-левитационную трассу. Автомобиль накрепко прихвачен к металлической палубе, и никаких ремней или механических стопоров не видать: по прошествии всего этого времени магнит все еще держит сам по себе. Двадцать лет назад эта машина являлась одной из первых в своем роде. Тогда маглевы были побольше, напоминали чудовищ на ископаемых видах топлива, от которых они и произошли, и управлялись в ручном режиме — никакого тебе современного автопилота.

— Черт побери! — чуть ли не благоговейно ахает Кейн. — Это же «Мах 10»! Я такой только в виртуальных музеях и видел!

— «Мах 10» специальной серии, уточняет Нис. — Да, кто-то из пассажиров раскошелился, чтобы его погрузили на борт.

— Зачем? — фыркает Воллер. — Куда на нем ездить?

Надо полагать, это многое говорит о категории людей, купивших билеты на первый круиз по Солнечной системе. С другой стороны, не станут же устанавливать шикарные золотые смесители для пассажиров, которые не рассчитывают на подобный уровень обслуживания.

— С каких пор соображения практичности удерживают богатых парней от всяких глупостей? — сухо замечает Лурдес. По крайней мере, голос у нее звучит уже увереннее.

— А с чего ты взяла, что это парень? — взрывается праведным негодованием пилот.

Девушка только хихикает в ответ.

— Ради бога! — одновременно с ней говорю я.

— Ну естественно, — продолжает бушевать Воллер. — Валите все на мужиков! Здесь же как пить дать можно отыскать сотни шуб из натурального меха — и это на лайнере с регулируемой температурой, не говоря уж о том, что одежда из синтетики гораздо теплее…

— М-м… Машина Эндрю Дэвиса? — перебивает его Нис. — Его имя приводится в официальных документах. Через несколько лет после исчезновения «Авроры» списки утвержденных грузов и пассажиров слили на Форум.

Судорожный вздох Кейна слышен даже по интеркому.

— Погоди, так он… Дэвис был на борту? — спрашивает он.

— Это кто еще такой? — интересуюсь я. Имя как будто знакомое, но не более того. Порой полученное на станции Феррис образование — как и проведенные за пределами Земли первые одиннадцать лет жизни — выходит мне боком.

— Дэвис был… Кто там идет после миллиардера? — отзывается Воллер. — Но он уже тогда был стариком. В незапамятные времена сколотил состояние на коде, связывающем искусственные конечности с чипом в мозге, что-то вроде того.

Нынче-то врачам достаточно распечатать новый орган по ДНК пациента — с нервными окончаниями, тканями и всем прочим — да приладить к телу. Однако в эпоху, когда Дэвис совершил свое открытие, людям все еще приходилось довольствоваться механическими протезами, и обеспечение прямой связи с головным мозгом действительно явилось подлинным прорывом.

— А потом он потратил почти все свое состояние на инвестиции в магнитно-левитационную технологию, — возбужденно тараторит Кейн. — Именно благодаря ему у нас в Штатах появились поезда и шоссе-маглевы. Он как Эндрю Карнеги и Генри Форд в одном лице!

И, похоже, личный кумир механика. Помолчав, он спрашивает:

— Значит, Дэвис погиб на «Авроре»?

— Неизвестно, но, судя по Форуму, так все полагают, — отвечает Нис. — Он числился в списке пассажиров, его багаж и автомобиль погрузили на борт, и больше о нем никто ничего не слышал. Тем не менее его жена, третья миссис Дэвис, утверждала, будто в последнюю минуту он отказался лететь из-за какой-то экстренной деловой встречи на Филиппинах. По ее словам, Эндрю похитили конкуренты или бандиты ради выкупа. Еще много лет после исчезновения «Авроры» она противилась объявлению мужа мертвым и потратила тысячи на его поиски частными детективами. На Земле, конечно же.

— Дайте догадаюсь, — фыркает Воллер. — Цыпа хотела, чтобы касса не переставала позвякивать!

— А ты можешь еще больше гадостей сказать в одном предложении? — интересуется Лурдес.

Пилот как будто задумывается.

— Наверное. Но для этого придется как следует постараться.

— О нет, избавь нас от этого! — с отвращением отзывается девушка.

— Довольно! — вмешиваюсь я, прежде чем Воллеру и вправду захочется проявить себя.

— По слухам, последней миссис Дэвис действительно не приходилось рассчитывать на многое, если их брак не продлится дольше десяти лет, — признает Нис.

— Тогда-то она и прекратила поиски, верно? — подхватывает пилот.

— Воллер, — вздыхаю я.

Однако молчание системщика служит подтверждением его догадки.

— Я же говорил, — бурчит Воллер, однако затем сосредоточенно смолкает. Наконец, я ощущаю привычный толчок от посадочного устройства ЛИНА, фиксирующего корабль на палубе.

— С зажимами было бы, конечно же, надежнее, но и магниты удержат, — констатирует пилот.

Еще одно наследие мистера Дэвиса и его страсти к маглевам? Возможно. Магнитное посадочное устройство разработано в качестве запасного, на случай отказа стыковочных зажимов или генератора гравитации на транспортнике. Без резервирования в космосе никуда.

— Закрываю люк грузового отсека, — объявляет Нис. Я ощущаю лишь слабую дрожь под ногами — и волну ужаса. Эта мера, несомненно, служит исключительно нашей безопасности, в особенности с учетом того обстоятельства, что двое из нас будут перемещаться по лайнеру без страховочных тросов. Так, по крайней мере, мы останемся внутри.

Внутри. В ловушке.

Я бросаю взгляд на монитор. Вокруг нас безмятежно кружит всякий хлам. Как-то даже жутковато осознавать, что все, кто прикасался к этим предметам в последний раз, мертвы уже двадцать лет, однако наверняка все еще находятся на лайнере. На Феррисе это ощущалось даже острее. Как если бы, получись у меня определить правильную последовательность действий, я смогла бы отмотать время на нужное количество часов или дней и снова вернуть всех к жизни. Здесь же словно в древних руинах, заброшенных и обнаруженных столетия спустя. Но по-прежнему зловещих и угрожающих.

— Ладно. Нас ждет работа, — объявляю я.

— Кэп, я знаю, что тебе не дают покоя золотые смесители, но не советую тратить на них время, — заговаривает Нис. — На Форуме пишут, как в период постройки «Авроры» несколько элитных отелей закупили уйму таких же. Так что на претензию они могут не потянуть.

И на нужную сумму наверняка тоже, мысленно добавляю я. Сами по себе они дорогущие, но что по-настоящему увеличило бы стоимость — и подкрепило бы нашу заявку, — так это нечто уникальное для «Авроры».

— Да какая разница! — отзывается Воллер уже в коридоре, на ходу натягивая на плечи скафандр. — Мы же собираемся выковырять «черный ящик», он-то точно послужит доказательством, что мы здесь были.

— Ага, если только «Верукс» не объявит содержащиеся на самописце сведения секретными и не спрячет его в каком-нибудь хранилище, да еще пригрозит засудить нас, если мы заикнемся о его существовании. Информации будет недостаточно, — возражаю я. — Так же как и видео нашего пребывания на лайнере. Запросто скажут, что поддельное.

— Я просмотрю декларацию «Авроры» и ветки на Форуме, может, там попадется что дельное, — говорит Нис. — А вы ищите не только что полегче, но и поценнее. На случай, если «Верукс» разделается с нами в суде и мы ничего не получим с заявки.

— Принято, — отзываюсь я.

В проходе с мостика появляется Кейн. Он внимательно смотрит на меня — достаточно продолжительно, чтобы я занервничала, — однако не лезет с расспросами, уверена ли я. И не уговаривает меня остаться.

И это хорошо, потому что я все равно пойду.

— Помни, у тебя воздуха только на пару часов, — в конце концов напоминает механик.

В конце каждой экспедиции я неизменно выскребаю остатки запасов для себя и команды, так что нехватка кислорода отнюдь не новость. Однако Кейн прав, в подобной вылазке легко будет забыться.

— Буду следить, — отзываюсь я, подавив порыв добавить «обещаю». Как-никак обещания он не требует, а мне так распаляться точно не следует.

Наконец, мы с Воллером пристегиваем шлемы и входим в шлюз, а Кейн становится рядом, чтобы закрыть его. Вообще-то, я могу проделать это изнутри, но с его стороны получится быстрее. К тому же в шлюзовой камере слишком тесно, и нам с пилотом приходится стоять спиной к спине. В общем, так действительно лучше.

Я наблюдаю за Кейном через щиток шлема и небольшой иллюминатор в двери. У него такое обеспокоенное выражение лица, что мне и самой становится немного не по себе.

— Будь осторожна! — артикулирует он.

Я киваю, для чего в скафандре приходится наклоняться всем телом. Если всё получится, если нам удастся подтвердить заявку, я получу собственную транспортную компанию. А у Кейна будет достаточно средств, чтобы обеспечить дочку хоть на три жизни.

Внешний люк ЛИНА открывается, и мы с Воллером неуклюже двигаемся на выход.

— Шлюз в коридор в северо-восточном углу, — раздается у меня прямо в ухе голос Ниса. — Выведет в центр лайнера, и там поднимитесь по парадной лестнице на мостик за «черным ящиком». Кэп, у нас на экране трансляция с твоей камеры, но если вдруг потеряем твой сигнал, буду направлять вас по схеме.

Камеры на наших шлемах слишком старые, чтобы на них особенно полагаться. И даже если все прекрасно работает, Нис единовременно может принимать сигнал лишь от одного из нас.

— Принято, — отвечаю я и включаю фонарь на боку шлема.

Воллер перепрыгивает через порог в темный трюм, и микрогравитационное поле ЛИНА внезапно его отпускает. Испытывать и даже наблюдать такой переход всегда немного страшновато.

— Вперед, к славе и бабкам, суки! — вопит он и сразу добавляет: — Ничего личного, кэп.

— Прояви хоть немного уважения! — набрасывается Лурдес на пилота. — Люди погибли!

Я осторожно следую за Воллером, отталкиваясь от ЛИНА в нужном направлении. Почти сразу же мы оказываемся за пределами успокаивающего круга света наших прожекторов. Теперь мы лишь два ярких пятнышка во тьме, и это несколько… обескураживает.

И нежданно-негаданно на меня накатывает воспоминание… Я крадусь по темному коридору станции, нащупывая путь в генераторное отделение. Рука соскальзывает и попадает в мягкую гниль, склизкие останки плоти. Меня обдает вонью того, что некогда было человеком, и я затыкаю нос и рот, а потом…

Содрогаюсь под оболочкой скафандра. Ладони покрываются потом, и я загибаю пальцы в перчатках прочь от этого достопамятного ощущения.

Это не одно и то же. Даже рядом не стояло.

— Удачи, — мягко напутствует Лурдес.

Я открываю рот поблагодарить, как вдруг фонарь Воллера выхватывает что-то на стене слева от него. Темно-красные брызги веером.

Кровь.

Невозможно сказать, насколько она старая. И в голове у меня немедленно звучит предупреждение Кейна о выживших на борту.

Воллер как ни в чем не бывало пролетает мимо пятна, полностью сосредоточившись на заслонке входного шлюза.

— Подожди. — говорю я ему — Нам нужно держаться вместе, просто на всякий…

Краем глаза замечаю какое-то движение справа, неуклюже поворачиваю в ту сторону голову, и слова так и застревают у меня в глотке.

Прямо надо мной в своем белом медицинском халате плавает моя мама, моя давно умершая мама. Ее длинные темные волосы разметаны пышным облаком, а рот широко раскрыт в немом крике.

## 7

Я жадно хватаю ртом воздух и не в состоянии издать ни звука. Инстинкт берет верх над годами тренировок и опыта — я пытаюсь бежать, но руки и ноги лишь бесполезно дергаются в невесомости.

Толку от судорожных движений никакого — тело продолжает двигаться по траектории, заданной изначальным толчком при выходе из ЛИНА. Мне не увернуться. Я что рыба в пустом ведре. Птица без крыльев.

— Ковалик, что случилось? — доносится до меня голос Кейна. — Клэр! Отвечай! Ты что-то увидела? — Затем он, по-видимому, обращается к Лурдес. — Дай увеличение, я хочу посмотреть, что она видит.

«Что она видит».

После этих слов я осознаю, что глаза у меня накрепко зажмурены. И потому я не могу ничего видеть, кроме черноты под собственными веками. Что в данной ситуации крайне опасно.

Вот только если я открою глаза и увижу ее снова, будет еще хуже.

— Это не настоящее, это не может быть настоящим, — шепчу я, уговаривая себя взглянуть.

— Кэп, не понимаем, — отзывается Нис. — Повтори.

— У тебя пульс зашкаливает, — добавляет Кейн. — Дыши ровнее.

Я бы рассмеялась, если бы не боялась сорваться на крик.

— Сейчас вернусь и подцеплю ее, — неохотно предлагает Воллер.

— Оставайся на месте, пока не разберемся, в чем дело, — приказывает Кейн.

— Клэр? — голос Лурдес звенит от напряжения и ощущается чересчур громким.

Мне необходимо взять себя в руки. И немедленно.

Однако веки у меня в конце концов дергаются вверх от легкого толчка в плечо. Из-за слез все плывет перед глазами, и я моргаю, с ужасом ожидая увидеть вцепившиеся в скафандр костлявые пальцы. Вместо них, однако, обнаруживаю контейнер — из тех, что свободно плавают по трюму. Его разбитый заостренный край трется о мое плечо.

Не слишком сильно, чтобы порвать скафандр, но риск все же есть. Легонько отталкиваю контейнер и разворачиваюсь вправо, отчаянно пытаясь отдышаться.

В свете моего фонаря отсвечивает белым загнутый край полотна прозрачного полиэтилена, над которым болтаются черные нити основательно истрепанного страховочного ремня.

Я наконец-то выдыхаю, разражаясь смехом на грани истеричного.

— Черт возьми!

— Что такое? — вскидывается Кейн. — Там кто-то есть?

Я качаю головой, хотя увидеть этого он, разумеется, не может.

— Нет-нет. Просто увидела движение, кусок полиэтилена, и запаниковала. — Добавить к этому подсознательный страх оказаться на «Авроре» в ловушке, предупреждение Кейна о возможных пассажирах-каннибалах, кровь на стене прямо за головой Воллера — и странно даже, что в отсеке мне не померещилась целая орава призраков.

— Нет, ты это серьезно? — причитает пилот.

— Заткнись, — выпаливаем мы с механиком одновременно.

Вот только… Почему именно мама? И почему я вообразила ее кричащей? Она всегда была очень спокойной и сдержанной, даже в самом конце.

«А после конца?» — словно нашептывает кто-то у меня в голове. Я стискиваю зубы, пока их скрежет не заглушает нудящий голосок.

Ничего этого не было. Всего лишь стресс и разыгравшееся в критической ситуации воображение. Таково было официальное заключение психотерапевта «Верукса», и по-другому никак. Все, конец истории.

— В следующий раз, когда соберешься слетать с катушек из-за плавающего мусора, может, предупредишь? — бурчит Воллер. Тем не менее, держась одной рукой за край шлюза, второй он хватает меня за перчатку, когда я подплываю достаточно близко, и тянет следом. А потом толкает в шлюз впереди себя.

Совместными усилиями, упираясь ногами в стену, мы закрываем за собой шлюз. Без электричества штурвал приходится вращать вручную, но в конце концов давление выравнивается, срабатывает реле, и дверь в коридор беззвучно распахивается.

— Мы вошли, — сообщаю я.

Какую-то секунду меня так и подмывает протереть глаза, чтобы убедиться в реальности происходящего. Я столько мечтала попасть на этот лайнер, стать членом команды — до его исчезновения. А после? Сколько сотен, если не тысяч людей потратили месяцы и годы своих жизней на его поиски? Сколько стремились добраться до этого самого места — входа на знаменитый исчезнувший корабль, где до разрешения загадки всего пара шагов?

Однако вместо всех них здесь оказались мы.

Меня охватывает дрожь благоговения — и, быть может, преждевременного ужаса.

Темный и узкий коридор забит плавающей мебелью, пляжными полотенцами, сервировочными тележками и страховочными ремнями. Полоса препятствий из кошмара клаустрофоба.

— Вы в жилом отсеке команды, — сообщает Нис. — Пока тесновато, но станет посвободнее, как подниметесь.

— Да что ты говоришь! — фыркает Воллер, протискиваясь мимо горы стульев, заклиненной между полом и потолком и почти полностью блокирующей проход.

— Такое впечатление, что они пытались забаррикадироваться, — комментирую я, цепляясь за дверные проемы и продвигаясь вдоль стены перед Воллером. Сами же деревянные двери, по большей части закрытые, испещрены вмятинами и даже зияют дырами, словно по ним лупили чем-то увесистым.

— Охренеть. Да уж, весело, — отзывается пилот.

— Я так не думаю, — внезапно произносит по связи Нис.

— Ты о чем? — удивляюсь я.

— Если они пытались забаррикадироваться, почему вся мебель здесь? — поясняет свою мысль системщик.

— Чтобы заблокировать коридор, — как само собой разумеющееся, указывает Воллер.

— А разве не легче было подпереть дверь внутри каюты? — настаивает Нис. — И посмотри на дверь, кэп, что сейчас рядом с тобой.

Я останавливаюсь. Как и соседние, дверь издырявлена снаружи, однако от ее ручки к хаотичной груде мебели перед ней тянется черный шнур. Вот он обвивает подлокотник кресла, ножку стола и в конце концов исчезает в глубине свалки. Будто снаружи пытались не допустить, чтобы каюту открыли. Изнутри.

Где-то глубоко внутри меня зарождается волна паники. Да что здесь творилось?

— Двигаемся дальше, — твердо произношу я. Здесь мне совсем не нравится. От ощущения, будто из уголков и теней за нами тихонько наблюдают — следят, — по коже пробегают мурашки, даже тепло скафандра не спасает.

— Согласен, — отзывается Воллер, поравнявшись со мной на другой стороне коридора. — Как-то здесь жутковато, нахрен.

* * *

Нис прав, на следующем уровне действительно становится легче. Коридор здесь немного пошире, и продвигаться по нему проще. Это самый нижний уровень пассажирских кают — самое дешевое платное жилье на «Авроре», в основном отводившееся ассистентам, собачьим няням, помощникам собачьих нянь, костюмершам, стилисткам и, в качестве последнего штриха, операторской группе, снимавшей сестер Данливи на борту.

— Было такое реалити-шоу, «Живи в стиле Данливи», — объясняет системщик. — Или просто «Стиль Данливи». Сестры рекламировали круизную линию, а киношники записывали их впечатления и отправляли обратно на Землю. До того, как «Сити-Футура» потеряла связь с лайнером, вышло пять серий.

В наушниках раздается щелчок, и я слышу звуковую дорожку.

— О боже, это просто отпад! Видела бассейн? — пищит девица на фоне приглушенного гула голосов, по-видимому, других пассажиров.

— Уймись, Кэтти, не занудствуй, — сквозь шуршание ткани воркует другая девушка. У этой голос поприятнее. — Я иду в спа. Говорят, Линкс тоже здесь.

— Но ты не должна с ним общаться! — беспокоится Кэтти. — Согласно судебному запрету…

— В космосе не считается, ясно? — Вторая девушка нетерпеливо фыркает, следом доносится шум захлопываемой двери.

Запись обрывается.

— По слухам, было снято еще несколько серий, однако в эфир их так и не выпустили. В то время отец сестер работал юрисконсультом президента Соединенных Штатов, а они постоянно оказывались в центре внимания. То вляпывались в очередной скандал, то рекламировали новую линию… — Нис запинается. — Блеска для губ. Это типа… А что это такое?

— Погоди, так ты про «Данливи косметикс»? Значит, это их компания… была? — оживляется Лурдес. — Она, кстати, все еще существует. Мои сестры пользуются, — добавляет она несколько ошеломленно.

— Да, та самая, — подтверждает системщик. — После исчезновения сестер компанию взяла под контроль их родня. Пассажиры «Авроры» были из высшего общества.

Кроме, пожалуй, этого уровня, обитатели которого располагались в буквальном смысле слова ниже знаменитостей — и за их счет.

Тем не менее того хаоса, что встретил нас на палубе экипажа, здесь нет и в помине. Мы с Воллером беспрепятственно следуем указателям к лестницам и лифтам. По обеим сторонам коридора тянутся двери, эдакие молчаливые солдаты в длинных стройных шеренгах, ожидающие дальнейших приказов.

По пути пилот дергает одну из ручек.

— Эй! — осаживаю я его.

— Да просто проверяю, кэп, — пожимает он плечами. — Заперто.

Однако вмятин и дырок желавшие попасть внутрь — или выбраться наружу — на дверях не оставили. И никаких нагромождений из плавающих стульев или тележек в качестве потенциальных баррикад.

Попадается лишь случайный, вполне уместный хлам — туфля-другая, пара чемоданов, сервировочный поднос в ореоле стеклянной посуды и столовых приборов.

Самым необычным предметом оказывается парящий посреди прохода какой-то длинный шнурок, так и переливающийся в лучах наших фонарей. Только вблизи мы понимаем, что это собачий поводок, и на свету играют бриллианты, украшающие натуральную кожу.

Воллер останавливается, деловито скручивает поводок и запихивает его в медицинский мешок.

— Прекрати, — рявкаю я.

— В чем дело? Не похоже, что он кому-то нужен.

Я качаю головой.

— Вытащи обратно!

— Да что такое? Ты же сама опасаешься, что нас могут кинуть на нашу долю, — так почему бы не запастись кое-чем для себя? Просто на всякий случай.

— Потому что это разграбление могил, тупица! — шипит Лурдес по каналу связи.

В ярости скрежещу зубами. Так и знала, что из-за него начнутся проблемы.

— Воллер…

Но осекаюсь, стоит нам поравняться с одной из последних кают.

На двери и стене выдыхающимся маркером нацарапана неровная надпись. Скругления и черточки букв прерываются, словно радиопередача статическими помехами.

> я тебя вижу

> оставь меня в покое

— Ох ты ж, блин, — бормочет Воллер.

Слова сами по себе жутковатые, однако под ними эдаким зловещим восклицательным знаком еще и оставлен кровавый отпечаток ладони. В скафандре жарко, и все равно я снова ощущаю, как по коже бегут мурашки.

Надпись старая. И адресована явно не нам. После отключения климатической установки кровь замерзла бы слишком быстро, чтобы успеть оставить послание.

И тем не менее…

Воллер вытряхивает поводок из мешка.

— Поторапливайтесь и возвращайтесь, — раздается в наушниках сдавленный голос Кейна.

В конце коридора мы обнаруживаем парадную лестницу.

— Так, ваша задача — подняться в атриум Бриллиантового уровня, — наставляет Нис. — По этой лестнице доберетесь до центральной галереи, оттуда другая выведет к люксам Платинового уровня и дальше. Думаю, там-то попадется что-нибудь подходящее для нашей заявки. Мостик тоже в ту сторону.

— Две разные лестницы? — уточняю я.

— Э-э… Да. На Форуме пишут, что так хотели ненавязчиво обособить первый класс от остальных.

Я фыркаю. С этой задачей вполне справились бы пухлые кошельки, ну да ладно.

Мы с Воллером подтягиваемся по перилам лестницы. Мы проникаем в лайнер все глубже и глубже, словно карабкаемся по пищеводу некоего гигантского существа, еще не решившего, переварить нас или же выплюнуть наружу.

По мере подъема пролеты становятся шире и роскошнее. На Сапфировом уровне большую часть пространства занимает, судя по всему, театр. Двойные двери из отсвечивающего полированного дерева — настоящего! — распахнуты, и мы заглядываем в зал: море красных мягких кресел и красный же бархатный занавес, по обеим сторонам от самой настоящей сцены.

Ввиду отсутствия гравитации, однако, портьеры теперь реют над сценой, как будто невидимые руки в свободных бархатных рукавах пытаются ухватить что-то недосягаемое.

На Золотом уровне нам попадается ресторан под названием «Ля фантази». Нис сообщает, что здесь их несколько.

— Предназначался для пассажиров Платинового уровня, которые решили отказаться от обслуживания в номере.

— Ну естественно. Персональное обслуживание, такой геморрой, — хмыкает Воллер.

Зал ресторанчика маленький, но изящный, с внушительной стойкой метрдотеля возле самого входа. Почти все пространство занято привинченными столиками и изогнутыми диванами неброских, однако дорогих на вид оттенков пурпурного, синего и серебряного. Проглядывающие меж картинами в позолоченных рамах обои в кремово-серебряную полоску отражают свет наших фонарей. Колонны с каннелюрами явно не выполняют несущую функцию, поскольку даже не достигают потолка, зато лишний раз подчеркивают фешенебельность заведения. Еще они отмечают границы каждого столика, создавая иллюзию личного обеденного кабинета. Да уж, пассажирам Платинового уровня не приходилось пообщаться даже в общественном месте. Ресторан и вправду напоминает несколько расширенную версию столовой в богатом доме — как я ее себе представляю, поскольку сама никогда не бывала.

Из общей картины, однако, выбивается дверь из черного металла, оторванная от потолка, но все еще прикрепленная к полу. Она исцарапана и загнута внутрь, так что даже придавливает стойку метрдотеля. Как будто кто-то — или что-то — огромное пыталось вломиться в ресторанчик. Я невольно проверяю, пристегнут ли плазменный бур к скафандру, и говорю:

— Двигаемся дальше.

Наконец, мы преодолеваем последний пролет лестницы и оказываемся на верхнем открытом уровне.

— Ух ты! — вырывается у Воллера.

Не могу с ним не согласиться. Атриум Бриллиантового уровня — обширное многоярусное пространство под исчезающим во мраке куполообразным потолком. Пол вымощен белым мрамором, к нему привинчены расставленные для компанейских бесед диванчики и кресла — на вид тоже дорогие, из настоящей кожи. Из встроенных кадок вокруг покачивают зелеными ветвями — уже тронутыми, впрочем, коричневыми пятнами — заледеневшие растения, навечно замерзшие в увядании. Место напоминает сад, видимо, здесь была имитация солнечного света.

Даже в своем нынешнем состоянии атриум куда роскошнее любого места, где мне когда-либо доводилось бывать. Не говоря о дорогущих и дефицитных материалах вроде кожи и мрамора, все здесь такое чистое. Нет ничего темнее бледно-серого и темно-кремового — цветов, ни за что не выдержавших бы интенсивного использования. Если, конечно, нет целого штата работников, прибирающих за каждым посетителем.

Я вспоминаю липкие почерневшие остатки клея на затертом кафеле в одном из интернатов, где мне довелось обитать. Ковровое покрытие, державшееся на этом клее, отодрали за несколько лет до моего появления там.

По внешнему периметру атриума располагаются магазинчики и прочие заведения, видны указатели на Хрустальный зал, Звездный бассейн и Лужайку. Последние два, несомненно, мы разглядывали при облете лайнера.

Спа «Грезы наяву» предлагает массаж и косметические консультации — согласно объявлению на витрине, «записи не требуется». Но сейчас стеклянная дверь салона закрыта и заблокирована металлической решеткой. В помещении за ней плавают, кувыркаясь, цветастые склянки, тюбики и прочие емкости.

В дальнем конце галереи размещается ныне умолкнувшее казино, где на игорном столе возле самого входа впопыхах прилажена табличка «Закрыто». Не одна, а целых три ювелирные лавки горделиво посматривают из-за защитных экранов, и в их запечатанных витринах парят драгоценности, поблескивая в свете наших фонарей. Рядом с казино курительная комната зазывает обещанием настоящих — и противозаконных — табачных изделий. А в кафешке в парижском стиле над столиками по-прежнему стоят зонтики, благодаря металлическому каркасу сохранившие форму, хотя и завалившиеся под всевозможными углами.

Но вот стойка с выпечкой у фасада разбита. Вокруг нее в воздухе переливаются на свету осколки стекла, а из растрескавшейся пробитой витрины торчит стул из кафешки, застрявший в ней от мощного удара.

Насколько я могу разглядеть, стойка пуста. Всю еду вычистили.

— Похоже, что-то произошло ночью, когда всё было закрыто, — заключаю я. — Закончили работу по расписанию и уже не открылись.

Или же выпечку расхватали через несколько дней после катастрофы, когда выживших охватило отчаяние. Одной из обещанных привилегий работы и путешествия на «Авроре» была настоящая еда от профессиональных поваров. Тем не менее на случай чрезвычайной ситуации на лайнере должны были иметься стандартные пищевые принтеры. И ко времени, когда в этих устройствах иссякнет сырье, любая выпечка уже должна превратиться в труху или плесень.

Бессмыслица какая-то.

— Мятеж, как предполагал Нис? — заговаривает Кейн. — Или беспорядки?

Воллер рядом переворачивается, меняя руку, которой держится за стенку на входе в атриум.

— Все может быть, — соглашается он. — Вот только где, нахрен, люди-то? Даже если все отчалившие спасательные капсулы были забиты под завязку, все равно где-то должны оставаться… сколько же, сотни две тел?

Я морщусь, однако замечание верное, как ни досадно это признать. Можно допустить, что пассажиры на нижних уровнях укрылись (и впоследствии погибли) в каютах. Но здесь? Атриум можно было изолировать — однако этого не сделали. Какова вероятность, что в момент неизвестного катастрофического события здесь никого не было?

Осматриваюсь повнимательнее и замечаю менее очевидные признаки беспорядка. В нескольких местах мраморные плиты расколоты и пробиты, словно по ним стучали чем-то тяжелым. На одном из светлых кожаных диванов красуется какое-то темное пятно — может, еще один кровавый отпечаток, либо же просто кровь. Поодаль плавает электрический провод, завязанный петлей, а рядом с ним вдребезги разбитый деревянный стул и клюшка для гольфа, сломанная пополам и с торчащим подобно заточке металлическим концом.

— Мы здесь не для того, чтобы расследовать, — заявляю я, напоминая об этом и себе, и остальным. Конечно же, трудно не выдвигать версии и предположения, находясь прямо посреди величайшей нераскрытой загадки столетия, которая, вопреки близости, отнюдь не становится хоть сколько-то яснее. — Этим пускай занимается «Верукс», когда получит корабль обратно.

— Чушь, — бурчит пилот. — Он наш.

— Идем дальше, — игнорирую я его.

— Кэп, подожди. Стойте, — возбужденно вмешивается Нис. — Посмотрите налево. На лестницу.

Только тогда я обращаю внимание на лестницу почти по центру атриума — безукоризненную бело-золотую спираль, ведущую на верхние уровни. Она словно плавает в пространстве — разумеется, это лишь оптическая иллюзия, однако в невесомости еще более впечатляющая.

— Ну и что я должна… — начинаю я.

— Скульптуры Траторелли, — говорит системщик.

— Чего-чего? — опять недоволен Воллер.

Нис вздыхает.

— Да Траторелли же, скульптор! «Сити-Футура» заказала ему две скульптуры специально для «Авроры». Вариации на тему эмблемы лайнера. — Он смолкает, затем уточняет: — Что-то вроде летящего ангела.

Описание пробуждает у меня смутные воспоминания, что-то из тогдашних новостей.

— Эмблему можно увидеть повсюду: на стенах, столовых приборах, — продолжает системщик, — но скульптуры уникальны и представляют собой комплект. «Грация» и «Скорость».

Для претензии и вправду лучше не придумать.

— Молодец, Нис, — отзываюсь я.

— И вскоре после изготовления скульптур Траторелли умер, а значит, их ценность возросла еще больше, — добавляет Нис.

— Еще лучше, — соглашается Воллер.

— И где же они? — спрашиваю я.

— Хм, а вот здесь закавыка. Вы пилу, часом, не прихватили?

— Не-а, — тяну я. — Навряд ли у нас даже… — Тут до меня доходит, и я осекаюсь. — А что такое?

— Эти скульптуры, они, э-э… вроде как приделаны к лестнице. Одна наверху, другая внизу. На таких высоких штуках… постаментах, что ли.

Основание лестницы находится вне поля нашего зрения, однако над нижним витком винтовой лестницы я замечаю нечто смахивающее на кончики крыльев ангела. Насчет «высоких» Нис не ошибается.

Черт.

Воллер смеется. Просто потому, что он козел.

— Прекрасно, — изрекаю я. Пилить в невесомости, с пилой или без, практически невозможно — ни веса, ни рычага.

— Плазменный бур, — напоминает мне Кейн.

— Ах да, точно, — соглашаюсь я. — Воллер, давай-ка посмотрим, что там можно сделать.

Мы вдвоем осторожно пробираемся по атриуму, отталкиваясь от диванов и кадок с растениями.

Скульптура Траторелли обнаруживается в указанном месте и в полной целости. Это изящная женская фигурка, стоящая на кончиках пальцев и изогнувшаяся назад, со сведенными за спиной крыльями, словно в полете. Обнаженное тело женщины свободно облегает ткань, нечто вроде тоги, однако одна грудь оголена. Ну еще бы, как же иначе-то.

Нис ахает и радостно смеется.

— В жизни она еще прекраснее!

Не могу не согласиться. Она, «Грация и Скорость» — или, возможно одна из них «Грация», а другая «Скорость» — выглядит невероятно, едва ли не пугающе правдоподобной. С такого расстояния я даже различаю очертания ее широких скул и каждый завиток развевающихся волос. А изгиб спины и отведенные для взмаха крылья передают напряжение убедительнее некуда, даже тонкая улыбка на лице кажется скорее вымученной гримасой. И еще эта морщинка на лбу, в остальном совершенно гладком…

Если имена отдельные, эта, пожалуй, «Скорость».

Скульптура приделана к деревянному основанию на балясине в начале лестницы. Кончики ее крыльев возвышаются примерно на метр над моей головой — а я даже не стою на полу.

Я нащупываю отвертку. Может, бур и не понадобится, если удастся отыскать крепеж основания. Очень не хотелось бы повредить скульптуру.

После минутного осмотра я обнаруживаю искусно скрытые винтовые отверстия, и еще пять минут уходит на удаление замазки над ними. Работа требует обеих рук, так что держаться мне нечем.

В какой-то момент я надавливаю слишком сильно, отвертка соскальзывает, и по инерции меня тут же начинает относить от постамента.

Ухватившись за балясину, Воллер цепляет меня за страховочную петлю на скафандре и подтягивает обратно.

— Спасибо.

Он только хмыкает в ответ.

— Все в порядке? — спрашивает Кейн.

— Не волнуйся, шеф, — отзывается пилот. — Со мной ничего не случилось.

— Готово, — объявляю я, вытаскивая последний винт и высвобождая скульптуру вместе с основанием. «Скорость» порывается отправиться в настоящий полет, и Воллер помогает мне открыть медицинский мешок и затолкать статую внутрь.

— Так, пошло дело, — констатирую я, в то время как пилот запечатывает наш трофей.

Скручиваю конец мешка и затем привязываю его одним из своих свободных тросиков для инструментов к перилам. Не лучшее решение, крепление слабовато, но пока сойдет.

Подниматься вдоль винтовой лестницы, цепляясь за перила снаружи, гораздо легче, недели перемешаться внутри узкой спирали, и мы уверенно продвигаемся к следующему уровню.

А там…

Вот блин, — вырывается у меня.

Постамент — хотя назвать его колонной было бы гораздо уместнее — «Грации» существенно выше своего собрата внизу. Основание статуи располагается почти в двух метрах от пола, и держаться там совершенно не за что.

Если руки соскользнут здесь, как это произошло при работе со «Скоростью», меня может понести через весь атриум без всякой возможности остановиться. Если повезет, то ударюсь в противоположную стену. А если нет, могу зависнуть где-то под куполом. Спуститься будет та еще задачка, а запасы кислорода ограничены.

— Клэр, одной более чем достаточно, — понимает ситуацию Кейн. — Просто забудь.

— В паре статуи значительно дороже, — отзывается Нис. — Но рисковать действительно не стоит.

— Давайте, возвращайтесь, — подключается Лурдес. — Не нравится мне все это. Совсем.

Воллер пихает меня в плечо, чтобы привлечь внимание.

— Мостик там, — указывает он на неброскую табличку на стене Платинового уровня впереди. — Можно пойти туда и взять «черный ящик».

С каких это пор его беспокоит моя безопасность?

— Все равно для них он более ценный, — настаивает пилот.

Ах, вот оно что!

— И это безопаснее, — добавляет он.

— Мы не будем шантажировать их «черным ящиком», — отрезаю я.

— Да почему, блин? Как-никак рискуем-то мы. Вся эта посудина по праву принадлежит нам!

— Просто… Заткнись на секунду. — Снова принимаюсь разглядывать статую. — Я смогу ее снять. — Вот только ни один из моих страховочных тросов не дотянется до начала перил.

Значит, необходимо быть очень и очень осторожной.

«Грация» воплощена в образе другой женщины, но поза похожа. Кудри облегают голову, руки воздеты вверх, а крылья распростерты строго перпендикулярно телу, слегка изогнутому, будто она собирается нырнуть. Ее тоже едва прикрывают складки ткани, но на этот раз обошлось без обнаженных грудей.

Я подтягиваюсь к основанию скульптуры и приступаю к поискам винтов.

Воллер нетерпеливо хмыкает:

— Да брось!

Он отталкивается от постамента и случайно задевает рукой мою ногу, и мне приходится вцепиться в основание, чтобы не унесло по инерции. Меня охватывает паника, и я кричу:

— Воллер!

Пилот не отвечает, а когда мне удается выпрямиться и обернуться, глазам моим предстает лишь его спина: Воллер уже двигается по коридору к мостику. Вот же сукин сын.

— Я иду, — немедленно заявляет Кейн.

— Нет, не идешь, — отрезаю я. — Ты остаешься на ЛИНА, и это приказ. А я собираюсь закончить со статуей и надрать задницу Воллеру.

— Прости, кэп, — бормочет Нис. — Это была моя идея.

— Ты не виноват. — Делаю глубокий вдох. — А теперь дайте мне сосредоточиться.

Первых два винта поддаются легко, третий немного сопротивляется, но вот четвертый выходить отказывается категорически. Я берусь за плазменный бур, как вдруг буквально со всех сторон раздается тихий рокот. Даже ощущается, как подрагивает основание «Грации».

— Кейн? — И голос у меня тоже дрожит. — Вы слышите?

— Да, слышим! — отзывается механик. — Немедленно возвращайся!

Прежде чем я успеваю ответить, шум усиливается. Вот только это нечто большее, чем просто шум — это звук и ощущение движения. Гигант пробуждается от сна.

От страха у меня пересыхает во рту, однако я нахожу в себе силы выдавить:

— Воллер, прием!

Спускаюсь по колонне, оставив «Грацию» болтаться на последнем винте.

— Отвечай, черт тебя возьми!

Молчание.

На борту «Авроры» мы никого не повстречали, да и условия на осмотренных участках лайнера для жизни представляются маловероятными, чтобы не сказать невозможными. И все равно меня охватывает тревога. Если кому-то удалось выжить здесь после стольких лет, на нормальную психику у него рассчитывать определенно не стоит.

— Нис, переключись на камеру Воллера! — приказываю я.

— Я пытаюсь, кэп, но она….

И тут без всякого предупреждения где-то под куполом вспыхивает теплое и мягкое свечение. Я машинально вскидываю руку, чтобы прикрыть глаза. По ощущениям все равно что из полуночи в мгновение ока переместиться в полдень.

Глаза постепенно привыкают к свету, и я медленно опускаю руку. И тогда с изумлением понимаю, что произошло.

— Освещение включено!

— Кэп, этот шум, похоже, был от двигателей, — выпаливает Нис, явно пребывающий на грани паники. — Кто-то их запустил!

— Но как… — начинаю я, однако осекаюсь: на пару секунд какая-то тень надо мной заслоняет свет. За ней следует еще одна, а потом еще. Словно по солнечному блику пробегают лопасти вентилятора, только неравномерно.

Из-за конструкции шлема запрокинуть голову в скафандре и взглянуть вверх практически невозможно, и я вынуждена ухватиться за постамент и откинуться назад, чтобы перевести взгляд и понять, в чем же дело.

Мне словно парализует легкие, и какое-то мгновение я не в состоянии ни пошевелиться, ни вздохнуть. Зажмуриваюсь в надежде, что зрелище исчезнет или же превратится обратно в привычные вещи, как это произошло, когда в грузовом отсеке мне померещилась мама.

Вот только… это не галлюцинация.

— О боже, — шепчет Кейн. — Вот они и нашлись!

От уровня смыкания огромного купола с корпусом корабля и до самой его слегка скругленной вершины, откуда исходит свет, в неуклюжем балете парят десятки — возможно, около сотни — тел.

Самых ближних мертвецов я могу разглядеть: глаза распахнуты, застывшие рты искажены ужасом. Одеты кто во что — вечерние платья, смокинги, халаты, кружевное белье, пижамы, плавки и, наконец, в темно-синюю форму команды «Авроры». Кожа покрыта тонким слоем инея, синевато-фиолетового оттенка, в особенности вокруг рта. Когда отказала климатическая установка, они явно были еще живы.

Совсем близко проплывает девушка с развевающимися длинными волосами бледно-лилового цвета — наверное, я без труда смогла бы до них достать, когда возилась с винтами наверху колонны. На покойнице туго затянутый на поясе грязный белый халат, с вышитым на левой стороне названием корабля.

Лишь по удачному стечению обстоятельств — и времени — ее волосы не задели меня.

Приглядевшись, однако, я замечаю, что девушка немного отличается от остальных.

Возле виска ее лиловые волосы окрашены в темно-бордовый, а по щеке сбегает заледеневшая струйка крови. Одна окровавленная ладонь прижата к макушке, словно девушка пыталась компенсировать исчезнувшую гравитацию и придавить себя к полу.

Другая же рука… В другой ее руке разделочный нож, наверняка позаимствованный на кухне лайнера. Блестящее лезвие выставлено вперед, но деревянная ручка скрыта не только уже безвольной кистью, но и бесчисленными витками скотча, лихорадочно обмотанного вокруг кулака.

Сам-то нож удивления не вызывает. Что бы ни произошло на «Авроре», легко вообразить, что некоторые пассажиры почувствовали необходимость защищаться. Но вот скотч, превращающий временное оружие в неотъемлемую принадлежность, — это уже нечто иное.

## 8

На канале связи на какое-то время воцаряется тишина, и я слышу только собственное хриплое и неровное дыхание, заглушающее даже предположительный шум двигателей.

Затем эфир разом взрывается хором голосов:

— …оттуда немедленно! — заходится Кейн.

— …мертвые! Что с ними произошло? Что с ними произошло? — едва ли не визжит Лурдес.

— Да это же Опал Данливи! — В голосе Ниса различается легкое изумление и чуть ли не ликование. — Она выглядит в точности как и в шоу! Кроме ножа, разумеется. Ну и раны на голове.

Что ж, замороженные трупы не стареют.

Я наконец-то отрываю взгляд от плавающей по бесконечной орбите девушки и пытаюсь восстановить дыхание.

Тихо-тихо, Клэр. Возьми себя в руки. Это не Феррис.

Вот только мозг мой на уговоры не ведется и с готовностью извлекает из недр памяти образы сумрачных жилых модулей, освещаемых лишь переносной лампой на батарейках, в отчаянии сорванной со стены в одной из лабораторий. Сползающие по мебели и падающие на пол причудливые тени. Едкая вонь рвоты и металлический запах крови. Они отхаркивали ошметки легких, как я позже подслушала в разговоре медицинских специалистов «Верукса». Аварийный генератор сохранял воздух и тепло на станции достаточно долго, иначе меня не успели бы спасти.

Медленно выдыхаю, считая про себя, и паника немного утихает. Это не одно и то же. Я уже другая.

— Судя по всему, погибли они давно, — наконец удается мне произнести. Вопреки стараниям, голос у меня слегка дрожит. — И не похоже, что кто-то из них голодал или боролся за выживание. Наверное, все произошло вскоре после того, как с кораблем пропала связь.

Скорее наоборот, что бы ни произошло, это и послужило причиной исчезновения лайнера из эфира. В противном случае слишком уж невероятным получается совпадение.

— Наверняка нам все равно не узнать. Оставайся на месте. Я в шлюзе, — говорит Кейн. По-видимому, какое-то время он стоял наготове, уже одетый в скафандр.

— Запрещаю, — резко бросаю я. — Мы понятия не имеем, с чем столкнулись, и я не желаю подвергать риску остальных. Кто-то должен оставаться, чтобы отвести ЛИНА домой.

— Но мы не собираемся тебя бросать! — протестует механик.

— Я и не предлагаю, — отвечаю я как можно тверже. Во всяком случае, пока. Но если есть хоть малейшая вероятность, что случившееся здесь может распространиться…

Подспудно я всегда осознавала, что когда-нибудь это вернется. Я одна. Среди мертвецов.

Откуда-то с глубин моего разума, словно тычок под лопатку, доносится насмешливый шепот «Попалась!»

— Эй, кэп! Пересматриваю запись с твоей камеры, — возвращает меня в реальность Нис. — и не вижу на этих телах ничего, что подразумевало бы естественные причины смерти. Множественные ранения. Ножевые или от удара тупым предметом. Еще следы удушения. У охранника вокруг шеи ремень, другой конец которого до сих пор в руке одного из пассажиров.

Перед глазами у меня предстает образ завязанного петлей электрического провода, что мы видели на нижнем уровне атриума, и я морщусь. Нис наверняка прав. Я не обратила внимания на детали, когда увидела останки пассажиров «Авроры».

— Вне всяких сомнений, переохлаждение и кислородная недостаточность после отключения климатической установки… — продолжает системщик.

Пытаюсь не обращать внимания на дрожь, пробегающую по вспотевшей коже, и подавляю порыв снова взглянуть наверх. Отчасти боюсь, что мертвая девушка по-прежнему будет болтаться надо мной — только еще ближе, прямо лицом к лицу. Вот ее подернутые дымкой глаза немигающе смотрят прямо на меня. Со звуком трескающегося льда рот раскрывается, и затем…

Я неуклюже отворачиваюсь от колонны, намеренно располагаясь спиной к атриуму.

— Воллер, ты слышишь? Воллер, прием! Отзовись! — Я не могу уйти отсюда без него. И не уйду.

— Несколько минут назад его пульс подскочил, — раздается в наушниках голос Нилуса. — Но он еще жив. Я все еще пытаюсь переключиться на его камеру.

Ответа пилота, честно говоря, я почти не ожидаю и потому вздрагиваю от неожиданности, когда через мгновение он прочищает горло и произносит:

— Я слышу, кэп. — В его голосе звучит потрясение, что само по себе несколько тревожно.

Ожидая возвращения Воллера, поворачиваюсь в сторону, куда он удалился.

— Что за хрень сейчас произошла? Ты где? Видел кого-нибудь?

Как-никак он отправился на мостик и должен был заметить, если двигатели запустили выжившие.

— Капитана и старшего помощника, — хрипит пилот.

Мне становится не по себе уже от одной его интонации, но едва лишь я собираюсь наброситься с расспросами, он продолжает:

— Они мертвые. Перед мостиком. Все уделано кровью. Выглядит так, будто набросились друг на друга. — Постепенно голос его возвращается к привычному звучанию, хотя в нем по-прежнему ощущается некоторая натянутость. — Старпом, он… Даже не знаю. У него дырка в виске, кулак просунуть можно.

Я морщусь.

— И у него так и осталась в руке, хм, пушка. Может, самоубийство. — На секунду Воллер умолкает. — Но тебе нужно взглянуть на кое-что, кэп. На мостике. Я хотел забрать «черный ящик»… Тебе необходимо взглянуть.

Я начинаю заводиться.

— Воллер, нам нужно убираться отсюда, и…

— Черта с два. — преспокойно перебивает меня он. — Ты должна сама увидеть, чтобы потом мне не досталось за подтасовку свидетельств или ложные показания, когда мне не захотят верить.

— Я почти в атриуме, — вдруг объявляет Кейн.

Ах ты, сукин сын. Разворачиваюсь и спустя несколько секунд замечаю движение у дверей в противоположном конце нижнего уровня. Из темного коридора появляется Кейн в скафандре, на груди которого ярко-оранжевым выведено его имя. Горящий фонарик на шлеме механика — хоть что-то родное в этом баснословно дорогом и якобы солнечном дворике, битком набитом трупами.

При виде Кейна меня охватывает такое облегчение, что становится стыдно и за эмоции, и за саму себя. Не должна я так сильно нуждаться в нем. Ни в данном случае, ни в любом другом.

— Я же велела тебе оставаться в ЛИНА! — рявкаю я громче и грубее, нежели изначально замышляла.

— Потом будешь отчитывать, — отзывается механик и принимается карабкаться по винтовой лестнице — снаружи, как ранее и мы с Воллером, только у него это получается гораздо быстрее. — Воллер, отключи диагностику!

— Диагностику? — переспрашиваю я. — Какую еще диагностику?

Поднявшись на верхнюю площадку лестницы, механик без задержки устремляется мимо меня в коридор, чуть далее разветвляющийся по обеим сторонам от недействующего лифта.

— Налево, — услужливо подсказывает Нис, и Кейн следует в указанном направлении, подтягиваясь по стене через проем в переборке. Я бросаюсь за ним, стараясь не отставать. Здесь освещение не включилось, но, по крайней мере, эта часть прохода не захламлена, как внизу.

Эта секция выглядит вообще нетронутой. Люксы Платинового уровня — сплошь полированные деревянные двери, роскошные ковры, даже привинченный к стене столик с вазой пожухлых и замороженных, но по-прежнему красивых свежесрезанных цветов. Орхидеи. В космосе. Мне попросту недостает воображения, во что обходилась подобная статья расходов. И готова поспорить, что в каждом из этих номеров установлены золотые смесители. Забудьте про собачьих нянь и помощников ассистентов. Вот люди, которым необходимы свежие цветы и вода, подаваемая из драгоценного металла. Само собой, их-то секция и останется нетронутой.

Но вдруг на стене возле самого пола я замечаю смазанные кровавые буквы. Надпись слишком расплывчатая, чтобы ее можно было разобрать на ходу.

— Воллер! — снова зовет Кейн.

— Хрена с два! — вопит тот в ответ, и моя тревога возрастает. Вообще-то, он всегда был немного неуравновешенным, но это уже чересчур. — Она показывает…

— Я знаю, что она показывает, — перебивает механик. — Отключи ее, пока не запустились генератор гравитации и обогрев.

И в следующее мгновение, словно бы корабль реагирует на слова Кейна, я ощущаю тягу от генератора гравитации, которая тут же обескураживающе пропадает — как будто чья-то рука аккуратно окунает тебя под воду и затем отпускает. Это начало предупредительной последовательности из трех включений — кратковременных незначительных увеличений притяжения, обычно сопровождаемых отсчетом по системе громкой связи корабля.

Понятия не имею, о какой диагностике они толкуют и почему Воллер считает ее такой важной, но теперь до меня доходит суть проблемы, что так беспокоит Кейна.

— Воллер! — кричу я, однако тут же делаю усилие и смягчаюсь. Кричать на него бесполезно. — У нас в атриуме замороженные тела, прямо над головами. Просто плавают под куполом. Сотня, а то и больше. И это только те, которых мы заметили. Если гравитация включится на полную, они разом рухнут вниз… — Я запинаюсь. — Повсюду… будут валяться их части. Кроме того, нам неизвестно, чем вообще обернется внезапное включение притяжения!

Незакрепленные предметы всей массой обрушатся на палубы. И как это скажется на корабле, дрейфующем в холоде космоса на несколько десятилетий дольше, нежели было предусмотрено?

А после возобновления подачи тепла и кислорода не заставит себя ждать и разложение. Семьям пассажиров «Авроры» и передавать будет уже нечего. То самое тепло, что на протяжении месяца сохраняло мне на Феррисе жизнь, превратило умерших в… лужи не поддающегося описанию биологического материала.

Воллер так и не отзывается, в то время как генератор гравитации выполняет второе предупредительное включение.

Кейн впереди ускоряется. Да где же этот чертов мостик?

Мы сворачиваем за угол в конце коридора и оказываемся в помещении пошире, однако отделанном гораздо скромнее. Ковер сменяется обыкновенным синим ковролином, стены просто металлические, без деревянных панелей. Зато здесь включено аварийное освещение, отбрасывающее резко очерченные тени. О щиток моего шлема стукается красная блестящая бусинка, потом еще раз, после чего отлетает прочь, присоединяясь к сотням своих сестер, парящих вокруг.

У меня перехватывает дыхание. Кровь.

Метрах в шести слева располагается металлическая дверь, чуть приоткрытая. На ней табличка «Капитанский мостик», брызги крови и какие-то примерзшие комки, подозрительно смахивающие на серое вещество мозга, волосы и обломки костей.

Мой желудок начинает беспокойно шевелиться.

А возле двери плавают, то и дело перекрываясь тенями, два сцепившихся тела в форме. Руки их навечно сплетены в схватке. На вышитых эмблемах «Авроры» на их левых рукавах изображена простая, но изящная композиция из двух треугольников и выглядывающего из-за них кружка — словно бы над инопланетными горами восходит луна. Впрочем, теперь я кое-что знаю и потому подозреваю, что это лишь другое представление «Грации» или «Скорости». Серебряные значки в петлицах и вышитые полоски на плечах — соответственно четыре и три — идентифицируют мертвецов как капитана и старшего помощника, однако чтобы узнать их, знаков различий мне не требуется.

Капитан Линден Джерард выглядит в точности так же, как и в репортаже об отправлении лайнера, что я как одержимая смотрела много лет назад. Только теперь глаза ее закрыты, а выражение липа под синеватым отливом инея почти умиротворенное. Светлые волосы выбились из косы и теперь образуют вокруг головы пушистую корону. Если бы не маленькая рваная дыра прямо над левой грудью, окруженная расплывшейся кровавой кляксой, можно было бы принять ее за спящую.

У старшего помощника Кейджа Уоллеса, напротив, вследствие зияющего выходного отверстия отсутствует приличная часть левого виска, а лицо его — точнее, остатки такового — искажено от боли.

— Да мать твою! — изрыгает в конце концов Воллер. — Вырубаю, — цедит он сквозь зубы, как раз когда начинается третье включение гравитации.

Тяготение немедленно пропадает, аварийные лампы гаснут. Я моргаю, привыкая к тусклому свету наших фонарей. Мгновение спустя гул двигателей ослабевает, а потом и вовсе прекращается.

Мы с Кейном пробираемся к двери на мостик, и я старательно избегаю смотреть на Джерард и Уоллеса, опасаясь, что они сделают что-то такое, чего мертвецы делать не могут.

На капитанском мостике чуть посветлее благодаря широким смотровым окнам, из которых открывается вид на черное полотно с булавочными проколами звезд. Сводчатое помещение просторнее, чем я ожидала, рисовавшийся мне в воображении хаос отсутствует. Отключенные пульты приборной панели впереди мостика и вдоль торцевых стенок спокойно отражают свет наших фонарей. Пустующие кресла — капитана, первого помощника, пилота-штурмана и связиста — терпеливо ждут возвращения своих хозяев. Основание сидений с мягкими подушками и корпуса приборной панели декорированы имитацией полированного дерева, а густое ковровое покрытие привносит некоторое изящество в аскетичное рабочее пространство. Тонкий намек на роскошь, изобилующую вокруг.

Однако здесь нет никаких признаков насилия или хотя бы беспорядка. Ни опаленных пятен от замыканий на приборной панели, ни брошенного оборудования или инструментов после лихорадочных попыток ремонта, ни связанных петлей проводов, ни кровавых отпечатков на ковре или стенах.

Все совершенно… безупречно.

Один из пультов у задней стенки освещен, и перед ним неподвижной тенью маячит наш пилот.

— Воллер! — окликаю я его, пока мы с Кейном подбираемся к нему. — Мы здесь!

Он не отвечает. Механик бросает на меня предостерегающий взгляд, и мы занимаем позиции по бокам от беглеца.

— Кайл? — предпринимаю я новую попытку. Имя пилота мне даже неловко произносить. Оно запечатлено в моей памяти, разумеется, однако данное обстоятельство отнюдь не означает, что Воллер когда-либо был для меня кем-то кроме Воллера.

Зато новый подход, похоже, его пронимает. Пилот качает головой, однако из-за шлема это движение едва различимо.

— Брось, кэп, — произносит он чуть ли не с отвращением.

Напряжение слегка отпускает меня, и на передний план выступает гнев.

— Что за хрень ты тут устроил?

Он указывает на приборную панель перед собой.

— Я пришел за «черным ящиком». — Голос у него по-прежнему слабее обычного. — И тогда… Центральный компьютер включился и спросил, не хочу ли я запустить диагностику.

Я непонимающе смотрю на Кейна.

— Это автоматический запрос, при наличии достаточной мощности, — объясняет тот. — При возобновлении функционирования корабля — даже такого маленького, как ЛИНА. — по правилам безопасности необходимо провести диагностику, чтобы перед запуском двигателей и включением климатической установки убедиться в работоспособности всех систем и устройств. В противном случае кораблю можно нанести повреждения.

— Поняла, — медленно проговариваю я.

Однако все внимание Кейна сосредоточено на Воллере и экране. С некоторым недоверием — не без примеси неуверенности, впрочем — он добавляет:

— Также диагностика требуется при намеренном отключении всех систем корабля.

Вцепившись в темный пульт перед собой, пилот внезапно оборачивается к Кейну.

— То-то и оно! Видишь?

Он указывает на экран, на котором все еще мерцают обозначения и значки, бессистемные на вид числа и буквы. Смысл всех этих показателей за гранью моего понимания. Еще одна причина, по которой я не тяну на «настоящего» капитана, пронзает меня досадная мысль. Мое обучение в «Веруксе» на капитанскую должность включало только необходимый минимум для проведения рутинных и экстренных операций — руководить остальными членами команды, но не подменять их полностью. Естественно, всякие нештатные ситуации на случай потери какого-либо специалиста рассматривались, и я обучалась смежным профессиям, но лишь поверхностно, и потому сейчас даже не догадываюсь, к какому заключению пришли Кейн и Воллер.

Первый медленно кивает второму.

— Так точно.

Подавляю нетерпение и стыд от собственного невежества и невозмутимо произношу:

— Прошу прощения, но вам придется объяснить это мне.

Воллер раздраженно вскидывает руки:

— Да не было никакой аварии! Ни взрыва, ни катастрофического отказа двигателя — ничего!

Я снова кошусь на Кейна.

— Последняя диагностика. — Не сводя взгляда с обозначений на экране, он указывает на первую колонку. — К которой компьютер обращается для сравнения. Ее проводили двадцать один год назад. Вскоре после того, как «Сити-Футура» потеряла связь с «Авророй».

Затем с несчастным видом смотрит на меня.

— Я не… — начинаю я.

Воллер издает некоторое подобие воя и тараторит:

— Кто-то привел лайнер сюда, в гребаную даль от запланированного маршрута! Потом заглушил двигатели, отключил климатическую установку — вообще все! Не было ни аварии, ни чрезвычайной ситуации, потому что в таком случае времени на автоматическую диагностику попросту нет!

Я лишь хлопаю глазами, пытаясь сообразить, к чему он клонит.

— Клэр, — произносит наконец Кейн. — Это было сделано намеренно. Кто-то заглушил «Аврору» и тем самым убил всех на борту.

## 9. Сейчас

— Чушь, — фыркает Рид, и меня разом выбрасывает в настоящее.

Мне требуется какое-то время, чтобы прийти в себя за столом с Ридом и Максом в комнате отдыха в Башне и отогнать видение сумрачного мостика. И лица Кейна, бледного и напряженного под щитком шлема. Я моргаю, и боль утраты обрушивается с новой силой, словно я и вправду переносилась на «Аврору». Словно мне достаточно было протянуть руку, чтобы прикоснуться к Кейну.

— В командном составе «Авроры» числились уважаемые астронавты, с годами безупречной службы за плечами, — заявляет младший следователь. — И думать забудьте, что мы поверим кому-то на слово, тем более вам.

Вышедшему в тираж, безработному — и явно неуравновешенному — капитану ремонтной бригады комсети.

Этого он вслух не произносит, да ему и не требуется.

— Неважно, верите вы или нет, — выдавливаю я. — Правды это не изменит.

— Ранее вы утверждали, будто не знаете, почему «Аврора» сбилась с курса. Будто вы всего лишь обнаружили ее там, — продолжает Рид. — Итак, вы лжете сейчас или же лгали…

— Я знала, что вы мне не поверите, — отвечаю я, чувствуя, что раздражение выходит из-под контроля. — Что будете задавать вопросы, на которые у меня нет ответа. Упоминать об этом не было смысла.

Когда меня доставили в Башню, мне хотелось только одного: чтобы меня оставили в покое. Но теперь ситуация изменилась.

Макс прочищает горло. Происходящее ему явно не по душе.

— Клэр, это очень серьезное обвинение.

Он имеет в виду мятеж. Однако это было еще и убийство.

— К тому времени никто из них не находился в здравом уме, — указываю я. — Думаю, с ними произошло то же самое, что и с нами.

На пару секунд воцаряется молчание, а затем Рид разражается смехом, скептически качая головой.

— Да вы всего лишь пытаетесь придать достоверность своим выдумкам, прикрываясь другими. Если сначала что-то загадочное произошло с комсоставом «Авроры», то вы, разумеется, не виноваты в случившемся с вашей командой.

— А что, по-вашему, произошло на «Авроре»? — вскидываюсь я, в запальчивости подаваясь вперед. — Почему все эти люди мертвы и плавают в атриуме с отключенной климатической установкой? Даже если Джерард и Уоллеса убил кто-то из пассажиров, как он получил доступ к системам жизнеобеспечения корабля? К управлению?

Младший следователь несколько раз открывает и закрывает рот, затем изрекает:

— Это не… У нас нет достаточной информации.

— Да у вас ни хрена нет! — взрываюсь я, окончательно потеряв всякое терпение. — Двадцать с лишним лет — и никаких результатов по «Авроре». Вы так и не смогли ее отыскать, а мы смогли! Поэтому я и пытаюсь донести до вас, что произошло. С этим кораблем что-то неладно, и так было еще до нашего появления на нем. — Уже ощущая, как силы покидают меня, я для выразительности тычу пальцем в направлении Рида.

Откидываюсь на спинку стула, чувствуя себя такой усталой и древней, словно мои кости в любую минуту могут рассыпаться в прах.

— Вам нужно определиться, считаете вы меня чокнутой или лгуньей, — чуть остыв, говорю я младшему следователю. — Хотя мне в любом случае плевать. Просто скажите, куда направляется лайнер и связались ли вы с кем-нибудь на его борту.

Мужчины молча переглядываются. Затем Макс произносит:

— Продолжайте, Клэр. Мы слушаем.

— Макс, — хмурится Рид.

Тот зыркает на него.

— Мы слушаем, — повторяет он, на этот раз скорее для подчиненного. — Больше не прерываем.

За спиной Макса появляется Воллер: сначала на фоне стены возникает мерцающее пятно, затем быстро прорисовываются все детали. На футболке, одной из его любимых, выведено сомнительное предложение, подкрепленное указывающей на пах стрелкой. Пилот ухмыляется мне и глумливо отдает честь. В другой его руке я вижу бур и поспешно отвожу взгляд, пока он не успел поднять инструмент к виску. Снова. С Воллером сценарий не меняется. Не знаю почему.

Брызги крови звучат подобно дождю. Только не легким ровным ритмом, запрограммированным для точного распределения и поглощения почвой, что мне запомнился по детству на станции Феррис. Это прямо неистовый ливень.

Я молчу, пытаясь не смотреть на расплывающуюся на полу лужу крови. Как она медленно подбирается к потертым кожаным туфлям Макса.

— Хорошо, — наконец произношу я. Уж не знаю, как рассказывать, чтобы мне поверили, но дальше будет только хуже.

## 10. Тогда

Крошечный камбуз ЛИНА совершенно не предназначен для проведения собраний. Это всего лишь расширение коридора с мойкой, пищевым регидратором и неким подобием стола, откидывающегося на петлях от стены. Время от времени четверо остальных членов команды сбиваются за этим, с позволения сказать, столом, чтобы поиграть в покер — даже Нис вылезает из своей берлоги, соблазненный перспективой развлечения или, что более вероятно, возможностью повысить свое мастерство карточного счета.

И потому сгрудившиеся на пороге камбуза три человека — Лурдес, Кейн и я — уже на двоих больше допустимого, в особенности с загромождающим ценное пространство пола аварийным буем. Однако я не жалуюсь. Люк задраен, шлюз загерметизирован, хотя технически мы все еще находимся на борту «Авроры», здесь я чувствую себя в гораздо большей безопасности. Как только Воллер оденется и будет готов, мы и вовсе покинем лайнер.

Наше внимание сосредоточено на «Скорости» и «Грации», все еще запечатанных в медицинских мешках. Скульптуры стоят спиной к спине на столе, скрещиваясь крыльями, словно ангелы столкнулись в воздухе. «Грацию» на обратном пути высвободил из основания Кейн.

А вот «черный ящик» так и остался на лайнере — по моему приказу, несмотря на бурные протесты Воллера.

Не то чтобы скульптуры или «черный ящик» теперь имеют какое-то значение. После узнанного нами.

— Значит… — язык у Лурдес немного заплетается из-за успокаивающего, назначенного ей Кейном. — У кого-то поехала крыша. — Ее рот чуть кривится в самодовольной ухмылке. — Он сошел с курса, и пассажиры взбунтовались.

— И начали убивать друг друга? — возражает по интеркому Нис. — Что-то не вяжется.

Кейн поверх головы Лурдес окидывает взглядом мои влажные волосы и чистый комбинезон. У него волосы тоже мокрые. Строго говоря, дезинфекционный регламент на ЛИНА не предусмотрен. Не того типа мы корабль. Так что санобработка свелась к тому, что мы оставили скафандры в медицинских мешках внутри шлюзовой камеры, после чего Кейн, Воллер и я по очереди приняли продолжительный душ, изведя на него более недельного рациона воды. По возвращении мне придется как-то оправдать дополнительные расходы. И я до сих пор не решила, что расскажу о вылазке на «Аврору». И буду ли рассказывать.

— Окей? — одними губами спрашивает механик.

Даже не знаю, что ему ответить, и просто отвожу взгляд на скульптуры.

— Лично мне что-нибудь вроде массовой истерии или повальной психогенной болезни представляется более убедительным, — продолжает Нис выкладывать свои аргументы Лурдес и всем, кто слушает. — Пассажиры оказались изолированы на корабле на несколько месяцев. Да они попросту не привыкли к такой жизни. Эмоции накалились. Возможно, возникли какие-то проблемы с едой или что-то вроде того, началась паника. Подобные вещи происходили еще века назад. — Как и обычно, после проделанных исследований системщик звучит довольным и несколько отрешенным. — Охота на ведьм в Салеме. Танцевальное помешательство в Средневековье. Массовые отравления в середине двадцатого века, на поверку оказавшиеся вовсе не отравлениями, а коллективным самовнушением.

— Только это не объясняет поведение команды, — возражает Кейн. — «Сити-Футура» ни в коем случае не отправила бы в круиз разрекламированный лайнер вроде «Авроры» с неопытным экипажем.

— Они и не отправили, — отзываюсь я. — Капитан Линден Джерард. Старший помощник Кейдж Уоллес. А пилотом был Джеймс Нгуен. — Я вызубрила имена по репортажам тех лет. Как-никак я ведь мечтала служить на борту «Авроры». Да и кто может быть известнее команды, пропавшей с самым дорогим кораблем в истории человечества?

— Однако экипаж численно уступал ораве избалованных штатских, не прошедших ни обучения, ни подготовки, зато имевших кучу денег и пребывавших в уверенности, будто все кругом им обязаны, — продолжаю я. — В итоге все поплатились жизнями — богатеи, горничные, собачьи няни, команда. Только ради того, чтобы «Сити-Футура» срубила немного бабла, набив корабль теми, кому здесь не место.

Слова изливаются из меня потоком горечи, который мне не остановить даже под страхом смерти. Внутренне я сгораю от стыда.

Кейн склоняет голову набок и внимательно смотрит на меня. У меня возникает ощущение, что он видит меня насквозь, со всем моим бардаком в башке и шрамами от давнишней травмы, что я так старательно скрываю. Мне хочется заорать механику, чтобы он заткнулся, пускай даже он ничего и не говорит. Пока что.

— Не думаю, что все так просто, — произносит наконец Кейн. — Ведь «Сити-Футура» не принимала сигнала бедствия, даже просьбы о помощи. — Поколебавшись, добавляет: — Клэр, это не то же самое, что Феррис…

— Сама знаю! — огрызаюсь я.

Это действительно так — на Феррисе была обычная халатность, а здесь непредвиденный и трагичный исход нового предприятия, — вот только от ощущения схожести все равно не избавиться. Беспечность. Пренебрежение человеческими жизнями. Самонадеянность.

— Но кто-то все-таки пытался, — неожиданно замечает Лурдес.

Мы оба непонимающе таращимся на нее.

— Аварийный радиобуй, — тщательно проговаривает она каждое слово. — Помните? Ведь если корабль не терпел бедствие, кто-то должен был сбросить его вручную, верно?

— Она права, — чуть ли ни потрясенно отзывается через мгновение Нис. — Если все системы лайнера отключили намеренно, то условий для автоматического сброса буя не возникало. И кто-то должен был его запустить.

— И этот «кто-то» должен был обладать соответствующим доступом, что подразумевает комсостав, — подхватывает Кейн. — Это мог быть капитан. Или первый помощник. Пилот. Возможно, начальник службы безопасности. — Он хмурится. — Но почему вместо этого он не попытался восстановить курс и включить электропитание? — Механик качает головой. — Бессмыслица какая-то.

— И так ей и останется, — сухо произносит Воллер позади нас.

Лурдес вздрагивает от неожиданности.

— Хватит! — отрезает Кейн, разворачиваясь к пилоту. Тот издает хриплый смешок:

— А, ну конечно, ты все защищаешь ее.

— Не нужна мне никакая защита, — набрасываюсь я на Воллера. — Я здесь…

— Знаю-знаю, ты здесь капитан. Ответственная за все. А тебе самой не приходило в голову, что ты занимаешь этот пост не по праву? Как-никак даже вот наш святой, — он размашисто тычет пальцем, едва не попадая Кейну в глаз, — не уверен, что уходить сейчас было бы правильно.

Я застываю, машинально уставившись на механика.

Тот лишь отводит взгляд.

Меня пронзает боль, словно от ожога о неостывший двигатель, но я тут же отшвыриваю ее, заставив себя сосредоточиться на неотложном вопросе.

— Я думаю о нашей безопасности. — Придвигаюсь к Воллеру, прижимая его к стене в тесном камбузе. — Вот тебе вопрос. Думаешь, теплое местечко останется за тобой после того, как ты добудешь доказательства, что кто-то из команды «Сити-Футуры» прикончил всех на борту «Авроры»? А ты не забыл, что «Верукс» купил «Сити-Футуру»? Теперь они одно и то же. Думаешь, «Верукс» погладит тебя по головке и выплатит солидную премию за такую новость и ее последствия?

В особенности если вспомнить про «Зенит», нового конкурента «Верукса», буквально дышащего им в коллективный затылок. Раньше «Верукс» подкапывался под «Сити-Футуру». А сейчас «Зенит» точит зубы на «Верукс». В этом мире, где корпорации пожирают корпорации, всегда кто-нибудь да объявится.

— Мы не знаем, что именно так и было. Мы вообще ничего не знаем, — с нажимом отвечает Воллер. — А вдруг полное отключение как раз и являлось самым безопасным решением? Кто-то же выпустил буй, надеясь на помощь. Возможно, у того, кто был на «Авроре» за главного, попросту не оставалось другого выхода.

Закатив глаза, я отступаю от пилота. Ну конечно.

— Я имею в виду, — вдохновенно продолжает он, — что капитан, как пить дать, обосралась, и первому помощнику пришлось…

— Тебе-то откуда знать? — огрызаюсь я, запальчиво выступая в защиту Линден Джерард.

Кейн вздыхает, устало потирая ладонью лицо.

— Клэр права, — произносит он затем. — Как бы ни хотелось мне донести наше открытие до «Верукса», чтобы родные пассажиров и команды наконец обрели хоть какое-то успокоение, не думаю, что у нас что-нибудь получится. Скандал такого масштаба «Верукс», скорее всего, попытается замять.

— Они не посмеют! — ахает Лурдес.

Я не в силах сдержать распирающий меня смех.

— Еще как посмеют! Опыт у них имеется.

Ни в одном из разборов трагедии на Феррисе воздушные фильтры не упоминались, не говоря уж о затягивании «Веруксом» поставки новых. Репортажи фокусировались на моем спасении и героической борьбе «медицинской команды» за жизни обитателей станции, пока вирус не взял верх.

Что же касается самой колонии, все модули сожгли управляемым взрывом. В целях «безопасности». Огненная стерилизация подразумевала и тела погибших. Мама так никогда и не вернулась с Марса. У нее даже нет могилы, которую я могла бы посещать. Где могла бы посмотреть на ее имя, оставить цветы. Отец, которого я едва помню, покоится на кладбище на Земле в одиночестве, с пустым надгробием рядом. Это место предназначалось для мамы.

Кейн кивает:

— «Веруксу» ни к чему огромные траты, в которые выльется эта история. И уж точно негативная реакция общественности. Конечно же, они не совсем «Сити-Футура», но слияние все-таки подразумевает их тесную связь. И если мы попытаемся предать свое открытие гласности, «Верукс» просто уволит нас и потом заявит, будто мы озлоблены на них и своей ложью об «Авроре» хотим навлечь на корпорацию неприятности. — Он умолкает, явно охваченный противоречивыми чувствами. Я знаю, что он думает о дочери. — Я не могу себе этого позволить.

— Но у нас есть доказательство? — Воллер указывав на «Скорость» и «Грацию». — И было бы больше, если бы Клэр не…

Он делает ударение на моем имени, подчеркивая, что не называет меня капитаном, и я раздраженно перебиваю его:

— От количества доказательств ничего не изменится! Именно это я и пытаюсь донести до тебя. Ну кто нас услышит через вой сотни адвокатов «Верукса»?

Впрочем, мое личное отношение к данной теме непростое. Ведь та самая завеса корпоративной секретности и юридических ухищрений, что десятилетиями ограждала «Верукс», защищала и мое имя. Как единственная выжившая я вызывала у людей интерес, но, надо полагать, куда более их заинтересовала бы подлинная причина катастрофы на Феррисе. Просроченные воздушные фильтры, да. Но еще и обитатель станции, нарушивший карантин и тем самым неумышленно вызвавший гибель семидесяти трех мужчин, женщин и детей.

Так что да, «Верукс» оберегал меня, кормил, предоставлял крышу над головой — вместе с другими детьми, лишившимися родителей вследствие различных операций или решений корпорации. Только все эти другие дети были невинными, а я — нет.

Я — грязный интимный секретик «Верукса». Возможно, не единственный.

— Погодите, так значит, мы собираемся просто бросить здесь всех этих людей? — внезапно спрашивает Лурдес, все это время предававшаяся у нас за спинами созерцанию скульптур. Судя по прерывающемуся голосу, она вот-вот снова ударится в слезы. — И мы не расскажем их родным, что они нашлись?

Черт.

— А если вы думаете, что «Верукс» попытается скрыть произошедшее, то они никогда не вернутся домой. Так и будут вечно плавать в космосе. — Ее голос становится звонче. — Их семьи никогда не узнают, что случилось, и никогда не найдут покоя, и…

— Да кто же знает, как именно все обернется, — мягко говорит Кейн и за плечи разворачивает девушку лицом к нам. — Это было лишь предположение, Лурдес.

Моя решимость несколько охладилась, и я предлагаю:

— Мы могли бы упомянуть в отчете, что поймали сигнал аварийного буя, но у нас не было времени проверить его.

— Прекрасная идея, кэп, — фыркает Воллер. — И уж конечно же, никто не свяжет это с тем, что мы отстали от графика больше чем на двести часов.

Тут уж остатки моего терпения иссякают:

— А ты что, хочешь отправиться прямиком в их сраную контору и передать все, что им нужно для…

— Да, черт побери! Ну и что с того, что нас уволят? Наоборот, это придаст достоверности нашему рассказу! — Помолчав, он добавляет: — А тебя, кстати, в любом случае вышвырнут, так что можешь не волноваться.

Мне стоит определенных усилий, чтобы не огрызнуться на его колкость.

— А если они не удовлетворят нашу заявку на находку, ну и что с того? Скульптуры и остальной наш улов, — тут Воллер награждает меня укоризненным взглядом, словно мой приказ не обкрадывать мертвых был лишь нелепым проявлением напыщенного и устаревшего представления, вроде рукопожатия или чтения газет, — можно будет загнать коллекционерам. Блин, да наверняка те же кореша Ниса с Форума отвалят огромные бабки за все, имеющее отношение к «Авроре»!

И в чем-то он прав. Я ведь и сама подумывала отвинтить парочку золотых смесителей. Вот только меня мутит от одной лишь мысли подбирать и выставлять на продажу личные вещи — любимое платье, часы, тот же украшенный бриллиантами поводок. Все эти вещи кому-то принадлежали. Для кого-то что-то значили. И забирать их у человека — неважно, буквально или в переносном смысле, — и продавать в качестве сувениров одержимым трагедиями коллекционерам, это как-то… непристойно.

Судя по новостям, вещи с Ферриса время от времени всплывают — на частных аукционах, при облавах на коллекционеров незаконных предметов. Большинство «реликвий» — всего лишь подделки. Или же изготовленные для станции материальные средства — например, комбинезоны с вышитым названием колонии и личным именем под ним, — которые нам так и не успели доставить.

Однако порой встречается и кое-что настоящее. Очевидно, спасательная команда не брезговала подбирать сувениры, пока меня искали. В основном всякие мелочи, но они уходят за хорошие деньги. Аккуратно сложенная пара потертых носков с вышитым на резинке названием станции. Пластиковая миска из модуля-столовой «с остатками последней трапезы». Очки, которые я опознала как принадлежавшие одной из коллег матери, доктора Торо, из страха потерять зрение до последнего отказывавшейся от коррекционной операции и имплантов. Золотой медальон, что преследовал меня годами, потому что я смутно припоминаю похожий на маминой шее. Мне так и не удалось выяснить, принадлежал ли он действительно ей. На немногих оставшихся у меня ее фотографиях — так же как и отцовских — можно различить лишь тонкую цепочку на шее или выглядывающую из-под одежды часть медальона, но четкого снимка самого украшения у меня нет.

После моей эвакуации с Ферриса специалисты «Верукса», в этих своих белых комбинезонах биозащиты, несколько раз пытались отнять у меня одеяло — то самое, на котором мама вышила мое имя и номер модуля, — якобы для проведения санобработки. Я неизменно отказывала им и брала его с собой на дезинфекцию. И теперь то и дело задумываюсь: уступи я им хоть раз, не увидела бы впоследствии одеяло в новостях? В чей-нибудь коллекции.

— Нет, — сухо отвечаю я Воллеру.

— Ты просто отвратителен! — шипит Лурдес.

— Нет, дорогуша, просто я — прагматик, — ухмыляется пилот и нагло подмигивает. — Такие, как я, выживут где угодно.

— Как тараканы, — бормочет Кейн.

— Да, блин, и тем горжусь, — отрезает Воллер. — Слушайте, хотите сбежать и спрятаться — воля ваша, вот только…

— Мы вовсе не собираемся прятаться, — цежу я. — Но иногда нужно соображать…

— Другими словами, бояться. А в нашем случае еще и оставаться ни с чем, — парирует пилот.

Из-за столпотворения на камбузе становится жарко, и держать себя в руках мне все труднее.

— Воллер, черт возьми, включи хоть раз свой мозг, вместо того чтобы…

— Давайте-ка все успокоимся, — вскинув руки, вмешивается Кейн.

Мы с Воллером сверлим его злобными взглядами.

— Кстати, можно было бы сделать и по-другому, — внезапно раздается в интеркоме тихий голос Ниса. После некоторой паузы он продолжает: — Согласно Форуму, есть такая штука, называется «Версальский режим».

— Это что еще за хрень? — клацает пилот, в кои-то веки озвучивая мои мысли.

— Тогда это было совершенно секретно и потому не фигурировало в рекламных материалах и на опубликованных схемах, однако некоторым знаменитостям из пассажиров перед стартом рассказали о дополнительной услуге, чтобы лишний раз заверить в безопасности на борту. Вроде комнаты безопасности, на них еще была мода в конце двадцатого — в начале двадцать первого века, — слышали про такое?

Мы с Кейном непонимающе переглядываемся, Воллер раздраженно качает головой.

Системщик досадливо крякает в ответ на наше невежество и продолжает:

— Ладно, не важно. Важно то, что носовая секция Платинового уровня оснащена затворами. И вместе с мостиком ее можно изолировать от остальных. Что-то вроде автономного спасательного бота внутри корабля. Секция оборудована независимой системой фильтрации воздуха, гравитационным генератором, запасом продовольствия, воды и всего необходимого. Конечно же, для функционирования необходимы действующие главные двигатели, но…

— И зачем это было нужно? — удивляюсь я. Как-никак на дублирование систем подобным образом требуются огромные ресурсы.

— Версаль, — внезапно произносит Кейн, хмурясь. — Французская революция. «Ешь богатых!»

— Именно, — поддакивает Нис.

— Можно поподробнее? — недовольно бросаю я. История Земли — отнюдь не мой конек.

— Это отсылка к войне четырех- или пятивековой давности. Имущие против неимущих, — поясняет механик. — Упомянутый Нисом «режим» подразумевал дополнительную защиту для богатых на случай чрезвычайных обстоятельств.

Я недоверчиво смотрю на него.

— Другими словами, если откажет основная система очистки воздуха — «удачи всем, кто не мультимиллиардер, а мы тем временем замуруемся с собственным воздухом»?

— Говоря конкретнее, мера была предусмотрена на случай, если менее удачливые на борту решат воспользоваться уединенным положением и восстать, — поясняет Нис. — Все-таки год — срок немалый. И при такой изоляции общественный строй может быстро и вмениться. Но в целом да, ты верно поняла.

— Это отвратительно! — негодую я.

Воллер смеется.

— Не, это просто охрененно! Прислуге надоедает убирать собачье дерьмо, и она устраивает забастовку — ну и что с ними поделаешь? В карцер, если таковой вообще есть, все не поместятся. С корабля их не вышвырнешь, домой не отправишь. На протяжении целого года. Они могут жить как короли с королевами, и их гораздо больше, чем платиновых перцев. — Он, кажется, в восторге.

— Тогда почему они не воспользовались этой «версальской штукой», а сошли с курса? — допытываюсь я.

Внимание пилота переключается на меня, и он принимает насмешливую позу мыслителя: рука подпирает подбородок, взгляд глубокомысленно устремлен к потолку.

— Интересно, что именно ты задала этот вопрос. Потому что мы попросту не знаем. Хм-м… Вот только почему? Почему же мы ни хрена не знаем? Да потому что кое-кто…

Я бросаюсь на Воллера и толкаю его, так что его голова с глухим стуком бьется о стенку.

— Да ты уймешься со своим «черным ящиком» или нет? — цежу я.

— Клэр. — Кейн обхватывает меня за талию и оттаскивает назад. Меня немедленно обуревает порыв устроить общую свалку, однако мне вовремя удается его подавить. Боевой задор сменяется стыдом.

— Я спокойна. — мгновение спустя выдавливаю я и уворачиваюсь из успокаивающих объятий механика.

— У нас все равно нет кода, — рассуждает вслух Нис. — Он известен только «Сити-Футуре»… точнее, теперь «Веруксу».

Картинно скривившись от боли, Воллер потирает затылок. Я знаю, что он ломает комедию, и все равно меня продолжает захлестывать стыд — словно разделась перед всеми догола. Я потеряла контроль над собой. Такого со мной никогда еще не случалось. Впрочем, сегодня впервые за двадцать с лишним лет я увидела мертвую маму. Точнее, думала, что увидела.

«Не пригодна для командного состава». Штамп в моем досье. Клеймо.

Возможно, они были правы.

— Нис, ты бы перешел к делу, пока кэп меня не прибила. — Смотрит Воллер, однако, на меня — смотрит и ухмыляется, довольный, что спровоцировал вспышку. Потому что он козел. Впрочем, он может быть козлом, который говорит дело. Сама я уже ничего не понимаю.

Зажмуриваюсь и с силой растираю виски от боли, разбухающей где-то в центре головы.

— Думаю, мы вполне могли бы это сделать, — тараторит системщик возбужденно. — Очистить Платиновый уровень и капитанский мостик от… прежних обитателей. Запустить диагностику систем спасательного бота. Проверить корабль на предмет известных биологических загрязнителей, просто на всякий случай. Воздух и воду, естественно. Хотя я не заметил каких-либо признаков эпидемии или чего-то подобного — рвоты, симптомов болезней и так далее. — Он так и продолжает разговаривать сам с собой. — Ну и, разумеется, нужно убедиться, что главные двигатели все еще обладают достаточным запасом…

— Нис. — Даже Кейн явно теряет терпение. — Да о чем ты говоришь-то?

— О! — словно бы приходит в себя системщик. — Я имею в виду, мы могли бы изолироваться. В «Версальском режиме». И привести «Аврору» обратно сами.

## 11

Когда ты единственная живая среди мертвецов, тишина становится иной. Обволакивающей, тяжелой. Проснувшись в медицинском модуле на Феррисе — в то последнее утро, когда еще оставалась надежда, я лежала взмокшая после жара и ошалевшая от звона в ухе, который впредь станет моим неизменным спутником, — я заметила разницу сразу же. Хрипы затрудненного дыхания матери пропали. Пропали голоса и шаги в коридоре. И никаких приступов надрывного кашля — ни поблизости, ни в отдалении, — что беспрерывно оглашали станцию многие недели.

Только тяжелая, неестественная тишина, нарушить которую, казалось, не в силах было ничто — ни мои рыдания, ни неуверенные шаги по переходам между модулями, ни мольбы отозваться.

Только через несколько дней до меня стали доноситься тихие отрывистые звуки. Один-единственный шажок в темноте, из блоков и переходов, где остались одни трупы. Шуршание ткани о кожу при движении. Нестройный шепот, едва пробивающийся сквозь завывание системы фильтрации воздуха. Раздающееся снова и снова мое имя. «Клэр. Клэр. Клэр». Хихиканье Бекки, зовущей играть.

И мама, втолковывающая мне, что нужно сделать для спасения, хотя ее неподвижное опустошенное тело лежало и медленно разлагалось на полу медицинского модуля.

Я была в одиночестве — только не совсем полном.

В моем досье приводится официальный диагноз, поставленный после спасения: чрезвычайно тяжелая форма посттравматического стрессового расстройства, осложненного слуховыми и зрительными галлюцинациями.

Только я знаю, что медицинское заключение было неправильным. И остается неправильным. Ведь я была там. И мне лучше знать, что я слышала и видела.

И потому от одной лишь мысли о добровольном участии в подобном испытании у меня отнимается язык, а по спине пробегает холодок, хотя на камбузе из-за нашего сборища уже установилась настоящая жара.

— Да на это уйдет несколько месяцев! — возражает Воллер.

— Оставлять их не хочется, но и заточить себя в могиле с ними тоже, — дрожащим голосом протестует и Лурдес.

— Не понимаю, чем это отличается от полета на ЛИНА. Или даже от нынешнего нашего положения, — настаивает Нис. — Мы точно так же будем герметично изолированы.

Лурдес заметно содрогается. И с полным на то основанием. На Феррисе двери никого не спасли. И, подозреваю я, герметичные затворы на «Авроре» вряд ли что изменят.

— Нет, — сухо произносит Кейн, поджимая губы. — Такой вариант неприемлем. Нам до сих пор неизвестно, что произошло с людьми, а несколько месяцев в одиночестве, запертыми внутри…

У меня и вовсе перехватывает дыхание, и я отворачиваюсь от них и сгибаюсь в приступе кашля, пытаясь глотнуть воздуха.

— Клэр? — беспокоится Кейн. Он берет меня за плечо — и я разрываюсь между порывом погрузиться в успокоение и желанием отпрянуть, чтобы доказать, что никакого утешения мне не нужно. В итоге не делаю ни того, ни другого, так и стою с его рукой на плече.

— Ты как? Извини, я не подумал, — тихо добавляет механик, явно огорченный.

Я мотаю головой, поскольку махнуть рукой сейчас не способна.

— …в порядке…

— Да что ты перед ней-то извиняешься? — возмущается Воллер. — Ведь жизни ты ломаешь нам!

Кейн поворачивается к нему, убирая руку с моего плеча, и я сразу же ощущаю утрату, будто меня лишили чего-то жизненно важного.

— Чересчур драматично, тебе не кажется? — иронично спрашивает механик у Воллера. — Даже для тебя.

— Это я-то драматичный? — фыркает пилот. — Брось, это не я планировал покончить с собой, уплыв в…

— Заткнись! — визжит Лурдес, затыкая себе уши. — Это невыносимо!

Сквозь шум их перебранки до меня доносится бубнеж Ниса по интеркому, в котором, естественно, не разобрать ни слова. Во мне вспыхивает гнев, и я поворачиваюсь к троице.

— Всем заткнуться!

Они ошалело смолкают, но долго тишина не продержится, можно не сомневаться, и я набрасываюсь на системщика.

— Что ты там говоришь, Нис?

— Э-э… А, я говорю — а что, если не несколько месяцев? А лишь несколько дней?

Мурашки снова затевают миграцию по моей коже.

— Да ну, — отмахивается Воллер. — Мы и так уже в девяноста с чем-то часах от К147, а это само по себе у черта на рогах. Что нам это даст?

Его вопрос замыкает цепь у меня в мозгу, и я медленно выдавливаю:

— Комсеть.

— Именно, — довольно отзывается системщик.

— Да что ты несешь? — рявкает пилот.

— Нам вовсе не обязательно возвращаться на Землю, — складываю я два и два. — Вполне достаточно привести «Аврору» обратно в известный космос. Обратно к комсети. Оттуда отправим сообщение — выйдем в прямой эфир с капитанского мостика лайнера, что невозможно подделать, в особенности с идентификаторами «Авроры»…

— Загрузим на Форум, в ленты новостей, — ликующе подхватывает Нис.

— Мы будем находиться буквально внутри самого доказательства, — продолжаю я. — И это наше доказательство заявки каждый сможет услышать и увидеть. А если кому-то захочется тащиться в такую даль, то он сможет увидеть «Аврору» и своими глазами. Загадка решена. Космолайнер найден. Скрыть уже не получится.

— А какой дурак станет наказывать героев, которые нашли и вернули «Аврору» в безопасное место? — продолжает Воллер и ухмыляется, отчего его заостренное лицо кажется еще хитрее. Однако его восторг, несомненно, искренен. — Да-да, живо гоните им награду! Раскошеливайтесь на проценты по заявке! Они ж притащили назад целый чертов корабль! — он завершает тираду ликующим воплем и для выразительности хлопает по стене.

— И они все-таки вернутся домой, — добавляет Лурдес, с облегчением кивая. Пальцы ее наконец-то оставляют в покое капсулу со свитком на шее.

Только это и вызывает у меня слабую улыбку. Потому что остальная часть замысла, согласно которому мы на несколько дней изолируемся внутри «Авроры»… Сердце заходится, явно вознамерившись пробить мне грудную клетку.

Кейн прочищает горло:

— Могу я с тобой поговорить об этом? Наедине.

Нет. Потому что я наперед знаю, что он собирается сказать. И потому обращаюсь к Лурдес:

— Возникнут ли проблемы с подключением «Авроры» к модернизированной комсети?

Проблема в том, что нам придется иметь дело с устаревшей техникой. Когда лайнер отправился в круиз, комсеть еще пребывала в младенческой стадии, была гораздо меньше и проще.

— Я… Не думаю, — отвечает девушка. И снова кивает, на этот раз с уверенным видом. — Я смогу это сделать.

— А ты знаешь, как ее пилотировать? — спрашиваю я у Воллера.

— Детка, я могу пилотировать все, у чего есть крылья, — хвастливо отвечает тот.

— Неужели придется напоминать, что у «Авроры» нет крыльев? — вздыхаю я.

— Да это такое выражение, босс. Смогу, без проблем!

Я не удерживаюсь и закатываю глаза. Теперь, когда мы делаем то, чего так хочется Воллеру, я становлюсь «боссом».

— Я тоже могу принять участие. — подключается Нис. — Основное управление везде одинаковое. Но операционная система «Авроры» постарее и малость посложнее нашей Шенандоа 15.7. Вроде где-то у меня есть ее описание… — Он умолкает, наверняка уже принявшись за раскопки в своей базе данных.

— Прекрасно, — сдержанно констатирую я. Все по-деловому и профессионально. Только с таким подходом я и смогу выдержать — полностью сосредоточившись на работе. — Также я считаю, что нам не следует есть и пить запасы на борту лайнера, мало ли что. Вдруг вода…

— Слишком рискованно, — перебивает Кейн, обходит Лурдес и встает прямо передо мной. Взгляд его, однако, выражает посыл более определенно: «слишком рискованно для тебя». Не исключено, что он прав. Как-никак ему знакомо содержание моего досье.

«Клэр. Клэр. Клэр». Снова меня зовут голоса.

Я до сих пор иногда просыпаюсь посреди ночи, слыша их, слыша смех Бекки. Мне неизменно требуется какое-то время для осознания, что это лишь кошмар. Что только кошмаром это и должно быть.

Но сейчас ничто не заставит меня передумать.

— А теперь внимание. — Сосредотачиваю внимание на Воллере и Лурдес, потому что на Кейна смотреть выше моих сил. — Я не собираюсь приказывать вам делать это. Нис, слышишь?

— Так точно, — рассеянно отзывается он.

— Если возникнет необходимость, распределимся на ЛИНА и «Авроре». Кейн и Лурдес, вы можете оставаться здесь и следовать за нами.

— Но ты пойдешь на «Авроре», — произносит механик.

— Да. На ней.

— Ты знаешь, что я в деле, — без всякой надобности заявляет пилот.

— Нис? — спрашиваю я, и Воллер фыркает.

— Ты смеешься, что ли? Да такое раз в жизни выпадает! — негодует системщик. — Находиться на космолайнере, сохранившемся за все эти годы точно в таком же состоянии, как во время… того, что произошло!

— Я пойду с вами, — тихо произносит Лурдес. — Не хочу оставаться здесь одна. — Она, извиняясь, смотрит на Кейна. — Прости, Беренс.

Тот сдержанно пожимает плечами.

Я заставляю себя встретиться с ним взглядом, задавая молчаливый вопрос.

Он вздыхает, и я понимаю, что победила. Если, конечно, высадку на «Летучий голландец» и полет на нем можно считать победой.

— Итак, вопрос решен, — отчеканиваю я. — Лурдес, обсуди с Нисом, что тебе понадобится для связи с комсетью. Возможно, кое-какие устройства придется снять с ЛИНА.

Девушка кивает, протискивается мимо пилота в коридор и спешит к Нису.

— Воллер, готовься на выход. Если диагностика покажет что-то ненормальное, все отменяется. А мы с Кейном поможем с… остальной подготовкой. — Заодно и проследим, чтобы энтузиазм пилота не сподвиг его на «заимствование» чужой собственности.

Он отдает честь и с ленцой направляется в свою каюту, оставляя меня наедине с Кейном.

Воздух на камбузе немедленно сгущается от напряжения, и меня так и подмывает удрать. Однако я выпрямляюсь и расправляю плечи. Что ж, поговорим, если ему так хочется.

Какое-то время Кейн лишь буравит меня взглядом. Затем начинает:

— Они не знают. Им не понять. — Поигрывая желваками, он недоверчиво качает головой. — Но я-то знаю — и все равно не врубаюсь, чем ты только думаешь? Ну зачем тебе это? — Механик в сердцах всплескивает руками. — По-моему, ситуацию с большим количеством психологических триггеров для тебя и вообразить невозможно. — Он подступает ближе. — Месяц. Ты была целый месяц заперта в темноте и одиночестве, не считая мертвецов и галлю…

— Знаю! — огрызаюсь я. — Я же была там. Забыл?

— А ты? — парирует Кейн. Вдруг глаза его слегка расширяются. — Погоди. Так это из-за того, что произошло? Ты пытаешься наказать себя за…

— Нет! — Хотя и не совсем. Как ему объяснить, что я всегда знала, что однажды мне воздастся? Что есть разница между самонаказанием и отсроченным наказанием.

— Тогда чем ты думаешь? — повторяет он.

— Просто у меня нет выбора. Я хочу будущего, которого в данный момент для меня не существует. Того, что я когда-то выбрала, будущего прямо вот здесь. — Я взмахиваю рукой, словно бы обводя весь окружающий космос. — Я хочу собственную транспортную компанию. Чтобы впервые в своей жизни чем-то владеть и заведовать, пускай даже мне и страшновато. Хочу, чтобы Воллер спустил свою долю на дорогой скотч и рыженьких. Чтобы Лурдес пожертвовала своей церкви на строительство нового храма, о чем она без устали повторяет.

Брови Кейна удивленно ползут вверх. Да, я слушаю, даже если не реагирую.

— Хочу, чтобы Нис смог купить себе… — Тут я осекаюсь. — Чего он там хочет купить.

Губы механика невольно дергаются в улыбке.

— И я хочу, чтобы у тебя появилось время для дочери. Чтобы ты виделся с ней чаще, чем раз в полтора года на пару недель. — Голос у меня дрожит, и я тут же отвожу взгляд из страха выдать лишнее. — И если ради всего этого мне придется пройти через ад, так тому и быть.

Все равно я годами ждала ада, нисколько не сомневаясь, что он придет.

— Клэр, — мягко произносит он.

— И да, может, отчасти я и хочу загладить вину. — Скрещиваю руки на груди, упираясь взглядом в глубокую царапину на полу. — У моей матери нет могилы на Земле, потому что «Верукс» уничтожил все модули Ферриса. Мне негде навестить ее, негде положить цветы.

Или попросить прощения.

— «Сити-Футура» несет ответственность за всех этих людей — неважно, погибли они в результате несчастного случая или умысла, — запальчиво продолжаю я. — Их семьи имеют право на ответы, имеют право получить своих родных. Не только богатых знаменитостей, но и членов экипажа. Нельзя их бросить только потому, что «Beруксу» так удобнее. Они всего лишь вырезали имена пропавших на еще одном сраном мраморном монументе, за которым ничего не стоит!

Памятник Феррису расположен в чикагском Грант-парке — точнее, в том, что от него осталось. Я видела фотографии. Мемориал «Авроры» установлен в десятую годовщину потери связи с лайнером в калифорнийском кампусе «Верукса» — дань уважения «пропавшим без вести первопроходцам».

Наконец я умолкаю, и воцаряется тишина. И меня тут же охватывает страх, что я выболтала слишком много. Сдала линии обороны, которые выстраивала не один год.

Меня заливает краска, начинает жечь глаза, и я поднимаю голову к потолку, молясь про себя, чтобы навернувшаяся влага поскорее просохла. Меньше всего мне хочется увидеть жалость на лице Кейна.

— Кроме того, это всего на три дня, — добавляю я, изо всех сил стараясь придать голосу бодрости. — Не так уж и скверно.

Даже не знаю, кого в данный момент пытаюсь убедить. Нужно было держать язык за зубами, черт побери!

И вдруг я ощущаю на плече руку, которая осторожно разворачивает меня лицом к мужчине.

— Ты либо храбрейшая женщина из всех, кого я встречал, либо самая безумная, — говорит он.

А потом его руки обвиваются вокруг меня и привлекают к себе.

Я знаю, что нужно вырваться, но в этот момент слабость сильнее решимости. И мои руки словно сами по себе обнимают Кейна, вцепляясь в футболку у него на спине.

Обнимать и находиться в объятиях впервые за долгое время вовсе не так страшно, как мне представлялось. Уж точно не как стоять на цыпочках на краю чернеющей бездны и вглядываться вниз.

Напротив, я испытываю облегчение, как будто сбросила тяжкую ношу.

— А почему не обе вместе? Наверно, все-таки обе, — говорю я, уткнувшись Кейну в ключицу. От него пахнет теплой хлопковой тканью, успокаивающе знакомым металлическим привкусом воды ЛИНА и мылом.

— Наверно, да, — смеется он.

Не отпуская меня, Кейн отступает на шаг и за подбородок приподнимает мне голову. Хмурится на дорожки слез на щеках и ласково вытирает их ладонью.

Мой взгляд падает на его рот, и, прежде чем успеваю остановиться, даже понять, что происходит — поднимаюсь на цыпочках и припадаю своими губами к его.

Кейн хмыкает от удивления и отстраняется. Сантиметров на пять, но этого уже достаточно.

— Клэр, — мягко начинает он.

Меня охватывает шок от собственного поведения, и мгновение спустя я уже объята пламенем полнейшего унижения. Что я себе вообразила? Что я творю?

Отшатываюсь от Кейна и отчаянно пытаюсь подыскать слова — хоть какие-нибудь, лишь бы этот эпизод поскорее остался позади.

— Я… э-э, рада, что мы… одинаково смотрим на предстоящую операцию. Дай знать, если у тебя и Воллера возникнут вопросы по подготовке.

— Клэр, подожди… — обеспокоенно хмурится он.

— Увидимся позже. — Я протискиваюсь мимо механика в коридор, прочь от него. Краска у меня на щеках пульсирует в унисон с сердцем. Да что же со мной такое?

Разумеется, этим вопросом я задаюсь отнюдь не в первый раз. И, боюсь, не в последний.

## 12

Вторая вылазка на «Аврору», несмотря на всю жуть, казалось бы, должна быть легче, хотя бы потому, что уже знаешь, чего ожидать. Скопище мертвецов подобно гигантской и абсурдной подвесной игрушке для младенцев по-прежнему плавает в атриуме. Смазанное послание кровью абсолютно такое же — и я ожидаю, что надпись на Платиновом уровне так и останется неразборчивой, — в то время как новых, насколько могу судить, не появилось.

Единственное отличие заключается в следах нашего предыдущего визита: над постаментами на концах винтовой лестницы, где мы сняли скульптуры, облачками мелкого конфетти плавают щепки и труха из замазки.

И все же тягостное чувство ужаса не только не ослабло, а даже наоборот, обострилось. Гнетущая стесненность в груди теперь ощущается как врезавшийся в грудину каблуком тяжелый ботинок. А окружающая тишина воспринимается какой-то выжидательной, словно мы исполнители перед невидимой, но от этого не менее любопытной и нетерпеливой публикой. Я буквально чувствую кожей, как за нами наблюдают. В голове свинцовая тяжесть, будто ее зажали в тиски.

Клэр, все это только в твоей голове, говорю я себе. Стресс и кошмарные воспоминания. И больше ничего. Немедленно возьми себя в руки!

Ситуация отчасти усугубляется и тем, что позади меня Кейн и Воллер, замыкающий нашу процессию. Механик пока не произнес ни слова, но у него явно что-то на уме.

Когда мы добираемся до спиральной лестницы, пилот обгоняет нас и начинает подниматься с внешней стороны перил, как и в первый раз.

— Повторяю, проверь качество воздуха и исправность двигателей. И попробуй отыскать вахтенный журнал, — втолковываю я ему по открытому каналу связи. Если воздух загрязнен или двигатели не удастся запустить — игре конец. А в журнале, если таковой обнаружится, может содержаться важная информация о произошедшем. — После этого берешься за системы изоляции секции. Только предупреди меня, когда приступишь.

— Всё ясно, кэп.

— Если получится включить свет, вообще будет прекрасно.

Воллер поднимает руку — то ли подтверждая прием, то ли прощаясь — и, цепляясь за стену, исчезает за углом коридора, ведущего на Платиновый уровень.

— Беренс, ты с ним, — говорю я и тоже начинаю подъем. — Я хочу выслушать твое мнение о двигателях, прежде чем мы на что-то решимся.

Голос у меня спокойный и уверенный, как и подобает капитану, отдающему распоряжения подчиненным. Ничего необычного. Конечно же, избегать Кейна совсем было бы проще, однако сейчас это невозможно.

И уж точно будет невозможно, если мы все-таки изолируемся в отсеке «Авроры». Тогда рутине настанет конец — о привычных обязанностях на какое-то время придется забыть. Фактически я уже не буду капитаном команды. И от одной лишь мысли о работе без столь привычной и удобной начальственной мантии, без непреложных границ и необходимой дистанции между мной и остальными я сразу же чувствую себя голой и беззащитной.

— Эй, я ведь слышу тебя, помнишь? — раздается в наушниках голос Воллера. — Не нужна мне никакая помощь с двигателями!

— Возражаю, кэп, — отзывается через мгновение и Кейн. — Для одного человека это чересчур.

Тут же замираю, вцепившись в перила.

— Чересчур для одного человека или чересчур для меня? — свирепо рявкаю я, прежде чем успеваю сдержаться. Несчастная Клэр, «ребенок № 1», настоящая героиня, но такая несчастная. — Я справлюсь, — цежу я сквозь стиснутые зубы, что звучит ой как убедительно.

На открытом канале воцаряется тишина.

— Ну вы, блин, даете. Мне даже неловко, — наконец хмыкает Воллер.

— Заткнись, Воллер! — шипит Лурдес с ЛИНА.

— Вдвоем искать быстрее и меньше вероятность что-то упустить, — невозмутимо объясняет Кейн, словно бы и не слыша реплик пилота и девушки. — Давай начнем с одного конца. Осмотрим левый борт, потом правый. А потом уж проверю двигатели, чтобы убедиться в их исправности.

«Мне не нужна нянька», — вертится у меня на языке, однако я вовремя сдерживаюсь. Просто не хочется, чтобы всплыли новые вопросы, и так достаточно. Воллеру, Лурдес и Нису о моем прошлом ничего не известно, предпочитаю, чтобы это так и оставалось.

— Ладно, договорились.

Не дожидаясь ответа, поднимаюсь на верхнюю площадку лестницы и направляюсь в левый коридор.

Первый люкс находится в самом его начале, и я цепляюсь за дверной проем.

— В носовой секции Платинового уровня двадцать четыре каюты класса люкс. Каждая оснащена зоной отдыха и личной ванной, — услужливо сообщает Нис. — Двенадцать по левому борту, где вы сейчас. Столько же по правому. После герметизации переборок попасть с одной стороны на другую можно будет только через коридор перед мостиком. Ах да, прямо напротив него располагается аварийный кубрик.

Мысленно восстанавливаю образ коридора Платинового уровня, однако никакой другой двери возле мостика что-то мне не вспоминается. Впрочем, тогда все мое внимание было сосредоточено на Линден Джерард и Кейдже Уоллесе.

— Списки пассажиров люксов остаются засекреченными с самой продажи билетов. Поэтому даже не знаю, что вам попадется, — мрачно добавляет системщик.

Он имеет в виду «кто». Может, номера окажутся пустыми и все их жильцы плавают в атриуме. Или где-то на нижних уровнях. А может, и нет. Однако без полной уверенности в этом инициировать «Версальский режим» нельзя. Вне зависимости от причины смерти, изоляция с разлагающимися телами несет риск заболеваний, не говоря уже о малоприятном соседстве.

Необходимо тщательно все осмотреть и переместить все находки, если таковые попадутся.

— Начинаю диагностику двигателей, — объявляет Воллер. Ему вторит уже знакомый низкий рокот, который становится все громче. Вибрация ощущается даже через перчатки скафандра. Спустя мгновение атриум снова заливает яркий свет, и в начале коридора тьма смягчается до сумерек.

Кейн нагоняет меня и цепляется за другую сторону проема. Затем дергает старомодную ручку двери, которая лишь немного опускается под нажимом.

— Заперто. У тебя ключ?

— Да. — Я нахожу в кармане на правой ноге отмычку и подношу к замку. На всякий случай спрашиваю Ниса: — Так ты уверен?

— Это универсальный ключ для Платинового уровня, — уверенно отзывается тот. — Такие были у обслуги, так что должен открывать все люксы. — Нис распечатал его по инструкции с Форума.

— Но это же… жуть какая-то. — Для начала, отмычка напечатана из ярко-зеленой перерабатываемой пластмассы, из которой мы по мере надобности изготавливаем зубные щетки и кружки. Далее, сама по себе вещица весьма приличных размеров — длиной сантиметров двенадцать — и странной формы: тонкий стержень с двумя плоскими выступами на конце.

Ключи такого типа мне ни разу не попадались Да и сама идея физического ключа давным-давно устарела, хотя кое-какие я и видела, в основном в сетевых музеях.

— За основу была взята штука под названием мастер-ключ, — продолжает лекцию Нис. — Старинная традиция в богатых домах. Каждая каюта снабжена индивидуальным замком и ключом, которые планировалось сменять после каждого круиза. Благодаря отказу от электронных замков хапнуть их было попросту невозможно. В общем, дополнительная мера безопасности. А универсальный ключ был только у обслуги и команды.

— Дороговато получается, — хмыкает Кейн и смотрит на меня, явно рассчитывая на большее, нежели просто согласие.

— Совершенно непрактично, дурацкая идея, — выпаливаю я, избегая его взгляда под предлогом возни с ключом.

— Согласно первым сериям «Данливи», на «Авроре» ключи указывали на статус, — не унимается системщик. — Их носили напоказ. Пассажиры Платинового уровня изготовляли у ювелиров на борту специальные украшения — длинные цепочки или пояса из драгоценных металлов. Кэтти и Опал еще спорили, что выбрать, а потом Опал обвинила Кэтти в краже ее замысла. Так заканчивается вторая серия.

— Входим в номер 124, — объявляю я и осторожно поворачиваю ключ — последнее, чего мне хочется, это сломать его в замке. Лишние задержки нам совершенно ни к чему. Ощущаю сопротивление и, поколебавшись, надавливаю посильнее. Что-то внутри механизма поддается, и раздается щелчок открываемого замка — гораздо громче, нежели я ожидала. Звук различается даже в шлеме сквозь мое дыхание.

— Воллер, со светом на уровне что-нибудь получается? — осведомляется Кейн.

— Я проверил. Освещение этой секции Платинового уровня является частью систем спасательного режима, — отвечает пилот. — А с ними придется подождать. Сначала воздух и двигатели, потом остальное. Так сказала кэп. — Он ухитряется звучать одновременно раздраженным, что его побеспокоили, и довольным, что может отказать Кейну.

— Понятно, — вздыхает тот.

Следовательно, мы вынуждены довольствоваться лишь подсветкой фонарей на шлемах.

Одной рукой держась за проем, другой нажимаю на ручку и толкаю дверь. Она беззвучно распахивается. За исключением узких дорожек от наших лучей, пространство внутри совершенно непроницаемо. Фонари выхватывают из тьмы два кресла и диван, обитые точно такой же кремовой кожей, что и в атриуме, полированный деревянный комод в дальнем левом углу, у окон-экранов от пола до потолка, в которых отражаются две яркие точки фонарей и наши смутные силуэты. Переборка справа, в половину высоты комнаты, разделяет зону отдыха и, судя по всему, спальню. В кругах света то и дело проплывают различные предметы, и каждый движется по собственной орбите. Подушки. Расческа. Разнообразные пузырьки и баночки с косметикой. Шарф. Сбившиеся в беспорядочные кучки туфли. Комок лоснящегося меха…

Я судорожно сглатываю. На борту была как минимум одна собака. Ведь нам попадался поводок.

Луч фонарика вплывающего в номер Кейна следует за комком. Механик цепляется за спинку привинченного кресла и через пару секунд разражается смехом.

— Клэр, да это парик!

Он касается парика, и тот послушно переворачивается, демонстрируя сеточку на изнанке.

Тоже пробираюсь внутрь и берусь за переборку. Меня охватывает облегчение. Как-никак пассажиры сами принимали решение отправиться в круиз, а вот у собачки никто не спрашивал.

— Хорошая собачка, — бормочу я, искренне надеясь, что участь несчастного животного оказалась хоть сколько-то менее ужасной. Придумать таковую, впрочем, мне не удается.

Кейн разворачивается ко мне. Под щитком его шлема я различаю улыбку, и на мгновение тугой узел у меня под ложечкой немного ослабевает.

Но затем его взгляд сосредотачивается на чем-то у меня за спиной, в глубине номера, и улыбка увядает.

— Кейн… Кейн? Что такое?

Я поворачиваю голову, но шлем блокирует обзор. Приходится развернуться всем телом, чтобы взглянуть в нужном направлении.

И от зрелища меня словно пронзает электрическим разрядом.

— О боже, — раздается в наушниках голос Ниса.

За переборкой, над огромной кроватью в спальной зоне, во тьме беззвучно парит девушка, совсем еще юная.

Из-под слегка колышущегося подола белого платья торчат ее тоненькие ножки, с беззащитными голыми ступнями. Плотно облегающий лиф платья и руки девушки обезображены беспорядочно нанесенными рубцами и порезами — до такой степени, что кожа и ткань практически превратились в полоски. Странно, но крови вокруг мало.

Ногти на пальцах ног посиневшие. Тонкие светлые волосы облачком парят вокруг головы, а открытые невидящие глаза выпучены и подернуты поволокой смерти и крошечными кристалликами льда. Одна рука прижата к горлу, пальцы просунуты под… что-то.

В лучах фонарей под корочкой льда на коже шеи отсвечивает золото, и я пытаюсь разглядеть, что же это такое. Оказывается, это ожерелье — точнее, цепочка, которая затем тянется к латунному светильнику над кроватью и обвивается вокруг его рожка. Потому тело и не плавает по комнате. Девушка повешена — то есть была бы, сохранись гравитация. А возле самого светильника на конце цепочки покачивается ключ — тяжелый, металлический, уже знакомой формы. Пальцы несчастной так и остаются прихваченными ювелирным изделием, будто в последнюю минуту она передумала — или же просто пыталась убедиться, что импровизированная петля выдержит.

Ох ты ж черт.

Я накрепко зажмуриваюсь, однако даже чернота за веками не способна стереть образ мертвой девушки. Вот у нее раскрывается рот в попытке заговорить, пальцы судорожно обхватывают горло от нехватки воздуха…

Нет. Ничего этого нет. Я немедленно открываю глаза, сосредотачиваясь на кремово-коричневых ромбиках ковра.

— Это Кэтти Данливи, — тихо произносит Нис. — Ее сестра, Опал, в атриуме.

Та самая Опал, с примотанным скотчем к руке ножом?

— Что… — хрипит Кейн и осекается. Прочищает горло и повторяет: — Что с ней случилось?

— Не знаю, — дрожащим голосом отзывается системщик. — Я…

— Она уже была мертва, — медленно произношу я, осененная догадкой. Поднимаю взгляд на труп, чтобы проверить версию. — Поэтому крови и нет. Ее искромсали после смерти. — После того, как она повесилась — или ее повесили. Сейчас, наверное, уже не определить.

Но измываться вот так, с ножом над мертвым телом? Подобное возможно только в ярости, безмерной и глубоко личной.

Неужто сестра ненавидела ее до такой степени?

Осматриваю лицо Кэтти, хотя понятия не имею, что хочу на нем отыскать. На этот раз, однако, мое внимание привлекают красные параллельные вертикальные линии, отпечатанные на коже над бровями и под нижними веками.

— Нис, ты это видишь? — спрашиваю я, прищуриваясь. Либо разрывы кровеносных сосудов, либо начало гниения. В зависимости от того, сколь долго после драмы сохранялись тепло и воздух в каюте. Вот только линии уж больно ровные…

— Что именно? — спрашивает системщик нервно. — Разрешение видеосигнала с твоей камеры не очень высокое, к тому же я, э-э… малость…

Ему не хочется рассматривать мертвое тело так близко, и я его не виню. Но, невзирая на уже известное нам — точнее, большей частью догадки, — мне все еще требуются ответы, что и как произошло на «Авроре».

Я отталкиваюсь от переборки, чтобы как следует разглядеть странные следы поближе. Увы, мне не удается ухватиться за край кровати, и в результате я врезаюсь в ноги девушки, неестественно твердые для человеческой плоти.

От столкновения замороженное тело кренится и чуть смещается, меня же под оболочкой скафандра невольно пробирает дрожь. Хватаюсь за тумбочку, и в результате оказываюсь почти лицом к лицу с Кэтти.

Вблизи рана на горле выглядит еще более жуткой. Цепочка напоминает проволоку, вдавленную в глину.

Но вот ее лицо… Линии на коже в действительности оказываются тонкими бороздами. Глаза покойницы открыты, потому точно сказать нельзя, но ранки, похоже, тянутся от бровей по векам и заканчиваются в нижней части глазниц.

— Думаю, ей пытались выцарапать глаза, — прихожу я к жуткому заключению. Господи, тоже сестра?

— Клэр, — произносит Кейн. — Посмотри на руку.

Я машинально смотрю на скрюченные пальцы Кэтти на горле, но затем замечаю, на что обратил внимание мой напарник: на другой руке, безмятежно вытянутой вдоль тела, наманикюренные ногти сломаны, а кончики пальцев окровавлены.

— Думаешь, она сделала это сама? — недоверчиво спрашиваю я. — С чего ей выцарапывать собственные глаза? — В особенности если она уже собиралась повеситься.

— Не знаю… — выдавливает Кейн.

— О, Кэтти, — сокрушенно протягивает Нис. — Она всегда была приятнее сестры.

От его грусти следующий этап нашей задачи воспринимается несколько менее ужасным. По крайней мере, кто-то из нас знал эту девушку — пускай даже по сериалу — и переживает именно за ее судьбу, а не просто скорбит о неизвестном умершем человеке.

Всячески избегая смотреть на Кэтти, осматриваю витки цепочки на рожке светильника и понимаю, что распутать такое практически невозможно. Чтобы так завязать, необходима была исключительная решимость. Или исключительное отчаяние.

Проще снять светильник со стены.

Отыскиваю крепежные винты и осторожно откручиваю отверткой, после чего отсоединяю светильник от проводов. Прежде чем вся скорбная конструкция отправится в плавание по каюте, хватаю один из латунных рожков со старинной лампочкой на конце. Разумеется, это не настоящая лампа накаливания, просто имитация — имитирующая, в свою очередь, язычок пламени. Дорогое и крайне неэкономное устройство скопировали только ради эксклюзивной обстановки, на которую готовы были раскошелиться некоторые пассажиры. Чтобы показать, что им это по карману.

Делаю глубокий вздох, отталкиваюсь от тумбочки и плыву к двери. Кэтти послушно тянется следом, эдаким непристойным воздушным шариком на ниточке.

Задерживаюсь перед дверью, не уверенная, что мы обе пройдем в проем, и тут тело Кэтти, эта твердая и неподатливая масса, врезается в меня. Я не вылетаю в коридор одним клубком с девушкой и этой цепочкой на ее шее только потому, что крепко держусь за дверной проем.

— Пометь номер, — говорю я Кейну сквозь стиснутые зубы, поскольку удержаться от крика мне стоит гораздо больших усилий, нежели я воображала.

Затем тащу Кэтти вниз, в атриум. По крайней мере там, за шлюзами, она будет со своей сестрой. Правда, сомневаюсь, что хоть одна из них обрадовалась бы этому.

Когда я возвращаюсь, на двери уже красуются два креста из красного скотча, которым мы помечаем на радиомаяках потенциальные проблемные участки.

Кейн с ключом на изготовку ожидает меня у соседнего номера, и я вопросительно смотрю на него.

— Почему два?

— Чтобы знать, что помещение осмотрено и было… занято, — кривится он.

Две следующие каюты оказываются пустыми. Мы тщательно осматриваем их, заглядывая даже в душ и гардеробные.

В третьей, однако, обыска не требуется. На кровати покоятся пожилой мужчина с седеющей бородой и значительно более молодая женщина с разметанными блестящими темными волосами. Выглядит пара так безмятежно, что поначалу даже не обращаешь внимания, что на самом деле они парят в десятке сантиметров над матрасом. И что их запястья привязаны к ручкам тумбочек по бокам кровати, а посередине — друг к другу. Галстуки, ремни, шнурки — все хоть сколько-то пригодное пущено в ход, чтобы удерживать их на месте.

Комната чистая, просто в идеальном состоянии, за исключением мужчины и женщины да размеренно вращающегося в невесомости стакана, окруженного несколькими белыми пакетиками. Я хватаю один и рассматриваю.

— Снотворное. Судя по всему, из лазарета «Авроры».

Однако Кейн не слушает. Все его внимание сосредоточено на привязанной к кровати паре — конкретнее, на мужчине.

— Кажется, это Эндрю Дэвис, — без выражения произносит он. — Выглядит… в точности как на фотографиях.

— И, очевидно, не со своей женой, — замечаю я.

— Очевидно.

После этого механик долго молчит. Понять можно, не каждый день встречаешь объект своего восхищения застывшим — в буквальном смысле — в последнем моменте жизни.

— Мне жаль, — только и говорю я.

Он качает головой.

— Зачем они привязались?

— Гравитация… — начинаю я.

— Нет, смотри. — Кейн указывает на расцарапанные до крови запястья мужчины и женщины. — Через какое-то время они пытались освободиться.

Увы, еще одно совершенно непонятное обстоятельство, которое без каких-либо дополнительных сведений таковым, скорее всего, и останется.

— Что там с вахтенным журналом или хотя бы его остатками? — спрашиваю я Воллера.

— Нет его, — следует ответ. — Похоже, удалили.

— Нис?

В наушниках раздается глубокомысленное мычание, затем Нис объясняет:

— Как правило, при повреждении файлов остаются следы. — Фоном слышится бормотание Лурдес. — Возможно, произошла потеря данных. Уточню уже на борту.

В следующем номере под потолком ванной комнаты мы обнаруживаем женщину, вмороженную в глыбу льда, в которую превратилась вода в джакузи. Трудно сказать, утонула ли несчастная в момент отказа генератора гравитации или к тому времени была уже мертва. Выражение ее лица, застывшее в вечном удивлении, намекает на первое.

— Это принцесса Маргарита Шведская, — тихо говорит Нис.

Мое внимание привлекает золотой смеситель в раковине под женщиной, и во мне с неожиданной силой вспыхивает застарелое желание. В реальности сантехнический прибор меньше размером, но и более эффектный на вид. Золото поблескивает в свете наших фонарей, по бокам крана темнеют вырезанные затейливыми буквами надписи «Аврора». У меня возникает ощущение странного сдвига в мозге, как будто смеситель не может быть настоящим. Или же я сама.

Быть может, впрочем, это из-за мертвой принцессы, плавающей в углу.

Тем не менее перед искушением развинтить крепеж и прихватить смеситель устоять довольно трудно. Но я стараюсь.

Через пару дверей дальше по коридору двое мужчин в пижамах, судя по всему, забили друг друга насмерть, пользуясь всем, что было не закреплено — в том числе и видеоаппаратурой, очевидно, использовавшейся для съемок сериала «Данливи». Умерли они буквально бок о бок — по-видимому, от потери крови. Нис заставляет меня вынести в коридор камеры и все распознаваемые хранители видеозаписей.

Как ни странно, они не имели отношения к сериалу: один — бывший профессиональный баскетболист, другой — состарившаяся кинозвезда.

Спортсмена я не узнаю, но Кейн утверждает, что это Энтони Лайтфут.

— Лайтфут, возможно — только возможно, — был связан с одной из сестер Данливи, — вновь оживает Нис. — По слухам, существовало тайно снятое секс-видео…

— Я поняла, Нис, — морщусь я.

— Хотя это не подтверждено, — не унимается системщик. Тем не менее наличие съемочной аппаратуры в номере, предположительно принадлежавшем Лайтфуту, и вправду намекает на некую связь.

Зато актера я знаю прекрасно: это Джейсен Уаймен, более всего запомнившийся мне по роли любящего дедули в детском приключенческом фэнтези «Замок Рорк». Но до этого фильма его голубые глаза и улыбка сводили с ума зрительниц целых три десятилетия.

Несколько сюрреалистично видеть здесь Уаймена, его легендарное лицо, застывшее навсегда.

В соседнем люксе мы находим худющего парня в форме команды «Авроры», спрятавшегося в гардеробной — судя по всему, под ворохом меховых шуб, что теперь плавают вокруг него вперемешку с несколькими упаковками еды. Он так и закоченел в съеженной позе, обхватив себя руками, как будто по-прежнему спасается от холода.

Затем нам попадается известная актриса, два еще более известных спортсмена (футболист и гольфист) с женами, модель, запомнившаяся мне по рекламе духов, и, по словам Ниса, несколько членов королевских семей из различных стран.

В целом же, занято… то есть было занято менее половины люксовых кают. Причина смерти, однако, везде одинакова: самоубийство, убийство, переохлаждение. И так раз за разом.

Аварийный кубрик напротив капитанского мостика безлюден и практически нетронут. На одном из четырех матрасов простыни откинуты — и теперь парят в невесомости, — но остальные койки тщательно заправлены. Один из металлических шкафчиков, что расположены в изножье кроватей, приоткрыт на пару сантиметров. Кейн распахивает его дверцу, и нашим глазам предстает вполне обычный набор предметов личного пользования: сменное белье, расческа, бритвенные принадлежности и так далее.

За закрытой дверью на дальней стенке — кладовка с аккуратно расставленными на полках нетронутыми упаковками неприкосновенного рациона и воды.

Все это подтверждает мое предположение, что катастрофа, вне зависимости от ее природы, произошла быстро. И, судя по телам, с применением насилия.

По этой причине мы и пропустили последнего пассажира. Во время первого обхода.

Повторно осматривая очищенные каюты по левому борту, мы уже проходим половину коридора, как вдруг Кейн останавливается возле одной двери.

— Подожди-ка. Видишь?

Он указывает на кровать перед нами.

Поначалу не замечаю никаких отличий от уже виденного ранее: над постелью парят себе подушки и белое пуховое одеяло. Но затем опускаю взгляд.

— Это же… — начинает Кейн.

— Да, — сухо отзываюсь я.

Из-под кровати торчат самые кончики пальцев. Отходящие, видимо, от руки и, возможно, целого тела. Черт.

Я направляюсь к кровати, цепляюсь за ее край и делаю глубокий вздох. Кто бы там ни находился, он уже давным-давно мертв. И вреда мне не причинит.

Затем ныряю и направляю свет фонаря под кровать, чтобы посмотреть, с чем мы имеем дело.

И она таращится прямо на меня. Точнее, таращилась бы, если бы у нее были глаза. Но на их месте лишь гладкая белая полоса. Как будто глаза просто стерли.

Я отшатываюсь.

— Клэр? — Кейн хватает меня, чтобы меня не отнесло назад.

— Кэп, ты в порядке? — осведомляется Нис. — Твой пульс…

— В порядке, — выдавливаю я. — Просто… опешила. — И немудрено, заглянув под кровать и наткнувшись налицо, словно извлеченное из кошмарного сна.

— Она… Что-то с ней не так. — Мне едва хватает дыхания, чтобы произнести эти слова.

— Побереги кислород, — предупреждает Нис.

Я киваю, но восстановить дыхание не так-то просто. Сердце заходится вовсю, в ушах шумит кровь.

— Давай-ка я, — произносит мой напарник.

Он огибает меня и осторожно тянет за окоченевшие пальцы трупа.

Все мое естество порывается зажмуриться, но я заставляю себя смотреть, чтобы понять.

Через мгновение труп плавно выскальзывает из-под кровати.

Женщина, кем бы она ни была при жизни, обнажена и жестоко избита. Ее синюшные щеки распухли от синяков и рубцов… под изодранной повязкой на глазах.

— Повязка… — выдыхаю я.

Узкая полоска белой ткани обвязана вокруг головы так туго, что ее края скрываются под складками сдавленной кожи. Поэтому-то мне и показалось, что у несчастной нет глаз.

— Ох, — раздается в наушниках потрясенный возглас Ниса.

— Она пряталась, — констатирует Кейн.

— Наверное, от того, кто ее избил. — Дыхание у меня постепенно восстанавливается. — Но почему она не сняла повязку?

— Клэр. Посмотри на ее уши, — мрачно говорит механик.

Из-под ровно подстриженных темных волос покойницы проглядывают белые нитки и размочаленные лоскуты — обрезки той же самой ткани, запиханные в уши. Импровизированные беруши.

Если кто-то завязал ей глаза и заткнул уши, почему она не избавилась от тряпья, когда спряталась под кроватью? Так бы она увидела и услышала действия своего обидчика.

Разве что она сделала это сама. Я содрогаюсь.

— Давай-ка оттащим ее вниз, к остальным, — возвращает меня к реальности Кейн.

Мы осторожно перемещаем ее в солнечный атриум, вместе с прихваченным мной одеялом.

— Кое-кому придется изрядно потрудиться, чтобы все это объяснить, — бормочет механик, отпуская труп возле компании парящих мертвецов. — Будет настоящая сенсация.

— Ага, — соглашаюсь я, попутно пытаясь завернуть обнаженную женщину в одеяло, что в невесомости задача весьма непростая. Взгляд мой нечаянно падает на старпома Уоллеса, лежащего… то есть плавающего рядом. Его мы тоже переместили в атриум, вместе с капитаном Джерард. Однако здесь, на свету и под таким углом…

Воллер верно заметил, левая половина головы астронавта практически полностью отсутствует, и на ее месте лишь ужасное месиво выходного отверстия раны. Однако ухо на этой стороне уцелело, и внутри него я неожиданно замечаю что-то ярко-оранжевое. Не кровь, кость или вещество мозга.

Я щурюсь, пытаясь определить, что же это такое.

— Кейн, ты…

Но он вдруг крепко хватает меня за руку, даже чересчур крепко, и в наушниках я слышу его учащенное дыхание.

— В чем дело? — недоуменно смотрю я на него. Взгляд механика сосредоточен на темном коридоре в другом конце атриума, ведущем в нижний уровень с номерами. Однако ничего пугающего там не видно. По крайней мере, более путающего, чем мы уже здесь повстречали.

— Мне показалось, что там… — Кейн мотает головой и отпускает мою руку. — Ладно, забудь.

Однако пробудившийся во мне адреналин утихомирить теперь не так-то просто.

— Нет, — хмурюсь я, — скажи!

— Да ерунда.

Я жду, и он неохотно признается:

— Показалось, что кто-то наблюдал за нами из начала того коридора.

Моя встревоженность мгновенно перерастает в откровенную панику.

— Воллер, у тебя есть данные о другом корабле рядом?

Поскольку ЛИНА заперта в грузовом трюме, мы слепы. И если на борт «Авроры» каким-то другим способом — например, прорезав дыру в корпусе лайнера — пробрались утильщики, у нас очень серьезные неприятности.

Ответа нет.

— Воллер? — чуть ли не срываюсь я на крик.

— Воллер, не обращай внимания. — вмешивается Кейн, однако почти одновременно с ним пилот наконец-то отзывается, несколько рассеянным тоном:

— Да, что такое?

Я изумленно таращусь на механика.

— Ну вы там определитесь, — бурчит Воллер — Некоторые пытаются работать.

— В этом нет необходимости, — говорит мне Кейн, и я различаю досаду на его лице даже под щитком шлема.

— Ты этого не знаешь, — возражаю я. — И прежде чем мы…

— Нет, знаю, — перебивает меня механик, явно сдерживая раздражение. — Потому что на нем не было скафандра. Просто какой-то силуэт, похожий на человека. Что, естественно, невозможно. — Он качает головой, что снаружи едва заметно. — Похоже, все это подействовало на меня куда больше, чем я думал.

И здесь я его всецело понимаю. Как бы ни досадовал на себя Кейн, голос у него звучит уверенно, вот только мне не отделаться от ощущения, что он что-то недоговаривает.

— Все в порядке? — осторожно спрашивает Лурдес.

— Да, — отвечает механик, пока я собираюсь с мыслями. — У нас все хорошо.

— Думаю, мы с Нисом закончили подготовку к модернизации, — сообщает девушка.

— И я уже собрался, — с энтузиазмом подхватывает системщик.

Я оглядываюсь на перемещенных с Платинового уровня пассажиров. Они мягко покачиваются на разной высоте — словно семена на ветру, которые вот-вот опустятся на землю и дадут ужасные всходы.

— Мы готовы. Воллер, что у тебя?

Уже собираюсь поторопить его с ответом, однако он почти сразу же отзывается вздохом.

— Воздух чистый, без известных загрязнителей. Вот по части неизвестных хрен поймешь, но, согласно полученным данным, как только запустим климатическую установку изолированной секции, дышать здесь будет безопасно.

— Но? — Я чувствую, что-то не так. Кроме того, Воллер ничего не сказал про двигатели.

— Но у нас другая проблема, — угрюмо подтверждает мои опасения пилот. — Жду тебя с Беренсом на мостике.

## 13

— Первичный навигационный блок сгорел. Вторичный тоже. Остальная аппаратура еле дышит. Возможно, вследствие двадцатилетнего воздействия низкой температуры или электрической активности от солнечных вспышек. Или и того и другого вместе, — констатирует Кейн, все еще по плечи погруженный в недра стойки навигации.

— Платы вспучены? — осведомляется Нис, консультирующий механика с ЛИНА.

— Да, еще как. Подожди. — Кейн осторожно выбирается наружу, стесненный в движениях скафандром и шлемом. По внутренностям ЛИНА он привык лазить без защитного костюма.

— Что это значит? — спрашиваю я у него.

— Значит, что даже с запущенными двигателями нам некуда податься, — кисло отзывается вместо него Воллер.

Кейн, к моему удивлению, согласно кивает:

Без навигационного оборудования нет управления.

Его объяснение мне по-прежнему мало что говорит.

— Пульт управления заблокирован, кэп, а задействовать автопилот не получится, поскольку «Аврора» не врубается, где находится, — снисходительно разжевывает Воллер.

Как ни раздражает меня его тон, так действительно понятнее.

— И что же нам тогда делать? — спрашиваю я.

— Возможно, где-то на борту есть запасные части, — делится предположением механик. — Вот только нет гарантии, что они в лучшем состоянии.

— Если удастся отыскать их, — добавляю я.

— Вот-вот.

— Можно снять необходимое оборудование с ЛИНА и подогнать, — рассуждает Нис. — Вообще-то, тот же ремонт изолентой, но это реально.

Держась за угол стойки, Кейн принимает вертикальное положение. Чем скорее мы включим гравитацию, тем лучше. Однако ее генератор и системы жизнеобеспечения можно запустить лишь изолировав секцию, но сначала надо убедиться, что мы не замуруем себя на мертвом корабле.

— Тут есть одна проблема, — начинает механик.

— Если снять оборудование с ЛИНА, мы останемся без собственного корабля, — догадываюсь я.

— Точно, — кивает он. — А после подгонки устройств под «Аврору»…

— Обратно на ЛИНА их будет уже не поставить.

— Не совсем, но возникнут сложности, — снова кивает Кейн.

Иными словами, если техника накроется, выбраться мы не сможем. Меня охватывает тревога. Дублирование. Его необходимость мне вбивали в голову и на учебе, и в работе. Дублирование в космосе спасает жизни.

— Строго говоря, изолировав секцию, мы уже застрянем, — продолжает Нис. — Ее уже будет не открыть, пока жизнеобеспечение не восстановится на всем корабле. А собственного шлюза в секции нет. Так что после активации «Версальского режима» до прибытия помощи оттуда будет не выбраться.

То есть даже полностью исправная ЛИНА в грузовом отсеке будет лишь гипотетическим утешением.

Тем не менее мне не помешает и такое утешение.

— Хорошо, — в конце концов вздыхаю я. — Давайте так и сделаем.

— Я могу демонтировать все необходимое, — тут же отзывается Нис. — Одна минута — и я в пути.

— Воллер, запускай диагностику систем жизнеобеспечения, — распоряжаюсь я. — Если выявятся проблемы, то и с навигацией нечего возиться.

Я направляюсь к винтовой лестнице дожидаться Ниса. Времени у него, однако, уходит чересчур много — подозреваю, он останавливается разглядывать все подряд. И все подряд приводит его в неуместный восторг.

— А вы знали, что каждый номер, даже каюты экипажа, были укомплектованы простынями из настоящего хлопка? Просто неприличное количество ткани. «Сити-Футура» хотела, чтобы по возвращении домой люди хвастались своими впечатлениями. Так корпорация пыталась доказать, что будущее проживания в космосе вовсе необязательно подразумевает полную лишений жизнь в модулях на пыльных планетах.

С верхней площадки лестницы на Платиновом уровне я наблюдаю, как он пробирается по атриуму — фигурка в белом скафандре с черным рюкзаком за спиной.

— Только поглядите на это, — продолжает захлебываться от восхищения Нис, хватаясь за одну из кадок. — Генетические копии редких видов растений — все ради создания ощущения исключительной привилегированности! Они даже зачислили в экипаж ботаника, чтобы он заботился о них!

На основании увиденного очень сомневаюсь, что у пассажиров нашлись время или желание оценить подобный уровень детальности. Даже до того, как они начали убивать друг друга или себя.

Затем системщик с любопытством задирает голову:

— Так где, говоришь, ты видела Опал?

— Нис… — вздыхаю я.

— Хорошо-хорошо.

Он плывет к лестнице, лишь на мгновение помешкав при виде пассажиров, что мы с Кейном переместили из люксов. Наверху он улыбается мне так, что в уголках глаз даже собираются морщинки. Что ж, хоть кто-то доволен.

В невесомости Нис вровень со мной, хотя на полу уступал бы мне сантиметров пятнадцать. Его блестящие темные волосы подстрижены коротко и неровно — результат собственных стараний. Вот в бледности мы с ним почти равны, превосходя в этом отношении остальных членов команды — нам плевать на нормы облучения солнечными лампами.

— Рада тебя видеть, Нис, — говорю я и, вопреки мрачным обстоятельствам, тоже улыбаюсь.

Мы живем и работаем вместе на крошечной ЛИНА вот уже более двух лет, но видеть его во плоти за пределами серверной все же довольно непривычно. Насколько мне представляется, Нис отнюдь не мизантроп. Просто предпочитает проводить время в одиночестве и общаться с остальными посредством технических средств, а не личного контакта.

— Я тебя тоже, кэп. — Взгляд его, однако, уже устремлен в коридор с люксовыми номерами — «Этично собранная древесина», — бормочет системщик, по-видимому, цитируя спецификации «Авроры» или же рекламный проспект. — Выращено специально для лайнера, между прочим! — Он проплывает через проем переборочной заслонки и проводит рукой по панели, так и не утратившей изначального блеска. — Я скопировал на внешний диск все свои загрузки с Форума, так что в нашем распоряжении останутся схемы и прочая информация, собранные там за годы.

Прекрасно. Крупнейшая в Солнечной системе коллекция фактов и домыслов об «Авроре» по-прежнему у нас под рукой. Впрочем, мне ли жаловаться — до сей поры предоставленные Нисом сведения оказывались точными.

Когда он присоединяется на мостике к Кейну, я отправляю Воллера обратно на ЛИНА, чтобы собрать необходимые для путешествия вещи.

— Но я вот-вот закончу! И потом, это же всего на три дня, — протестует тот, водя руками по приборной панели. Ему явно не хочется оставлять диагностику систем жизнеобеспечения, словно его отсутствие скажется на результатах. — Уж как-нибудь обойдусь.

— А ты подумай немного, — отрывается Кейн от возни с блоком. — Как только сюда нагрянет команда «Верукса», нам ни в жизнь не позволят разгуливать по кораблю и возвращаться на ЛИНА. Разве что под конвоем. — Он не добавляет «в наручниках», но наверняка так думает.

И Кейн, несомненно, прав. Раз уж мы задумали сообщить о своей находке всем до одного в комсети, а не тайком «Веруксу», суд общественного мнения в конце концов нас спасет — здесь Воллер подметил верно, мы ведь станем героями, вернувшими «Аврору» домой, — однако рассчитывать на поблажки в самом начале, пожалуй, будет не совсем разумно. Корпорация взбесится, к гадалке не ходи.

И тут меня впервые начинает глодать червь сомнений. «Верукс» обеспечивал меня жильем и работой почти всю мою сознательную жизнь. Пускай даже из эгоистических интересов и страха перед законом. Что я им за это должна?

Безропотно отправиться в отставку, после того как стала ненужной?

Ну уж нет. Ни за что!

Я решительно отметаю опасения прочь.

Воллер отталкивается от пульта управления, недовольно крякает и бурчит.

— Ничего здесь не трогай.

Относится это ко мне или Кейну, сказать трудно, однако требование оскорбительно в любом случае. Ничего другого, впрочем, я от него и не ожидала.

— Тебе тоже стоит вернуться, — говорю я механику.

Жду возражений, что не стоит мне оставаться здесь, практически в одиночестве. Нис рядом, вот только в совершенно ином мире, всецело погруженный в содержимое навигационного блока.

Кейн, однако, кивает.

— Есть, кэп.

И даже не задерживается, просто отплывает от капитанского кресла к двери. Он больше не пытается переговорить со мной наедине, чтобы объясниться. И хотя я скорее выбросилась бы в открытый шлюз, чем приняла бы участие в подобном разговоре, меня охватывает чувство утраты.

Мать твою. Да я вправду слетаю с катушек.

А может, и нет. Может, моя реакция совершенно уместна. Приходится сдерживаться, чтобы нервно не метаться по мостику или не стукнуть по чему-нибудь в отчаянии — право, в невесомости обе затеи отнюдь не самые лучшие.

Воллер возвращается в рекордно короткий срок с сумкой, набитой, как я подозреваю, в основном алкоголем. Если нам повезло, может, сунул еще сменные трусы и футболку.

Вскорости после него появляется и Кейн с сумкой, однако напряженное выражение его лица не скрывает даже щиток шлема.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Конечно, — отвечает он, старательно избегая моего взгляда, и привязывает сумку к подлокотнику кресла старпома.

— Кейн… — начинаю я.

— Тебе тоже нужно забрать свои вещи, — бросает механик, на мгновение встречаясь со мной глазами, после чего отплывает к Нису. Вид у него измотанный, морщины озабоченности на лбу прорезались еще глубже. — Осталось уже недолго.

Ладно. Раз уж ему хочется разыграть по таким нотам…

— Лурдес, я возвращаюсь, — объявляю я несколько резче, нежели стоило. — Можешь отправляться.

Тем не менее, добравшись до ЛИНА, девушку я застаю внутри. Она ждет у шлюза в скафандре, однако шлем лежит на скамье.

Я снимаю свой — несколько неловко, еще не привыкнув к гравитации.

— Решила дождаться тебя, — говорит Лурдес. — На случай, если и тебе захочется оставить послание.

— Послание?

— Кейн тебе не сказал? — удивленно склоняет она голову набок.

— Что сказал?

— Не бери в голову. — Девушка отступает назад и указывает на контейнер рядом с собой. — Собрала вот съестные припасы и воду, сколько сможем вынести. На всякий случай.

— Лурдес, — перебиваю я ее, чувствуя, как внутри завязывается тугой узел страха. — Какое послание?

— Он записал послание для своей дочери. А я для мамы. Транслировать мы не можем, потому что сняли оборудование для «Авроры», но записи прикреплены к вахтенному журналу и при его извлечении автоматически воспроизводятся. Даже если нас не будет на борту. — Чуть поколебавшись, Лурдес интересуется: — Я так понимаю, он беспокоится, что, даже если все пройдет гладко, «Верукс» сразу же нас не отпустит?

Меня обжигает чувством вины.

— Возможно, — соглашаюсь я.

Также возможно и то, что я последняя сволочь. Меня волновали только собственные чувства — какими они должны или не должны быть, — в то время как о потенциальном риске и жертвах, на которые идут Кейн и остальные, я даже не задумывалась.

А они столь многим рискуют только из-за меня, из-за моего плана. От этой мысли меня мутит. Я не достойна их жертв.

— Черт, — вырывается у меня.

Девушка удивленно вскидывает брови.

— Извини, нет. Никаких посланий, — говорю я ей. Если только не отправить пару ласковых себе, тупице разэтакой. — На Земле не осталось ни души, кого волновала бы моя судьба. — И сама морщусь, какой жалостью к себе веет от этих слов, даже если они и правдивы. Впрочем, если вдуматься, пара воспитателей в интернате да инструкторы подготовки ремонтников комсети «Верукса» наверняка уже умерли.

— О! — печально отзывается Лурдес.

— Да все в порядке, — выдавливаю я улыбку. — Землю я все равно никогда особо не любила.

Обдумав мое заявление, она кивает:

— Понятно… — Помявшись, девушка в конце концов спрашивает: — Можно я подожду тебя? Не уверена, что хочу идти в одиночестве через все это. — Она машет в сторону шлюза, нервно переминаясь с ноги на ногу. Под глазами у нее я замечаю темные круги.

— Конечно. Через минуту буду готова.

Мне и вправду не требуется много времени, чтобы у себя в каюте переложить кое-какую одежду и туалетные принадлежности из собранного вещевого контейнера в сумку.

Случайно касаюсь пальцами мягкой ткани детского одеяла — и в нерешительности замираю. Это единственная моя собственная вещь, связанная с мамой — но также и с катастрофой на Феррисе. И брать ее с собой все равно что напрашиваться на неприятности. Размахивать красной тряпкой перед судьбой, подзадоривая ее снова нанести удар.

Я раздраженно качаю головой. Что еще за глупости.

Запихиваю одеяло в сумку и застегиваю молнию.

Мы с Лурдес надеваем скафандры, и я, следуя указаниям Воллера, отключаю основные системы ЛИНА и запускаю обязательную диагностику. А по выходе буквально ощущаю спиной притяжение корабля. Мне даже мерещится его шепот: «Обернись! Вдруг больше никогда не увидишь свой дом, где жила последние восемь лет».

Однако я заставляю себя двигаться дальше и смотреть только вперед. Взгляд назад мне ничего не даст.

На этот раз путь до атриума отнимает больше времени, поскольку приходится тянуть контейнер с продуктами. Кроме того, опыт перемещения в невесомости у Лурдес невелик, и она с трудом поспевает за мной.

В конце концов я решаю, что проще пристегнуть ее к себе страховочным тросом.

— Кэп… Клэр, — тихонько произносит девушка, когда мы достигаем входа в атриум. — Ничего, если я закрою глаза?

«И таким образом полностью переложу ответственность за свою безопасность на тебя», — мысленно договариваю я за нее. Внутри моментально вспыхивает раздражение. Я этого не хотела. И не хочу. Внезапно мне становится слишком тесно и жарко в скафандре.

Вот только, похоже, именно это я сейчас и делаю. Принимаю решения за людей, которые полагаются на мою безошибочность.

— Конечно, — отвечаю я как можно спокойнее. Вообще-то, всем нам, в том числе и самой Лурдес, будет только лучше, если она не увидит мертвецов вблизи.

К счастью, на верхней площадке винтовой лестницы нас уже поджидает Кейн. Без лишних слов он берется за контейнер и толкает его в коридор. Потом подтягивает к себе девушку, отстегивает от нее трос и тащит за собой.

Следом за ними вплываю в коридор и я. Воллеру удалось включить здесь освещение, и обстановка воспринимается практически нормальной. За исключением кровавого послания на стене, которое так и не удалось разобрать.

— Теперь безопасно, — говорит Кейн девушке тем же мягким тоном, каким разговаривает с дочерью по видеосвязи. Ощущаю укол зависти и одновременно жгучее отвращение к самой себе. — Можешь открыть глаза.

Лурдес ахает:

— Как красиво! Только посмотрите на стены!

Еще один поклонник настоящей древесины. Я только и качаю головой.

— Мостик в конце коридора, за углом, — объясняет механик девушке. — Просто перебирайся по дверным проемам. Если вдруг не удержишься или не ухватишься за ручку, не паникуй. Я буду за тобой и через минуту приду на помощь.

— Хорошо, — отзывается она гораздо увереннее. У Кейна настоящий дар успокаивать людей.

Он возвращается ко мне и контейнеру, плавающему на боку неподалеку.

Я должна перед ним извиниться. Причем не раз. Уже раскрываю рот, однако слова застревают в горле.

— Все в порядке? — Все его внимание, однако, сосредоточено на коробе с провизией. Естественно, нарочно.

«А с чего нет-то?» — вертится у меня на кончике языка саркастический ответ, однако я вовремя сдерживаюсь. Вместо этого, себе на удивление, признаюсь:

— Надеюсь, из-за моего решения никто не погибнет.

— Ты никого не заставляла, — напоминает механик.

— Ты уверен? — не раздумывая бросаю я. Даже после того поцелуя он чувствует себя обязанным присматривать за мной. Такой вот он, Кейн.

— Лично я уверен, что нам всем по душе ваш задушевный разговор по открытому каналу, — с подчеркнутой медлительностью заговаривает Воллер, и меня тут же заливает краской. — Мы уже готовы, кстати.

Кейн демонстрирует пустоте средний палец, но голос у него звучит ровно и спокойно:

— Принято. Уже идем.

Он перехватывает мой взгляд и пожимает плечами:

— Сразу легче становится, даже если он и не видит.

Меня разбирает удивленный смех.

— А мне такой способ психологической разгрузки и в голову не приходил.

— Что не видит? — требовательно вопрошает Воллер.

— Неважно, — бросаю я, и на какое-то мгновение меня охватывает ощущение, как будто все снова нормально. Как будто все будет в порядке.

Мы затаскиваем контейнер с провизией на мостик. Воллер, Кейн и Нис еще раз проверяют показатели спасательной секции и диагностики двигателей, убеждаясь в их оптимальности. Во всяком случае, оптимальности в имеющихся условиях.

Наконец, все проверки завершены.

Нис смотрит на меня. В горле у меня встает комок, но я киваю.

— Активация «Версальского режима», — торжественно объявляет системщик.

Раздается шипение воздуха: климатическая установка мгновенно приступает к работе, наполняя кислородом и согревая пустоту.

— Герметизация затворов на левом и правом бортах, — констатирует Воллер.

Логичнее всего подождать здесь, чтобы понаблюдать за смещением звезд во время начала движения лайнера.

Вместо этого меня влечет в коридор по левому борту, где я смотрю, как медленно опускается тяжелый затвор. Как раз раздается первое предупреждение об активации гравитационного генератора.

У меня трясутся руки, ладони взмокли от пота. С каждым пройденным сантиметром дышать словно бы все труднее и труднее.

«Прочь отсюда, беги!» — не перестает заходиться голос где-то в глубине моего сознания. Лишь когда расстояние между заслонкой и полом становится слишком маленьким, чтобы можно было протиснуться, голос зловеще умолкает.

Ко мне присоединяется Лурдес, а затем и Кейн.

Затворы — здесь и на правом борту — одновременно смыкаются с полом, и от удара содрогается весь лайнер, и мы в том числе. Через мгновение, после третьего предупредительного включения, гравитация притягивает нас к полу.

— Затворы загерметизированы, — объявляет Нис с восторгом. — «Версальский режим» успешно инициирован! Содержание кислорода — восемнадцать процентов и растет! Как и температура. Сейчас минус двадцать по Цельсию.

— Ну вот и всё, — изрекает Кейн. Какое-то время мы трое молча стоим и созерцаем массивную металлическую стену, ограждающую нас от смерти. И запирающую нас внутри.

Внезапно сзади раздается громкий хлопок, и я подпрыгиваю на месте, по привычке ухватившись за деревянную настенную панель. Гравитация, однако, удерживает меня на месте.

В ужасе оборачиваюсь на источник шума, ожидая увидеть прореху в корпусе и вырывающийся в космическую пустоту воздух.

Вместо этого моим глазам предстает Воллер, который, наплевав на технику безопасности, уже снял шлем и держит в руке зеленую стеклянную бутылку, пенящуюся через край.

— Это шампанское? — недоверчиво спрашивает Кейн.

— Где ты его взял? — тут же набрасываюсь я на пилота.

— В одном из номеров. Не волнуйся, босс, — пресекает он мои дальнейшие расспросы, — бутылка была запечатана. Ну так кто со мной? — Воллер щурится на этикетку. — На шампанское тридцатилетней выдержки, а? — Имитируя тост, он поднимает бутылку: — За нашу новую жизнь в высшем обществе!

Затем подносит ее к губам, запрокидывает голову и делает большой глоток, но в следующее мгновение закашливается, брызгая напитком.

— Отстой, — выдавливает он, вытирая рот тыльной стороной ладони. Но при этом довольно ухмыляется.

К моему удивлению, Лурдес подходит к нему и берет бутылку, после чего принимается снимать шлем. Однако с одной свободной рукой процедура эта довольно затруднительная, и Воллер ей помогает. Девушка делает осторожный глоток и кривится.

— Фу, гадость!

Тем не менее она с выжидающим выражением протягивает шампанское нам с Кейном.

Механик вскидывает руку в отказе.

— Спасибо. Поберегу желудок.

Но мне в совместном распитии шампанского видится эдакое заключение договора — зарок, что впредь мы все заодно. Эх, да какого черта!

Я снимаю шлем и делаю первый вдох на борту «Авроры». Воздух еще ледяной и отдает металлическим привкусом.

Выхватываю бутылку у Лурдес, которая тут же расплывается в улыбке.

— За славу и богатство, черти! — провозглашаю я на выдохе и поднимаю бутылку. Воллер издает одобрительный вопль.

— И чтоб все благополучно вернулись домой, — добавляет Лурдес.

— И за это тоже. — Она, конечно, имеет в виду мертвецов, но я думаю о живых.

## 14

2,5 часа на «Авроре», 69 часов до зоны действия комсети


— Эй, кто взял последний пакет рыбы с жареной картошкой? — вопит у меня за спиной Воллер, копаясь возле входа на мостик в контейнере с припасами с ЛИНА.

Поворачиваюсь к нему в капитанском сверхкомфортном кресле с роскошной мягкой обивкой, к которому до сих пор не могу привыкнуть — в особенности с учетом относительной близости останков капитана Джерард.

— Можешь не мешать, а?

— Но я жрать хочу!

Я закатываю глаза и разворачиваюсь обратно.

После всех трудов — порой довольно нервных, надо заметить, — по обустройству в спасательной секции и подготовке к старту, непосредственное начало путешествия на «Авроре» проходит гладко. Без затруднений. До одури скучно.

Столь гладко, что я даже ловлю Лурдес за зевком. Она сидит за пока еще бесполезным пультом связи на мостике, праздно подперев подбородок ладонью.

Зато Кейн вовсю погружен в изучение документации и систем «Авроры», немного ему помогает Нис. Немного, потому что большей частью сосредоточен на просмотре отснятых, но так и не вышедших в эфир серий «Живи в стиле Данливи», которые ему удалось запустить на одном из заново заряженных планшетов. То и дело системщик восторженно посмеивается.

Сами по себе космические путешествия — скука полнейшая. Как ремонтная команда комсети мы к этому привыкли. Скучный день — хороший день. Именно к скуке мы и стремимся. Потому как, когда дела принимают захватывающий оборот, обычно кто-то погибает каким-нибудь новым и ужасным способом.

Вот только неизменно существует опасность слишком расслабиться. В то время как в данных обстоятельствах имеет смысл оставаться настороже. Проявлять повышенную бдительность.

— Слушай, кэп, раз уж мы не взорвались за первый час, по статистике, вряд ли это произойдет теперь, — заявляет пилот, возвращаясь на свое место с пакетом в руке. Он плюхается в кресло и разрывает зубами упаковку.

— Ты где такого нахватался? — скептически отзываюсь я, размышляя о системах двадцатилетней давности, выведенных на предельный режим функционирования после десятилетий заморозки.

— Эй, шеф, поддержи меня, — взывает Воллер к Кейну.

Тот отрывается от приборной панели и с явной неохотой признает:

— Вероятность ниже.

— Видишь? Самое трудное позади, — с набитым ртом вещает пилот. — Так что самое время праздновать!

Внутренне я морщусь. Капитан я отнюдь не суеверный, уж точно не из тех, кто отказывается летать без заветных талисманов — например, мой первый капитан истово бренчал целой коллекцией символов на шейной цепочке, — и тем не менее.

На краткий миг мы с Кейном встречаемся взглядами, разделяя злость на Воллера — по крайней мере, при других обстоятельствах именно так бы и было, — но он сразу снова погружается в работу, будто меня здесь нет.

Краткое ощущение нормальности миновало, и Кейн опять держится прохладно, чуть более профессионально, чем требуется. И меня это злит.

Не могу его винить, но на этот раз — то ли из-за обеспокоенности, то ли из-за нерастраченного адреналина — пренебрегать сложившимся положением я больше не в силах. Необходимо попытаться наладить наши отношения.

— Кейн, можно с тобой поговорить? Наедине.

Воллер хмыкает. Лурдес тоже наблюдает с интересом. Механик встает и спокойно отвечает:

— Конечно.

Скрестив руки на груди, я поспешно устремляюсь с мостика в коридор по правому борту, Кейн чуть отстает.

Я отхожу на достаточное расстояние, с которого остальная команда уже ничего не услышит, и останавливаюсь.

Он приближается с некоторой опаской, и меня охватывает острое чувство неловкости. Мне стоит значительных усилий, чтобы не отвести взгляд.

— Прости, я облажалась по полной, — произношу я, сжав кулаки. — Не надо было мне… тебя целовать. Это недопустимо, тем более я капитан. — Для меня мы равны, однако во всех других отношениях, включая юридические и официальные, я являюсь его начальником. И от одной мысли об этом хочется забиться в какой-нибудь темный угол. Мне казалось, что я выше этого. Получается, нет.

Склонив голову набок, Кейн не сводит с меня пристального взгляда.

— Клэр… — начинает он. — Что ты…

— Ты должен подать жалобу, как только мы уладим с «Авророй».

«Когда, типа, прокрутим шантаж нашего нанимателя», — добавляю я мысленно. Молодец, Клэр! Отлично!

— Я понимаю, что не имею права просить тебя об этом, но в данный момент я не могу позволить тебе работать в две смены, чтобы избегать меня. Мне необходима твоя поддержка. — Голос у меня дрожит, я себе отвратительна. Из-за слабости, из-за этой просьбы — после того, что произошло.

И сейчас он в полном праве просто молча уйти. Или наорать на меня.

Кейн, однако, удрученно вздыхает и качает головой.

— Слушай, я же пытался поговорить с тобой, — напоминает он.

Меня заливает краской. Что ему отвечать, понятия не имею.

— Если бы ты дала мне объясниться, — продолжает он, делая шаг ко мне, — я бы тебе сказал, что ты всего лишь застала меня врасплох.

Это же еще ничего не значит, верно?

— И я вовсе не избегаю тебя. Всего лишь хотел оставить тебя одну — мне казалось, ты именно этого и хотела. — Следует многозначительный взгляд. — Порой с тобой не так-то легко иметь дело, Клэр Ковалик.

Ничего удивительного, хотя Кейн, как мне всегда казалось, лучше других понимает мои мысли — иногда даже лучше меня самой.

Смущенно переминаюсь с ноги на ногу, все еще не понимая, куда он клонит.

— И я не хочу, чтобы ты меня жалел, — уточняю на всякий случай.

Кейн легонько дергает прядь моих волос, выбившуюся из старательно собранного хвоста, и убирает за ухо.

— Если ты считаешь это жалостью, пожалуй, нам и вправду необходим разговор посерьезнее, прямо сейчас.

Уголки его рта дергаются вверх, и он нагибается ко мне.

Мое сердце заходится в бешеном темпе. Это происходит на самом деле?

Его губы замирают над моими, ясные голубые глаза, несмотря на усталость, полны теплоты. Кончик его носа касается моей щеки, и я инстинктивно запрокидываю голову. А руки сами собой взлетают ему на плечи, словно бы для сохранения равновесия, и пальцы тонут в мягком тепле футболки.

Но, прежде чем наши губы успевают соединиться, где-то позади раздается вздох.

— О, простите! — громко, слишком громко извиняется Лурдес.

Вздрогнув, я отшатываюсь от Кейна, и он неохотно меня отпускает. Его руки зависают в воздухе, словно я еще могу вернуться к нему, и только затем бессильно падают по бокам.

Я откашливаюсь и окликаю уже обратившуюся в бегство девушку.

— В чем дело, Лурдес?

Она осторожно оборачивается, и взгляд ее мечется между мной и Кейном. Ее явно распирает от желания поговорить об увиденном, я прямо вижу трепыхающиеся мультяшные сердечки у нее над головой. «Даже не думай!» — отвечаю я взглядом.

— Э-э… Нис кое-что нашел и хочет показать. — Рот Лурдес растягивается до ушей, и ей, по-видимому, требуются значительные усилия, чтобы не ляпнуть что-нибудь лишнее.

— Хорошо. Уже идем, — отвечаю я.

Девушка кивает и направляется обратно на мостик.

Идет она, однако, неспешно, да еще то и дело оглядываясь через плечо, так что продолжить разговор — или что-либо еще — у нас с Кейном никак не получится.

Я вздыхаю.

— Наверно, обнаружил тайную третью сестру Данливи, — бормочет Кейн, а меня так и подмывает вцепиться ему в футболку и утащить в один из номеров.

— Шокирующий поворот в последней серии, — вторю я, стараясь придать голосу твердости. Как будто все это обычно, совершенно обычно. А не предел моих тайных мечтаний.

Кейн хотел меня поцеловать. И поцеловал бы. Адреналин у меня зашкаливает.

Впрочем, стоит мне увидеть лицо Ниса, бледное и сосредоточенное, легкомысленность улетучивается, как воздух из лопнувшего шарика. Он явно откопал что-то серьезное. И неприятное.

Нис подзывает меня с Кейном к себе и ждет, пока Лурдес вернется на свое место. А вот это действительно плохо.

— Судя по всему, камеры были запрограммированы автоматически перекачивать весь отснятый материал, — тихо говорит системщик. — После готовых серий на планшете записаны отдельные видеофайлы, и последние два… — Он осекается. — Вот. Сами посмотрите. — Он сует мне планшет с подсоединенными наушниками.

Внутренне холодея от ужаса, прижимаю один наушник к уху и запускаю воспроизведение. Кейн смотрит запись из-за моего плеча.

Начало абсолютно невнятное. Камера мечется из стороны в сторону, так что все сливается в яркие разноцветные вспышки, лишь иногда узнается ковер или деревянная отделка стен.

Кто-то бежит по коридору Платинового уровня.

— Снимаешь? — звучит со стороны задыхающийся мужской голос.

— Думаю, это продюсер, Тай Рубин, — поясняет Нис.

— Разумеется, снимаю, нахрен. И не надо меня учить, как делать мою гребаную работу, — огрызается второй мужчина. Он определенно ближе к микрофону, так что наверняка это оператор.

— Ш-ш, — по-змеиному шипит первый. — Просто заткнись. Нам нужна эта сцена.

Вау, да тут обстановка явно накаляется.

Киношники замедляются, и картинка постепенно стабилизируется. Они подходят к приоткрытой двери одного из люксовых номеров. Оттуда доносится перепалка двух женщин — одна громко хнычет, вторая пытается ее успокоить, хотя, судя по всему, сквозь стиснутые зубы.

— Ты все испортила! — заходится первая.

— Опал, милая, ты меня не слушаешь, — отвечает ей миротворица.

Камера проскальзывает через дверь, и нашим взорам предстает Опал Данливи. Скрестив руки на груди, она сверлит взглядом женщину в возрасте, но очень на нее похожую, за исключением лиловых волос.

Я кошусь на Ниса.

— Вай Данливи, — сообщает тот. — Мамаша Данливи.

И вот за этим ее пригласили в сериал? Мне хочется закатить глаза, однако от вида разгневанной Опал в безупречно белом халатике — в том же самом халатике, что на ней и сейчас, только без ножа — меня вдруг бросает в озноб. Должно быть, сцена снята незадолго до конца, незадолго до… что бы там ни произошло.

Выглядит Опал измотанной и дерганой, и даже косметика плохо скрывает фиолетовые круги под глазами. Она буквально парализована яростью. Ее мать тоже отнюдь не картинка для рекламного проспекта. Пряди коротких волос взъерошены, а тушь на глазе со стороны камеры размазана, как если бы женщина спала и не успела подкраситься. Вид у нее растрепанный — как физически, так и психически.

Обе как будто и не замечают камеры. Или же просто играют на нее.

— Если нарушишь судебный запрет, милочка, лишишься поддержки зрителей, — продолжает Вай.

— Да ты ничего не понимаешь! — ухмыляется Опал. — Я просто соответствую бренду. И бренд — это я!

Данливи-старшая натянуто улыбается, и на щеках у нее впервые заметны морщины.

— Золотце, кажется, ты недооцениваешь популярность остальной семьи. Твоя сестра и я…

— Заткнись, заткнись, заткнись! — Девушка прижимает ладони к ушам. — У меня от твоего трепа уже голова раскалывается! — Она слегка покачивается — глаза зажмурены, рот все еще открыт после воплей.

Вай реагирует стремительно, и я едва улавливаю ее бросок перед звонкой пощечиной дочери.

— А теперь слушай меня, шлюшка! — С безупречно очерченных губ разлетаются брызги слюны. — Я не позволю тебе разрушить все, над чем я столько трудилась!

Опал отшатывается, задыхаясь от возмущения и держась за ударенную щеку.

— Насколько понимаю, для них это ненормально, — делюсь я своим впечатлением с Нисом. Удовольствия просмотр не доставляет, однако ничего пугающего в происходящем нет.

Системщик кивает головой на изображение и отвечает:

— Нет, нет. Но станет… — Он нервно сглатывает. — Станет еще хуже.

До оператора явно доходит, что стычка отнюдь не устроена на потеху публике, и он начинает пятиться обратно в коридор.

— Не-не, — восторженно нашептывает продюсер. — Давай-давай, крути ручку!

Какой-то архаичный термин, но смысл понятен.

Оператор продолжает снимать — ровно столько, чтобы мы увидели, как Опал расправляет плечи, а затем сует руку в глубокий карман халата и извлекает оттуда здоровенный нож. Лезвие зловеще поблескивает на свету, когда девушка эдаким финальным росчерком фокусника вскидывает свое орудие.

Вай Данливи судорожно ахает.

Внутри у меня все обрывается от страха перед следующей сценой, однако экран темнеет.

— Мы нашли мать во время осмотра номеров? — тихонько спрашивает у меня Кейн.

— Нет, — качаю я головой. Стало быть, женщина где-то в другом месте на корабле. Или же попала в число «счастливчиков», нашедших временное укрытие в спасательной капсуле.

Планшет оживает, и начинается следующая запись.

Снова толкотня и беготня, снова тяжелое дыхание. Но на этот раз место действия определить я затрудняюсь. В чем точно можно не сомневаться, так это в воплях. Множество голосов одновременно заходятся в ярости, боли и ужасе. Внезапно бег прекращается, и сперва объектив фокусируется на полу. Знакомый белый мрамор. Атриум.

Затем камера резко смещается вверх, однако охватить картину происходящего целиком не так-то просто. Вокруг царит полнейший хаос. Вот сжавшись в комок на полу сидит женщина в темно-синем платье, веером раскинувшемся вокруг нее. Она раскачивается взад и вперед и рыдает. Рядом двое распластавшихся мужчин в форме команды «Авроры». Окровавленные. Мертвые. Заколотые, судя по торчащей из груди одного из них рукоятке клюшки для гольфа.

Напротив них в отдалении груда людей — вправду не могу описать по-другому эту колышущуюся человеческую свалку. Они буквально лезут друг на друга, пихаются локтями и лупят кулаками, чтобы добраться до чего-то или кого-то, скрытого от зрителя.

Камера снова взметается вверх. С внешней стороны перил лестницы на Платиновый уровень стоит мужчина в белой одежде шеф-повара. Он невозмутимо накидывает себе на шею петлю из провода и шагает вперед. Провод, однако, обрывается под его весом, и самоубийца летит вниз. Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть его приземления.

Когда открываю глаза, пассажиры уже от чего-то удирают, пробегая перед объективом по одиночке или маленькими группками.

— …ты, что, не видишь? Я видел… Кажется, видел…

— …а ну-ка сюда! Я знаю, это был ты!

— Аллара, прости, прости… — хнычет девушка в блестящем бикини под просвечивающей накидкой светло-зеленого оттенка, прыгая на одной ноге, поскольку левая лодыжка у нее явно сломана.

— Что за хрень такая? — ахает Кейн.

Я только и качаю головой — откуда же мне знать, что за хрень.

Камера резко дергается в сторону и фокусируется на участке атриума перед одной из кадок.

— Лесли? — озадаченно вскрикивает оператор. — Ты что здесь делаешь?

Он кладет камеру на пол и проходит перед ней: на экране мелькают потертые подошвы его туфель.

— Лесли. Ты же должна быть дома! Я не…

Остальные его слова тонут в скрежете и шорохе, когда кто-то подхватывает камеру с плит.

— Моя, моя, моя… — Объектив задирается вверх на лицо человека, прижимающего добычу к груди. Это, оказывается, Энтони Лайтфут.

Баскетболист несется по атриуму, и дергающаяся камера запечатлевает мелькающую обстановку. Тело шеф-повара распростерто на мраморном полу — шея свернута под неестественным углом, вокруг прямо на глазах растекается лужа крови. Мужчина в бледно-лиловом смокинге, перепачканном грязью и запекшейся кровью, стискивает тоненькую шею женщины в платье такого же цвета.

Черт. Моя рука стискивает планшет, словно в моей власти отмотать время назад и остановить душителя.

Энтони мчится вверх по винтовой лестнице, от картинки на экране даже кружится голова. Вероятно, направляется в свой номер.

И почти добирается до него.

— Эй! Ты шпионишь за мной, что ли? — Я узнаю хриплый голос, пускай даже и звенящий от злости. Джейсен Уаймен.

Самого актера мне не видно, но слышно отчетливо. От внимания Энтони окрик не ускользает тоже.

Камера стремительно разворачивается, и коридор Платинового уровня на мгновение размазывается в сплошное пятно цвета деревянных панелей.

— Я же вижу камеру, ты ее от меня не спрячешь! — заходится Уаймен, наступая на баскетболиста. Он одет в пижаму, дверь в номер позади него распахнута. Седые волосы взлохмачены, а морщинистое лицо еще и помято после сна, но вот сощуренные глаза горят ненавистью.

— Моя! — заявляет Энтони, поднимая камеру над головой. — Отвали, старикашка!

Теперь почти весь вид на экране занимает перспектива коридора, только в нижнем углу мелькают седые волосы.

Они внезапно исчезают, Энтони крякает, и камера падает на пол.

Похоже, семидесятилетний старик только что набросился на профессионального спортсмена в отместку за… подглядывание за ним?

Уаймен тянется к камере, и в кадр крупным планом попадает один знаменитый голубой глаз — надо полагать, это его последний кадр крупным планом. Потом он поднимает камеру.

Я поспешно выключаю воспроизведение. Не хочу смотреть дальше. Мы и без того знаем, чем закончится эпизод — двумя изувеченными телами в номере Энтони.

Возвращаю планшет Нису. Видеозаписи не открыли нам ничего, о чем бы мы уже не догадались сами после обнаружения свидетельств — трупов. Однако сами убийства, самоубийства и полнейший хаос по-прежнему остаются необъясненными и беспричинными.

Но увидеть все это… Я вздрагиваю. Затем интересуюсь у системщика:

— Так что же это?

— Не знаю, — беспомощно пожимает он плечами.

— Это не бунт, — заявляет Кейн. — Ни в коем случае.

— Эй! О чем вы там шепчетесь? — окликает нас Воллер.

— Да, что вы нашли? — любопытствует и Лурдес.

Я делаю глубокий вдох. Люди уверены, будто мне известно, что нужно делать. Потому что это я притащила их сюда.

«Все, кто тебе дорог, погибают. Из-за тебя».

Поднимаю взгляд на Лурдес и Воллера и чувствую, как меня заливает краска жгучего стыда. Девушка в нетерпении подается вперед в кресле, а пилот сидит, развернувшись в нашу сторону, и разглядывает нас с подозрительным прищуром.

— Ничего нового, чего бы мы не знали, — отвечает им Кейн. — Вот только смотреть, как все это происходило… — Он мрачно качает головой.

И почему мне кажется, будто механик врет? Ведь все так и есть.

— А вы увидели что-нибудь, из-за чего это произошло? — продолжает допытываться Лурдес, нервно теребя капсулу на шее.

— Нет, — затравленно отзывается Нис.

Я откашливаюсь.

— Итак, план такой. Мы в полном порядке, и именно так и будем держаться дальше. Еда и питье только наши, и больше никаких праздничных возлияний — даже из закупоренных бутылок!

Вопреки моим ожиданиям, Воллер не протестует, а лишь пожимает плечами:

— Да все равно на вкус дерьмо.

— Мы все слишком долго обходились без сна. А сейчас все должны быть в форме, — добавляю я. Только недосыпа еще и не хватало. — Две группы. Смены по шесть часов. Начинаем прямо сейчас. Я и Воллер первые.

— Кэп! — возмущается пилот.

— Клэр, — одновременно с ним выражает недовольство и Кейн.

— Все в порядке, — невозмутимо говорю я ему. — Все равно мне сейчас не заснуть. — Кроме того, какая-то часть меня убеждена, что, пока я буду бодрствовать, ничего не произойдет.

— А я бы поспал, — громко бурчит Воллер, насупившись.

— Я заступлю в первую смену, — объявляет Лурдес. — Составлю компанию кэпу.

— Идет! — соглашается пилот и выбирается из кресла.

Я могла бы проявить твердость, стукнуть по столу кулаком, но предпочитаю приберечь свой пыл до поры, когда в нем действительно возникнет необходимость.

— И по одиночке никто никуда не ходит! — не сдаюсь я просто так.

— Что-что? — замирает на месте Воллер.

— Я серьезно. Мне плевать, где захотите дрыхнуть. В одном из номеров или в кубрике, но чтоб все вместе. Точка.

— Может, еще и за руку будешь меня держать, когда я ссать буду? — огрызается пилот.

Кейн открывает рот, чтобы ответить ему, но я опережаю его.

— Если тебе это нужно, чтобы почувствовать себя большим мальчиком, то пожалуйста.

Лурдес прыскает со смеху, но тут же прикрывает рот ладонью.

Воллер демонстрирует мне средний палец, однако послушно дожидается остальных возле двери.

— Ты уверена? — голос механика даже мягче обычного. Он изучает мое лицо, и на секунду у меня возникает ощущение, будто мы снова одни в коридоре и он вот-вот прильнет ко мне.

— Ага, — киваю я. Голос у меня неестественно хриплый, и меня это злит.

— Хорошо.

Люблю, когда мне доверяют. Он доверяет мне даже больше, чем я доверяю сама себе.

Нет, только не «люблю»! Внутренне я морщусь. Никаких мыслей о любви! Не сейчас. И никогда. Соберись, Ковалик!

— Да брось, Нис, — оглядывается Кейн через плечо. — Оставь это здесь.

Я поворачиваюсь к Нису и вижу, что он старательно собирает подобранное нами видеооборудование.

— Но… — начинает системщик.

— Спать, Нис. Тебе нужно отдохнуть. Никуда твое добро не денется.

Он явно собирается спорить, однако его и без того бледная кожа теперь и вовсе выглядит серой, так что я настроена решительно. Возможно, на обнаруженных записях и содержатся какие-то полезные сведения, что-то пока нам неизвестное, но рисковать его здоровьем ради крупиц информации я не намерена.

— Отдать приказ?

— Нет… — сникает Нис.

— Ты нужен нам в отличной форме. Увидимся через шесть часов.

Системщик бросает последний тоскующий взгляд на видеоаппаратуру, затем двигается к двери, где все еще стоит Воллер.

Кейн смотрит на меня и кивает в сторону коридора.

Я иду с ним, полагая, что ему нужно что-то обсудить.

— Смены можно будет поменять, — заверяю я его. — Не обязательно именно в этом порядке.

Двое других мужчин видят, что механик тоже направляется к выходу, и покидают мостик. Как только мы с Кейном скрываемся из поля зрения Лурдес, он тянет меня за угол, в сторону от кубрика.

— Что… — начинаю я.

Его губы, теплые и мягкие, накрывают мои. А потом Кейн обхватывает меня за талию и крепко прижимает к себе.

Его пыл застигает меня врасплох, и на секунду я замираю с безвольно повисшими руками. Но только на секунду. А потом словно бы вспыхиваю изнутри. Словно в двигатель впрыснули топливо.

Вцепляюсь в его футболку, притягивая поближе. Как будто такое возможно. У него задирается футболка, и от гладкости его кожи кружится голова. Мне хочется вдохнуть его, забраться на него, затащить внутрь себя.

Когда он отступает от меня, в его голубых глазах светится любовь — и что-то еще.

— Не хотел ждать целых шесть часов, чтобы сделать это, — задыхаясь, говорит Кейн и нежно проводит кончиками пальцев по моей щеке.

А я стою, и голова у меня идет кругом и пухнет от множества мыслей. И четкая из них лишь одна-единственная: «Не надо этого».

Его губы, только что оторвавшиеся от моих, кривятся в улыбке. Он словно бы понимает, что у меня на уме. Наклоняется и целует меня в лоб, а потом разворачивается и уходит.

— Все будет хорошо, — напоследок бросает Кейн через плечо. — С нами все будет в порядке.

Даже в своем ошеломлении я морщусь, как от боли. Ну зачем говорить это так громко и уверенно! Нельзя так искушать судьбу.

## 15

8 часов на «Авроре», 63,5 часа до зоны действия комсети


Пересчитываю запасы воды и продовольствия. Дважды.

Составляю список задач для Ниса, включая взлом зашифрованного вахтенного журнала.

Лурдес занята протоколом исходящих передач. Просмотреть отправленные сообщения нельзя, они удалены, однако можно установить, кто и как часто пытался связаться с Землей. Я попросила ее составить список самых активных. Вдруг обнаружится какая-то система.

Шесть часов — не так уж и много времени для отдыха. Зато для размышлений — даже чересчур много. А поводов для раздумий целая уйма.

«Аврора». Что здесь произошло. Что нам может грозить в эти шестьдесят с лишним часов.

Кейн.

От последнего под ложечкой у меня завязывается тугой узел предвкушения и ужаса. Как будто я украла что-то, в чем так отчаянно нуждаюсь, и вот теперь сижу и жду, когда меня поймают. Жду, когда после «а» на меня обрушится и «б» и припечатает к земле.

Как после подачи заявления на должность капитана транспортника. Я знала, что не получу ее и что работа эта совершенно не по мне, но все равно до зарезу хотела такого будущего — любого другого, лишь бы не предложенную «Веруксом» канцелярщину, — и потому не могла не попытаться.

Хотеть всегда больно.

Чтобы чем-то занять мозг и избавиться от непроходящего ощущения крепких объятий Кейна, я заставляю себя снова просматривать видеозаписи на планшете, даже законченные серии «Данливи». Выискиваю что угодно, хоть сколько-то выделяющееся на общем фоне как намек или предзнаменование грядущего ужаса.

Ничего. Как будто щелкнули выключателем. Все выглядит нормально — насколько нормально может быть в реалити-шоу об избалованных и богатых девицах на космолайнере, полном таких же избалованных и богатых пассажиров; на записях, например, есть сюжет о перепалке из-за рецепта веганского паштета, — а буквально в следующий миг на фоне изысканных кожаных диванов и мрамора разворачивается апокалиптическая драма.

Осторожно опустив планшет на пол, откидываюсь на спинку кресла и протираю глаза. Ничего не понимаю. Наверно, я все-таки что-то упускаю.

Пожалуй, стоит просмотреть еще раз, уделяя больше внимания людям и событиям на заднем фоне.

Снова берусь за планшет, и тут до меня доносится отчетливый щелчок закрываемой двери в коридоре. Во время обыска люксов я наслушалась таких звуков более чем достаточно.

Смотрю на часы. Кто-то встал пораньше.

Кейн.

Узел под ложечкой затягивается еще туже, однако я мужественно игнорирую его, полностью сосредотачиваясь на планшете, а не на нервах, которые явно не в состоянии определиться со своими чувствами.

Я просто наблюдаю за людьми, отключив звук, и в конце концов зрелище меня даже затягивает. Маска вежливости официантки в роскошном ресторане слегка натягивается, когда Опал просит заменить воду второй раз. А вот мимо столика проходит щегольски разодетая старушка в вычурной шляпке, более смахивающей на изваяние из зеленой ткани и перьев, и бросает в камеру презрительный взгляд. Нис вроде говорил, что это какая-то герцогиня. Из Лихтенштейна, что ли… Если бы эта особа задрала нос еще выше, то не смогла бы дышать. Не то чтобы я ее упрекаю.

Только через несколько минут до меня доходит, что на мостике так никто и не появился. Ни Кейн, ни кто другой.

Я встаю и выглядываю за дверь проверить, все ли в порядке. Но коридор в обоих направлениях пуст и тих, как и последние несколько часов.

— В чем дело? — отрывается от просмотра Лурдес. Голос у нее сонный.

Как можно беспечнее пожимаю плечами:

— Да просто показалось, что они уже проснулись.

— Брось, — фыркает девушка. — Воллер только за десять секунд и явится.

Здесь она права.

Возвращаюсь на место и снова включаю воспроизведение. На этот раз, однако, смотрю рассеянно, охваченная смутной и необъяснимой тревогой.

Во второй раз щелчок замка звучит громче. Или ближе.

Я вскакиваю и спрашиваю у Лурдес:

— Ты слышала?

— Что слышала? — удивленно поворачивается она ко мне.

Черт. Черт.

Ладно, делаю глубокий вдох.

Снова усаживаюсь в кресло.

— Не обращай внимания. Наверно, просто скрипит пружина, когда я двигаюсь.

На вид не совсем убежденная, девушка все же кивает.

— В одном из наборов инструментов Кейна, которые мы принесли, наверно, что-нибудь отыщется для ремонта. Я могу посмотреть, если ты…

— Нет-нет, спасибо.

Пару секунд Лурдес неуверенно смотрит на меня, затем возвращается к работе.

Щелк-щелк.

Мне удается не оторвать невидящего взгляда от планшета. Девушка никак не комментирует. Она вправду ничего не слышит!

Щелк-щелк. Щелк-щелк. Щелк-щелк.

Теперь звук раздается быстрее и чаще. Один за другим без остановки. Как будто подошло время обеда и все пассажиры устремляются из своих люксов в «Ля фантази». Или в тот жуткий театр уровнем ниже.

Чувствую, как у меня взмокают подмышки. Планшет тоже приходится держать крепче, чтобы он не выскользнул из скользких ладоней.

Рецидив посттравматических симптомов вследствие стресса. Так сказали бы врачи. Всего лишь галлюцинации.

На экране беззвучно двигаются Кэтти и Опал. То ли смеются, то ли орут друг на дружку, не понимаю. Я уже не в состоянии сосредоточиться, воздух камнем застревает в горле.

И вдруг какофония замков так же внезапно, как и началась, прекращается.

Однако в воцарившейся тишине я различаю новый звук. Мягкое «вшух-вшух» — шарканье по ковру. Шаги приближаются. Я так сильно сжимаю планшет, что его края впиваются мне в ладони.

А потом на плечо мне тяжело опускается рука, и я невольно издаю сдавленный крик — скорее, впрочем, жалкий всхлип. Резко вскакиваю с кресла и оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто — или что — у меня за спиной.

— Эй-эй! — Кейн с округлившимися глазами вскидывает руки в извинительном жесте. — Прости-прости, не думал тебя напугать. Мне показалось, ты слышишь, как я подхожу.

— Все в порядке, — выдавливаю я и сгибаюсь пополам, пытаясь восстановить дыхание и скрыть краску стыда и унижения, мгновенно залившую мне лицо и шею. — Просто неожиданно. — Ложь.

— Воллер так храпел, что я не смог заснуть. Вот и решил вернуться чуть пораньше. — Он подступает ближе. — Ты уверена, что в порядке?

— В полном, — машинально брякаю я. Еще одна ложь.

— Клэр, — протягивает Кейн мне руку.

Но я не могу ответить ему тем же. Не могу позволить Кейну быть сейчас мягким. Особенно если намерена держать себя в руках. В глазах и без того уже начинает жечь.

Я моргаю, прогоняя слезы, и решительно выпрямляюсь.

— Все в порядке.

Едва заметно киваю на Лурдес, которая уже повернулась в кресле и едва ли не пожирает нас глазами. Через секунду Кейн как будто понимает ситуацию.

— Ладно, — неохотно бурчит он. — Но тебе необходимо отдохнуть. Вы можете идти.

— Никаких одиночек, — качаю я головой.

Впрочем, в этот момент на мостик заходит Нис, за ним плетется и Воллер.

— У нас осталось еще пятнадцать минут! — начинает он с протеста.

— Это у тебя осталось пятнадцать минут, — осаживает его Нис. — Мы с Кейном уже час как проснулись, потому что твой храп что вой сирены! Кэп, — кивает он мне, направляясь к своему месту. Выглядит системщик гораздо лучше. Не огурчик, но лучше.

— В следующий раз поменяемся, — успокаиваю я его. — Воллер подежурит с нами.

— Что, двойная смена? Брось, кэп! — Воллер плюхается в кресло. — Да у меня уже башка трещит!

— Лурдес, ты готова? — спрашиваю я, старательно избегая взгляда Кейна. Девушка немедленно вскакивает:

— Более чем!

Протягиваю старый планшет механику:

— Составила список работ для Ниса, переписала провиант и снова просмотрела видео с Данливи. Ничего не заметила, но…

— Увидимся через шесть часов, Ковалик. Все будет хорошо, — мягко перебивает меня Кейн.

«Это слишком опасно. Я слишком опасна», — вот что я должна ему сказать. Но не говорю. Может, сон мне поможет. Несколько часов отдыха — и все пройдет.

Ага, конечно.

* * *

Я не делила ни с кем жилье с самого интерната «Верукса». А до этого жила в одном модуле только с мамой. После интерната поклялась, что никогда не буду жить с кем-то снова, даже во временной командировке. Но сейчас, ради общей безопасности и благополучия, мне предстоит пойти на жертву.

Лурдес держится позади в паре шагов, пока я миную помеченные двери в поисках номера без двойного креста. Пускай мы и извлекли из кают трупы, в самой идее спать там, где кто-то умер — а чаще всего кого-то убили, — есть нечто глубоко зловещее. Поэтому для жилья подходят только номера, где никого не было.

Дверь легко открывается — после обыска мы с Кейном не запирали люксы, помеченные одним крестом, — и, стоит мне переступить порог, автоматически включается свет, и я немедленно вспоминаю, что это за номер.

— О-о-о! — реагирует Лурдес у меня за спиной.

— Ага, здесь жила актриса, — сообщаю я. — Анна какая-то там.

До отключения гравитации жилище наверняка представляло собой живописный бардак из красивых тканей всех цветов и оттенков, со стразами, кармашками и застежками из настоящей кожи и перьями явно неприродного происхождения. Эффектные творения, для описания которых даже слово «платье» не совсем уместно, были художественно разложены на спинке дивана, развешены на дверях гардеробной и манекене, который в данный момент валяется на боку между диваном и комодом.

Теперь же они превратились в беспорядочные разноцветные груды, эдакие крошечные сверкающие горные хребты на кремовом ковре.

По привычке я почти ожидаю, что Нис назовет полное имя Анны и изложит основные сведения о ней, слушая нас, как он всегда делал на ЛИНА. Однако системщик молчит, и чувство одиночества и изолированности чуточку обостряется.

Лурдес взвизгивает от восторга и проходит в комнату, стараясь не наступать на ткани.

— Ты только посмотри! — ахает она, подхватывая с пола мягкое облачко — платье с длинными рукавами, совершенно прозрачное, бледно-розового цвета и отделанное сущим кружевом из кристалликов. Девушка благоговейно раскладывает его на подлокотнике дивана, касаясь одеяния осторожно и даже нежно. — Какая красотища!

— Ага, — улыбаюсь я. В моде я ничегошеньки не смыслю, поскольку большую часть жизни провела в комбинезонах и экипировке «Верукса», однако восхищение девушки заразительно. — Я так понимаю, это только часть какого-то комплекта, да? — Должно же что-то поддеваться внизу… — В противном случае званые ужины здесь наверняка были очень интересными. — Я приподнимаю брови.

Лурдес осуждающе цокает языком.

— У тебя совершенно нет вкуса!

— Не отрицаю.

Девушка склоняет голову набок и с хитрецой добавляет:

— Если только дело не касается мужчин.

— Так, на этом и закончим, — закатываю я глаза.

Затем двигаюсь в другой конец номера, в спальную зону. По пути щелкаю выключателем в ванной. Хоть и чувствую себя дура дурой, но не могу удержаться и заглядываю в помещение.

Внутри стены сияют безупречной белизной, а старомодное джакузи стоит пустым — в точности, как и во время первого нашего с Кейном осмотра. Тот же набор косметических средств — для макияжа и ухода за волосами, названия некоторых мне совершенно ничего не говорят, — валяется на полу, куда бесчисленные баночки и тюбики попадали после включения гравитации.

Ничего другого я и не ожидала. Совсем.

Корчу себе рожу в зеркале, и отражение над раковиной с золотым смесителем послушно меня передразнивает. И от этого становится немного легче: вселенские законы по-прежнему действуют.

Что еще? Выгляжу хреново. Под глазами темные круги, пряди русых волос прилипли ко лбу и стоят торчком вокруг резинки поспешно стянутого, неоднократно перетянутого и прискорбно короткого конского хвоста.

Тем не менее Кейна все это как будто не волновало.

Рефлекторно качаю головой и краснею.

А потом неторопливо провожу пальцем по крану и рукояткам, таким же золотым. Даже если бы мое состояние было нормальным — что, разумеется, отнюдь не так, — цена вопроса слишком велика, чтобы все-таки цепляться за этот шанс. Как-никак призом будет свобода. Возможность выбирать самой. И то же самое для всех членов моей команды.

Кроме того, у Кейна на Земле есть ребенок — и жизнь, к которой он наверняка захочет вернуться, как только мы получим денежки со своей «находки». Я же о Земле даже думать не желаю.

Покончив с самоанализом, отворачиваюсь от зеркала, и тут до меня доносится смех Лурдес.

— Кэп, я не слышу! — кричит она с другого конца номера. — Что ты сказала?

Нахмурившись, я на мгновение замираю, затем выхожу из ванной. Девушка уже направляется ко мне, с трудом узнаваемая в накинутом пурпурном одеянии. Из-под складок до самого пола только носки ботинок и мелькают, да еще на затылке по-прежнему виднеется золотая цепочка.

— Я не расслышала, — лучезарно улыбается она. Просто маленькая девочка, играющая в гардеробной своей матери.

В гардеробной своей мертвой матери.

Сознание мгновенно разражается вспышкой воспоминания о модуле, в котором мы с мамой жили на Феррисе. О ее белых халатах, подобно призракам висящих в тесном шкафчике. Подобно брошенным пустым раковинам.

Во мне вспыхивает злость на себя, подогреваемая давнишней неудовлетворенностью, и я отвечаю Лурдес несколько резковато.

— Ничего я не говорила.

На ее лице отражается неуверенность, улыбка слегка тускнеет. Похоже, она решила, будто по непонятной причине я просто ее дразню.

— Нет, говорила. Я слышала, как ты шептала. Ты сказала, будь осторожнее, а дальше я не разобрала.

Неужто я говорила вслух? Машинально бросаю взгляд на зеркало, как будто оно способно пролить свет на мои сомнения. Отсюда его не видно, да и что в нем можно увидеть.

Но я точно уверена, что не разговаривала сама с собой. От этой привычки я отделалась еще много лет назад, вынужденная жить в тесном соседстве с другими людьми, навряд ли с восторгом воспринимающими постоянные ворчливые комментарии. Тем не менее исключать нельзя ничего.

Тогда почему я не помню, что говорила? Я разглядывала себя в зеркале, но в памяти совершенно не отложилось, как у меня шевелятся губы, изрекая какие-то слова, уж тем более совет «быть осторожнее» Лурдес или даже себе.

Если только, опять-таки, моя связь с реальностью частично не нарушена. По крайней мере, с реальностью окружающих.

Опять.

В желудке кристаллизуется ледяной ком страха, и у меня перехватывает дыхание.

Однако девушка продолжает недоуменно смотреть на меня, и я выдавливаю ободряющую улыбку и меняю тему:

— Загляни-ка в ванную. Как тебе габариты, а?

Она послушно переключает внимание на раковину и джакузи.

— Ух ты! — Ее брови удивленно изгибаются, и былой восторг отчасти возвращается. — Да она больше, чем моя комната у родителей!

— А я о чем, — отзываюсь я, стараясь подстроиться под ее тон. Все-таки я вполне могла говорить вслух, просто не обратила внимания. Как-никак я выжата как лимон, плюс стресс. Так что сценарий вполне вероятный.

Осталось шестьдесят три часа с хвостиком. Я выдержу. Обязана выдержать.

— При всем моем восхищении твоим дефиле, — я указываю на накинутое на Лурдес платье не по размеру, и девушка тут же разражается смехом, явно позабыв о недавних тревогах, — нам необходимо поспать.

Безупречно белоснежное одеяло невероятной толщины на гигантской кровати подоткнуто со всех сторон. Кое-где на нем разбросана одежда, до недавнего времени парившая в пространстве.

Я собираю наряды и передаю их Лурдес. Шелковые шарфики, тяжеленная шуба, какая-то конструкция из соединенных резиновых ремешков и тряпичных прямоугольничков — то ли секс-игрушка, то ли БДСМ-приспособление, то ли просто купальник. Не разбираюсь я в моде.

Девушка все относит в гостиную зону, обращаясь с вещами так, будто они сделаны из тончайшего фарфора.

Проявляет величайшую осторожность — как, по ее мнению, я ей велела.

После расчистки завалов в изголовье постели выявляется загнутый поверх одеяла край простыни. Осталось только отыскать на полу подушки, куда они попадали после включения гравитации.

Но я не спешу откидывать одеяло. Одно дело лечь на чужую кровать, но вот забираться туда спать — это совершенно другое. Тем не менее даже с включенной на полную мощность климатической установкой в номере довольно прохладно. Пожалуй, меховая шуба здесь не так уж нелепа, как бы ни глумился Воллер.

— Подожди-ка, — бросаю я и возвращаюсь к шкафу возле входа. На его верхней полке обнаруживается запасное одеяло, мягкое и ворсистое, с логотипом «Сити-Футуры». Рядом с ним, подумать только, лежит аварийный кислородный баллон с маской. Корпорация определенно не поскупилась, чтобы обеспечить безопасность постояльцев Платинового уровня.

— Держи, — я кидаю одеяло Лурдес.

— Спасибо, кэп, — благодарно улыбается она. — А как же ты?

— За меня не волнуйся, — пожимаю я плечами.

Предупреждая ее возражения и попытки вернуть одеяло, я обхожу кровать и усаживаюсь на краешек. Матрас такой мягкий, что я немедленно утопаю в нем.

— Ого! — невольно вырывается у меня, стоит мне вытянуться.

— Ух ты, — вторит Лурдес, устраиваясь с другой стороны. — Как будто… Даже не знаю! Ничего мягче в жизни не встречала!

— Только самое лучшее, — изрекаю я, припоминая кислородный баллон в шкафу, резервные системы «Версальского режима», нелепое убранство, уникальные растения и все такое прочее. — Уж точно для пассажиров Платинового уровня.

Пару секунд девушка молчит, затем поворачивает голову ко мне.

— А это сейчас мы, так ведь? — восторженно улыбается она.

— Пожалуй, да.

Если бы что-то похожее на «Аврору» существовало и поныне, по завершении своей авантюры мы точно смогли бы позволить себе подобный высочайший уровень роскоши.

Лурдес издает невнятный звук, выражающий то ли согласие, то ли удовольствие, и смолкает.

Буквально через пару мгновений ее дыхание выравнивается и становится тише. Она уже спит.

Увы, несмотря на изнеможение — такое, что ноют суставы и жжет в глазах, — в больном ухе у меня немилосердно гудит, а мозг не желает отключаться.

Я лежу и мысленно прокручиваю каждое мгновение последних тридцати с лишним часов, выискивая совершенные ошибки и непростительные упущения. Отчасти из-за лежащей на мне ответственности за команду, отчасти из-за нездоровой и неотвязной тревоги. Что там еще говорится в моем диагнозе? Маниакальная тяга к контролю. Необязательно других людей. Но самой себя и окружающей обстановки точно.

Ну еще бы. Нахождение в ситуации — причем не в одной, — в которой твои действия определяют судьбу других людей, к спокойствию не располагает.

Для человека вроде меня стремление к контролю вполне естественно, вот только не всегда помогает. Особенно когда я снова и снова возвращаюсь к истории с Лурдес в ванной — я же не разговаривала вслух, правда? Этот самоанализ лишь обостряет паранойю и недоверие к себе.

А эпизод с открывающимися и закрывающимися дверями? Это что было? Галлюцинации? Данное объяснение — самое простое, что добавляет ему вескости. И даже нисколько не удивительное, с учетом нынешней ситуации и моего прошлого.

Я неспокойно переворачиваюсь со спины на бок. В бедро впивается что-то твердое, и я достаю из кармана комбинезона зеленый пластмассовый мастер-ключ и кладу его на тумбочку. Отмычку я держу при себе с тех самых пор, как мы сняли скафандры. Просто на всякий случай.

Лурдес рядом мирно посапывает.

В конце концов возвращаюсь к эпизоду в коридоре с Кейном. На этот раз, однако, мысленно исправляю реальность и уклоняюсь от поцелуя. Говорю ему: «Прости, но лучше не надо». Он безропотно соглашается, и мы расходимся в разные стороны. Сценарий разочаровывающий, зато безопасный. Гораздо более безопасный.

Как ни странно, после этого я засыпаю.

Через какое-то время — достаточно долгое, чтобы я смогла смутно ощутить, как мои мышцы снова напрягаются после продолжительной расслабленности, — мозг вяло регистрирует на правой лодыжке натяжение свисающего с края кровати одеяла, и одновременно с этим резкое и прерывистое шипение неподалеку, как будто что-то застряло в вентиляции.

Если последствия паршивой уборки Воллером своей каюты в итоге сказались на общей вентиляции, уж я ему устрою.

Дергаю ногой, и давление на ноге пропадает. Переворачиваюсь на бок и делаю мысленную заметку попросить Кейна прочистить вентиляцию ЛИНА. Навряд ли это сложно, да и в случае чего помогу, но от этого шума необходимо избавиться…

И тут вспоминаю: я не на ЛИНА. И не накрыта одеялом.

Глаза у меня моментально распахиваются, а уровень адреналина в крови подскакивает так, что перехватывает дыхание. Одним стремительным движением я подтягиваю ноги и усаживаюсь.

Что это было?

Лурдес рядом нет, только посередине кровати сбитое в кучу одеяло из шкафа — однако отнюдь не там, где пару мгновений назад располагались мои лодыжки. Покрывало подо мной смято и наполовину сбилось на пол.

Приснилось? А как же иначе. Подсознательное проявление тревоги и прошлых травм.

Вот только, сжавшись в изголовье кровати, помимо сухости во рту и стука крови в ушах, я отмечаю еще и тот самый звук из сна. Прерывистое шипение. Но доносится оно вовсе не со стороны вентиляции.

Откуда-то ближе и… О боже… Снизу?

Из-под кровати. Что гораздо хуже, теперь, когда я сосредотачиваю внимание на звуке, он кажется мне знакомым. Я его помню. Не монотонное скрежетание забитой вентиляции, но хриплый вдох — пауза — натужный выдох. Затрудненное дыхание. Такое я выслушивала на Феррисе неделями, пока мама пыталась спасти колонистов. И после, когда я осталась совсем одна и спасать было уже некого, но этот звук все равно каким-то образом достигал моего слуха.

Черт, черт, черт! Этого не может быть!

На секунду я накрепко зажмуриваюсь и замираю, ожидая пресловутого щелчка в голове — осознания, что это лишь сон. Однако даже через комбинезон я ощущаю спиной рельефные обои. А глянцевая поверхность спинки кровати, в которую я вцепилась для удержания равновесия, скользит под взмокшими ладонями.

Мы же обыскивали эти номера. Заглядывали под каждую кровать.

Точно? Может, одну все-таки да пропустили?

Да нет на «Авроре» ничего живого. Ничто не могло здесь выжить. Это невозможно. Следовательно, звук ничего не значит.

Вот только, похоже, что-то да значит.

Делаю вдох, удерживаю воздух в легких, на счет «четыре» выдыхаю — метод подавления панических атак, предписанный детским психотерапевтом «Верукса». Однако на этот раз способ не помогает. Наоборот, я убеждаюсь, что звуки из-под кровати действительно сходны с дыханием.

Нет, это всего лишь какая-то корабельная система. Просто я ее не узнаю. Всего лишь… Черт, не знаю, что это может быть. Но это не то. Не человек.

Не может быть человеком.

Я осторожно отцепляюсь от спинки и потихоньку смещаюсь к изножью кровати, раскачиваясь из стороны в сторону из-за чересчур мягкого матраса.

Во время моего перемещения звук не прекращается, и даже когда я рывком поднимаю с пола одеяло, прикрывающее затемненную брешь под кроватью. Однако передо мной лишь кремовый ковер.

Естественно, ничего там нет.

Чувствуя себя совершенно по-дурацки, головой вниз медленно перегибаюсь через край, чтобы заглянуть под кровать. Ничего не могу поделать с собой, хоть и уверена, что там пусто. Ну, может, дополнительный обогреватель для номера. Ионизатор или увлажнитель воздуха. В общем, какой-нибудь фешенебельный «предмет первой необходимости», который предположительно мог понадобиться обитателям Платинового уровня.

И поэтому, когда мои глаза встречаются с ее — то есть с пустым местом, где таковые должны находиться, где их скрывает оторванная от белой простыни полоса, — я замираю на дополнительную секунду, требующуюся мозгу для сопоставления увиденного с ожидаемым.

Дыхание перехватывает, я не могу вдохнуть.

В сумрачном убежище под кроватью лицо ее принимает жуткий оттенок серого, губы кажутся багровыми. Она жадно хватает ртом воздух и вертит головой, и я замечаю у нее в ушах затычки из белой истрепанной ткани.

Я не в силах пошевелиться, издать хоть какой-то звук — крик застрял у меня в глотке огромным комком, что ни сглотнуть, ни выплюнуть.

И вдруг она ощущает мое присутствие: ее голова сосредоточенно замирает. А потом слепо выкидывает вперед руку — гораздо быстрее, нежели я ожидала, — норовя вцепиться мне в лицо. Ногти у нее обломанные и потемневшие, покрытые чем-то густым.

Я отшатываюсь назад, подальше от края кровати, вскакиваю на ноги и срываюсь с места.

Точнее говоря, пытаюсь. Предательски мягкий матрас и сбившееся покрывало не дают мне бежать. Запутавшись, я теряю равновесие и лечу с кровати вниз.

## 16

Голова принимает первый удар — скользящий, о дальний угол прикроватной тумбочки. Череп мгновенно пронзает вспышка острой боли.

Затем в пол врезаются плечи и спина, и мне разом вышибает воздух из легких. Инстинктивно я выгибаюсь над ковром, силясь продохнуть. Где там. Легкие словно склеились и не пускают внутрь воздух.

Судорожно скребу по ковру в поисках сама не знаю чего. В глазах начинает темнеть, и я уже балансирую на грани потери сознания. А когда уже уверена, что вот-вот либо отключусь, либо задохнусь — не в силах пошевелиться, в непосредственной близости от этой… женщины, наверняка уже подкрадывающейся ко мне, — в груди что-то освобождается, и я делаю вдох. Легкие наполняются воздухом, таким приятным и невесомым.

В попытке удрать от надвигающейся угрозы отпихиваюсь ногами от кровати. Продвинуться получается совсем недалеко, отнюдь не на безопасное расстояние. Но это все, на что я сейчас способна.

Затем перекатываюсь на бок, и в глазах мельтешат белые мушки. Но я хочу хотя бы видеть ее.

Вот только.

Женщины нет.

Я быстро моргаю, пытаясь избавиться от мушек. Постепенно они рассеиваются, однако кошмарного видения все равно нет.

Под кроватью никого. Всего лишь тот самый пустой ковер, что я и ожидала увидеть в самом начале.

Отталкиваюсь от пола непослушной рукой — приподняться мне удается лишь со второй попытки — и осматриваюсь. У изножья кровати женщины нет. И вообще нигде в поле зрения.

Держась рукой за разбухающую и подозрительно влажную шишку на затылке, я встаю на колени и оглядываю номер.

Пусто. Она исчезла.

Или, скорее всего, ее здесь никогда и не было.

Я плюхаюсь обратно на пол, уже обливаясь горючими слезами. Потом смотрю на пальцы, которыми держалась за рану. Кровь. Немного, но все же.

Мать твою.

Я абсолютно уверена, что это была она — женщина с завязанными глазами и заткнутыми ушами, которую мы с Кейном нашли под кроватью в одном из номеров и которая меня так напугала. И чей труп мы переместили по другую сторону затвора — сейчас закрытого.

Да что со мной творится?

Впрочем, ответ мне прекрасно известен. Повторно переживаемая травма, галлюцинации и, как следствие, психотический срыв. Иначе никак. Начиная с того первого эпизода, когда мне привиделась мама. Мой собственный мозг пытался меня предостеречь — а я не послушала.

Вот только на этот раз все по-другому. Тогда мне было одиннадцать, и, оставшись на станции одна, я чувствовала, как связь с реальностью ослабевает. Ведь я была лишь перепуганным ребенком и хваталась за все, что хоть немного притупляло чувство изолированности и страх.

А сейчас? Все вполне реально, как обычно. И я не одна. От меня зависят другие люди. Мне нельзя сейчас сходить с ума.

И тем не менее — вот оно.

Стиснув зубы от пульсирующей боли в голове, я осторожно поднимаюсь на ноги и бреду в ванную.

Покопавшись в куче хлама на полу, нахожу более-менее чистое полотенце и прижимаю к затылку.

Избегая смотреть на свое отражение, включаю холодную воду и свободной рукой промываю рану. И застываю, осознав, что натворила. Контакт с корабельной водой, который сама же запретила.

Мать твою. Я обязана отчитаться об этом — обо всем этом — Кейну. Передать ему командование и потребовать, чтобы он… ну, как-то изолировал меня. Запер в каком-нибудь номере и держал под замком до самого прибытия «Авроры» в сектор К147.

Лицо горит от унижения и безысходности. Все-таки я не ошибалась. Я ни на что не годна. Слишком опасна.

Однако мысль о передаче контроля, даже Кейну, кажется мне еще более опасной. Словно бы я единственная стою между нами и катастрофой — что, вообще-то, звучит излишне самонадеянно. Будто мне хоть раз удавалось оградить кого-то от трагедии, при этом не распахнув дверь настежь.

Качаю головой, морщась от боли.

Ради безопасности команды я должна рассказать Кейну о произошедшем. И пускай сам решает, как поступить. Если промолчу и крыша съедет окончательно, они могут даже не успеть понять, что нужно спасаться. Кто-то должен внимательно следить за странностями в моем поведении. Точнее, за серьезными странностями.

Дожидаюсь, когда кровотечение остановится, и привожу себя в порядок, смывая кровь с волос и слезы с лица холодной водой из-под крана. Терять уже нечего.

Быть может, мое появление перед Кейном в слезах и крови и выглядело бы убедительнее, но на такое меня не хватит. В данной ситуации чувство собственного достоинства утешение, признаю, слабое, но я намерена держаться за то, что еще в состоянии уберечь.

Более-менее взяв себя в руки, покидаю люкс и медленно бреду на мостик. Из-за боли в голове мне приходится придерживаться за стену.

На мостике как будто царит деловая обстановка. Нис и Кейн что-то рассматривают на одном из мониторов пульта связи, а Воллер в навигационном узле хмурится на показания, проецируемые непосредственно на смотровое окно. Поверх звезд высвечиваются наша скорость, текущие координаты, траектория полета и оставшееся время пути.

И согласно этим данным, я проспала на два часа больше отведенных шести. Лурдес должна была меня разбудить. Не то чтобы теперь это имеет значение.

Вот только…

— А где Лурдес? — спрашиваю я.

На вопрос реагирует лишь Кейн. Он отрывается от экрана и несколько отрешенно смотрит на меня:

— Она разве не с тобой?

Наконец, до него как будто окончательно доходит, что я на мостике, и он выпрямляется, поворачивается ко мне всем телом и озабоченно осведомляется:

— Ты как?

— Я… — только и успеваю я выдавить, прежде чем меня возбужденно перебивает Нис:

— Кэп, тебе надо это увидеть!

— Да вы можете заткнуться? — разворачивается в кресле Воллер. — У меня голова, нахрен, раскалывается!

Кейн ухмыляется.

— Старое шампанское в голову ударило?

— Опять он за свое, — бормочет пилот. Затем, ожесточенно потирая виски, продолжает: — Это вовсе не из-за шампанского! Не так уж много я и выпил, и это было много часов назад. И потом, мне ли не знать, что такое похмелье? Сейчас совсем по-другому. Как будто зубы в башке вибрируют.

— Ага, — изрекает механик со скрещенными на груди руками и снова переводит взгляд на меня. Я понимаю, что он ожидает моего решения.

— Можешь быть свободен на шесть часов. Только оставь дверь в кубрике открытой, чтоб мы тебя услышали в случае чего, — неохотно говорю я Воллеру. Вообще-то, это распоряжение должен был отдать Кейн. Пилот, однако, спрыгивает с кресла и покидает мостик, прежде чем я успеваю сказать что-либо еще. Скова поворачиваюсь к механику — Мне нужна минута, чтобы…

— Подожди, Нис прав. Тебе определенно необходимо это увидеть, — мрачно перебивает меня Кейн.

Удивленно вскидываю брови. Он, вообще-то, не из тех, кто склонен преувеличивать или реагировать излишне эмоционально.

— Ладно, — отвечаю я и подхожу к пульту связи.

— У тебя кровь на воротнике, что ли? — хмурится механик.

— Ударилась головой.

Разумеется, рассказать все Кейну и передать ему капитанские обязанности — решение верное, однако от этого мне нисколько не легче.

Зато легче ненадолго отложить выполнение неприятной задачи.

— Расскажу через минуту. Это как раз часть того, о чем мне с тобой нужно поговорить.

— Сильно ударилась? — Кейн берет меня за голову и наклоняет ее к свету. Так хочется целиком отдаться его теплому прикосновению, однако он обнаруживает шишку почти мгновенно и осторожно прикасается к ней кончиками пальцев.

Я судорожно втягиваю воздух сквозь зубы, и он немедленно отстраняется.

— Ничего себе, — следует его комментарий. — Упала с кровати или как?

— Вроде того, — сухо отвечаю я.

— Ладно, с этим мы разобрались, — вмешивается Нис, переминаясь с ноги на ногу, — так ему не терпится приступить к своей части представления. — Теперь-то я могу сказать? Мы тут кое-что нашли, и…

— Начни с диагностики, — предлагает Кейн.

— Совершенно верно. — Пальцы системщика пробегаются по клавиатуре, и на экране над консолью возникают какие-то цифры и буквенные сокращения. — В общем, как ты, наверно, помнишь, корабль запускает диагностику всякий раз, когда…

— Помню-помню, — нетерпеливо прерываю его я.

— Ну, я решил просмотреть данные с первой диагностики, еще перед началом круиза, и до самого конца. Так просто, для развлечения.

По версии Ниса, это и есть приятное времяпрепровождение.

— Конечно, гуляй на всю катушку, — отзываюсь я, довольная, что способна шутить.

Системщик удивленно поднимает глаза.

Видимо, шутка не удалась.

— Ладно, неважно. — Забывшись, я мотаю головой и морщусь от боли. — Так что там?

— Есть аномалии, объяснить которые я не могу. На протяжении полета все функционирует нормально, кроме нескольких последних дней. — Он умолкает, и вместо символов на экране появляется более понятная диаграмма. — Вот, смотри, это отбор энергии от двигателей. В первые шесть месяцев круиза незначительные колебания. Так, ерунда, в зависимости от нагрузки на корабле. Ну, там, сколько народу не спит, и включает свет, и так далее.

Желтые столбики действительно почти одинаковые, одни чуть выше, другие чуть ниже.

— Но вот здесь, в конце, на последней неделе…

Нис указывает на экран, и я подаюсь вперед, чтобы разглядеть получше. Столбики резко вырастают и в таком состоянии остаются до конца диаграммы.

— Скачок, — хмурюсь я.

— Совершенно верно, — довольно кивает Нис. — Энергия стала тратиться на что-то еще. Потребление выросло по меньшей мере на десять процентов и держалось выше предшествующего максимума расхода. И так до последней диагностики.

— И в чем причина?

— Понятия не имею! — Системщик явно в восторге от возникшей проблемы. Ох уж мне эта психическая способность радоваться головоломной загадке — вроде той, почему нарушена деятельность моего мозга и мне постоянно видятся покойники, — а не пасовать перед ней.

Я отмахиваюсь от мысли.

— Что еще?

— Гасители вибраций, — подсказывает Кейн.

— Да-да, — оживленно кивает Нис. Он смахивает с экрана желтую диаграмму и выводит похожую, только светло-синюю. — Как видишь, первые шесть месяцев круиза гасители работают практически на пределе своих характеристик. Само по себе это не очень, но вполне терпимо. Незначительные отклонения происходят лишь при замедлении или ускорении.

— На тот период двигатели «Авроры» являлись самыми крупными за всю историю космических полетов, да еще «Сити-Футура» разработали новый сплав для наружного корпуса, — подхватывает механик. — Вероятно, степень воздействия шума двигателей на этот сплав изначально известна не была, но, подозреваю, в итоге звукоизоляция корпуса оказалась ниже ожидаемой. Потому для понижения уровня внешнего шума для пассажиров модернизировали гасители, хотя они вполне справились бы со своей задачей даже без этого усовершенствования. Повышенные вибрации если кто и ощутил бы, так это члены команды и пассажиры нижних уровней.

— Галерка, — комментирую я, — о которой не стоит особо переживать.

— Именно, — кивает Кейн.

— Так вот, одновременно с повышением уровня потребляемой энергии происходит и вот это, — снова перехватывает инициативу системщик. Он проводит рукой по экрану, и светло-синий сменяется ярко-красным.

— Гасители работают в критическом режиме, — понимаю я.

— Да, на пределе, значительно выше расчетной нагрузки, — подтверждает Нис. — И, что интересно, скорость «Авроры» не менялась. Очевидных причин для изменения режима работы гасителей нет.

— Может, как раз они и потребляли те дополнительные десять процентов энергии? — предполагаю я.

Системщик так и прыскает со смеху.

— Гасители? Потребляли дополнительные десять процентов от двигателей такой мощности? — Он качает головой. — Да они б от половины уже сгорели, если не меньше. Не, это исключено.

— Тогда что это значит? — Мне удается скрыть охватывающее меня раздражение.

— Мы не знаем. Я еще не разобрался, — радостно сообщает Нис.

— Пока мы знаем только, что в самом конце полета «Авроры» что-то изменилось, — вторит ему Кейн.

— Что ж, замечательно, прекрасная работа. — Даже не знаю, что еще добавить. Да и хватит тянуть со своим признанием. — Кейн…

Мужчины переглядываются.

— Что? — спрашиваю я, ощущая ужас — возрастающий, ведь прежний-то никуда не делся.

— Есть еще кое-что, — отвечает Кейн. — Только это несколько… жутковато.

Хм, страшнее призрака мертвой женщины под кроватью, пытающегося ухватить меня за гребаную щиколотку? Поскольку теперь, похоже, это моя новая отправная точка.

Мне никак не сдержаться, и я разражаюсь истерическим смешком. Мужчины молча таращатся на меня.

— Простите. Просто все это, — я обвожу рукой мостик, подразумевая и корабль в целом, — тоже вроде как жутковато, вы не находите?

Рассказывать прямо сейчас о своих галлюцинациях я не собираюсь. Нет, необходимо поговорить с Кейном наедине. Пусть он и решает, доводить ли до сведения остальных мое… недомогание.

— Пожалуй, так, — отзывается наконец механик. — В общем, это личный дневник капитана.

Я немедленно напрягаюсь.

— Так вы его нашли?

— Не совсем, — сокрушенно качает головой Нис. — Судя по всему, и вахтенный журнал, и ее личный дневник стерли, причем постарались на совесть. Либо сама капитан, либо кто-то воспользовался ее доступом.

— Даже в «черном ящике»?

— Мы не можем его вскрыть, не говоря уж об извлечении данных. Для этого у нас нет кодов, — напоминает он.

— И как же… — поднимаю я брови.

— Нам повезло, — объясняет Кейн. — По-видимому, капитан отсылала выдержки из дневника личным посланием. Во всяком случае, пыталась. Однако к тому времени «Аврора» уже находилась далеко за пределами зоны действия тогдашней комсети.

— Сообщение застряло в буфере, — тараторит Нис. — Разумеется, основательно пострадало, но мне удалось зациклить его и отфильтровать шум. Естественно, пришлось и…

— Нис, — осаживает его Кейн.

— Ах да. В общем, вот… — Он стучит по клавиатуре. — На главном экране.

На мониторе возникает Линден Джерард крупным планом. Изображение искажено и расплывчато, однако черты женщины вполне узнаваемы, как и обстановка — капитан сидит в своем кресле на мостике, буквально в паре метров от того места, где сейчас стою я. Выглядит она как будто спокойно, однако нахмуренный лоб и поджатые губы выдают напряжение.

— …не так. Не знаю… Помощник Уоллес убежден… драматизирую ситуацию. Однако на борту вспышка самоубийств и… насильственные действия среди пассажиров… И люди докладывают, что у них видения, невозможно…

Она останавливается и бросает взгляд через плечо на дверь в коридор. Машинально я повторяю движение. В дверях у нас никого, как и на записи.

— Я видела Марию. — Линден судорожно сглатывает. — Сначала краем глаза, а потом в конце коридора… у изножья кровати. — Напускное спокойствие женщины улетучивается. — Миа, если ты это видишь… Да, ты предупреждала меня о дурных предзнаменованиях… — Ее начинают душить рыдания, и она прикрывает рукой лицо. — Прости, что не принимала…

Запись делает скачок, и теперь капитан снова смотрит в камеру. Ее лицо блестит от слез, однако на нем читается решимость.

— И я хочу, чтоб ты знала: что бы ни произошло, я лю…

Я вздрагиваю от громкого треска статических помех. Послание обрывается.

— Мария — это… — начинает Кейн.

— Ее жена, — заканчиваем мы с Нисом.

— Да, я помню. — Во рту у меня пересохло.

— Тогда она была на Земле, да и сейчас там, — продолжает системщик. — Осталась присматривать за тремя их детьми. Так что на «Авроре» ее ни в коем случае не было.

— Значит, у Джерард были галлюцинации, — бормочу я.

У меня голова идет кругом. Разве такое возможно? Ладно я, с моей историей, — главный кандидат на нервный срыв, но ведь Линден Джерард была профессионалом, без психических изъянов и ограничений — в противном случае «Сити-Футура» попросту не назначила бы ее на должность капитана.

— И, судя по всему, в этом она была не одинока, — добавляет Кейн. — На записи она упоминает, будто пассажиры рассказывают о… хм, странностях. — На мгновение он задумывается. — Интересно… Вообще-то, получается, что я тоже мог…

Внезапно окружающую тишину прорезает крик. Звук столь ошеломительный и неуместный, что на мгновение мы втроем замираем.

Первым в себя приходит Кейн. Он бросается из кубрика и мчится по правому коридору в сторону крика.

— Это Лурдес, — кричу я ему вслед. Угнаться за ним невозможно, каждый шаг отдается в голове пульсирующей болью.

Бегу, как могу. И тут меня настигает запах гниющей плоти с металлическим оттенком запекшейся крови. Я закашливаюсь от подступившей к горлу тошноты. Запах мне прекрасно знаком. Не просто смерти, но смерти и разложения. И это не галлюцинация.

## 17

Машинально закрываю рукавом нос, чтобы не вдыхать вонь.

Что за хрень?

Впрочем, увидев Кейна, остановившегося на входе в один из люксов, я начинаю догадываться, хотя и не понимаю, как такое могло произойти.

Подбегаю к номеру, и вонь усиливается. Во время нашего обыска Кейн тщательно заклеил скотчем каждую щелочку на его двери, поскольку было совершенно очевидно, что после возобновления подачи тепла и кислорода продолжится и разложение крови, частиц плоти и жидкостей, пропитавших ковровое покрытие. Мы вынесли замороженные тела — Энтони и Джейсена, — однако большего поделать уже не могли.

Теперь же скотч сорван, и Кейн выволакивает из комнаты трясущуюся и задыхающуюся Лурдес. Зачем она это сделала? Зачем вошла внутрь? Ей же известно, почему мы запечатали этот люкс и что означает двойной крест на дверях!

Прикасаюсь к руке девушки, чтобы как-то ее успокоить, но она отшатывается и крепче вжимается лицом в плечо Кейна.

— Зачем? — ее голос звучит приглушенно. — Зачем ты так со мной поступила?

Вглядываюсь в ее лицо, перевожу взгляд на Кейна, однако тот недоуменно пожимает плечами.

— Я вовсе… Да что ты такое несешь? — возмущаюсь я наконец.

— Зачем ты послала меня туда? — заходится Лурдес.

У меня и вовсе отвисает челюсть.

— Ничего подобного, Лурдес! Да я бы ни в жизнь…

— Нет, послала! Я видела тебя. Ты поманила меня рукой, а ходить по одному мы не должны!

— Лурдес, — заговаривает Кейн, — последние двадцать минут, а то и больше, Клэр была с нами на мостике.

Девушка замирает, но затем энергично мотает головой.

— Нет-нет, я проснулась, как раз когда она выходила из номера. И пошла за ней. Она сказала, что хочет показать мне кое-что интересное.

Мужчина переводит взгляд на меня.

— В номере никого не было, когда я проснулась. Я думала, Лурдес на мостике вместе с вами. — Чистая правда, но звучит почему-то неубедительно.

— Что произошло потом? — продолжает допытываться Кейн.

— Я… я пошла за ней, но постоянно теряла ее. Из одного номера в другой…

Оглядываюсь в сторону мостика и цепенею при виде нескольких распахнутых дверей.

Меня начинают терзать сомнения.

— Но ведь эта дверь была заперта, — напоминаю я. Как и все остальные с двойным крестом. Машинально хлопаю по карману комбинезона в поисках мастер-ключа, однако не обнаруживаю его. Даже не знаю, смеяться или плакать.

В последний раз я видела отмычку, когда положила ее на тумбочку несколько часов назад. Других у нас нет.

— Я все пыталась понять, что она делает. — Лурдес смолкает, все еще не в состоянии отдышаться. — Только коридоры как будто удлинились, и я… — Снова пауза. — Но я видела, как она заходит в эту каюту. Точно видела! И она позвала меня за собой…

А вдруг все так и было? Вдруг я проснулась и повела сюда девушку, не отдавая отчета в своих действиях? Вдруг женщина под кроватью и моя реакция на нее — всего лишь плод больного воображения? И все это мне лишь привиделось, пока я заманивала Лурдес в номера? Да нет же, быть такого не может. И все же… Ох, да откуда мне знать.

Меня захлестывает волна отвращения к себе, и я раздраженно дергаю головой. Которая на резкое движение немедленно отзывается пульсирующей болью, тем самым напоминая о шишке, набитой об угол прикроватной тумбочки. Значит, хотя бы часть эпизода с женщиной под кроватью реальна. А в двух местах одновременно я никак не могла находиться.

С другой стороны, мне сложно представить, как Лурдес тянется на кровати через меня за ключом, а потом в одиночку покидает номер. И где она находилась все то время, что я была на мостике? В одной из кают, выискивая «меня»?

— Клэр отпирала эту дверь? — спрашивает Кейн.

Девушка задумывается. Вызволенная из жуткого номера, находясь в нашей компании, она потихоньку успокаивается.

— Не помню… Я просто… толкнула дверь, и она открылась… — Лурдес хмурится. — Хотя поддалась она не так легко, как я ожидала.

— Ладно, — заканчивает расспросы механик. — Давай-ка отведем тебя в кубрик, чтобы ты отдохнула и…

— Нет, одна я не останусь! — неистово мотает девушка головой, избегая моего взгляда.

И уж точно не останется со мной.

Пускай я не сделала ничего дурного, насколько мне известно — в этом-то и загвоздка, — меня обжигает стыд.

— В кубрике спит Воллер. Или, если хочешь, можно на мостик, там сейчас Нис, — предлагает Кейн.

Лурдес кивает, и вместе они отправляются на мостик.

Я подхожу к открытому номеру.

Красный скотч явно порвался, когда открывали дверь. Свет внутри номера включен, и высохшее бурое озерцо крови на полу выглядит гораздо отвратительнее, нежели в лучах наших с Кейном фонарей на шлемах.

И тут я вижу ключ, по-прежнему торчащий из скважины. Из ярко-зеленой пластмассы. Единственный и неповторимый.

Через пару секунд возвращается Кейн. Он внимательно осматривает дверь, ключ, затем переводит взгляд на меня.

Я откашливаюсь.

— Так вот о том, что я хотела тебе рассказать с самого начала. Когда я проснулась, то кое-что увидела. Помнишь женщину, которую мы достали из-под кровати в одном из номеров? С повязкой на глазах.

— Помню, — невозмутимо отвечает он.

Собираюсь с духом и все ему выкладываю. Как она пыталась схватить меня. Как натужно хрипела.

Кейн хочет что-то сказать, однако меня уже не остановить:

— …А когда я посмотрела снова, ее уже не было. Ее… вообще не было. Галлюцинация. — Как же мне ненавистно признаваться в собственной несостоятельности! — Но я не думаю, что это я причастна к происшествию с Лурдес. Не согласуется по времени, насколько мне представляется… Но, естественно, я не могу гарантировать… — Я осекаюсь, затем перескакиваю к главному. — Я считаю, что ты должен сменить меня на посту капитана. — Слова даются мне с трудом, лицо у меня пылает от стыда и унижения. — Ради безопасности всех остальных.

— За этим-то ты и явилась на мостик, — медленно произносит Кейн. — Попросить меня принять капитанские полномочия.

— Да, — с облегчением признаюсь я.

— Но Лурдес в коридоре ты не заметила. — Он явно клонит к чему-то другому, не понимаю к чему.

— Нет. — Помявшись, я добавляю: — Во всяком случае, этого я не помню.

— Что же, ты подозреваешь, что в бессознательном состоянии устроила Лурдес прогулку по комнате страха? Открывала ей двери, а она каким-то образом умудрялась терять тебя на расстоянии всего лишь… сколько же тут… пятидесяти метров?

— Другого объяснения у меня нет, так что…

— Чушь!

Замечание выводит меня из себя, и я выпаливаю:

— Вовсе не чушь! Кейн, да ты хоть знаешь, что произошло на Феррисе?

— Это изложено в твоем досье, — устало отзывается он. — Разумеется, я…

— Нет, ты читал официальный диагноз! Это всего лишь анализ, постфактум. А что произошло на самом деле, ты даже не представляешь! Это я убила колонистов! Ведь я знала, что означает карантин! — Та лента навсегда запечатлена в моем сознании. Белые печатные буквы на синем фоне поперек прохода в модуль. — Я нарушила протокол, проникнув в зараженную зону. Потому что была маленькой эгоисткой, и мне хотелось повидаться с подружкой.

Кейн вздрагивает и качает головой.

— Ты же была еще ребенком!

— С подружкой, которая к тому времени уже два дня как умерла, — добавляю я, провоцируя его на новые возражения.

Он открывает рот, и сразу закрывает. Меня охватывает чувство мрачного удовлетворения.

Сцена встает у меня перед глазами. Бекка в ночной рубашке — может, чуть поспокойнее и рассеяннее обычного. Я ужасно обрадована, что подруга вернулась. Что больше не придется отрабатывать за нее смены в оранжерее.

Моя трескотня эхом отдается в гробовой тишине модуля…

— Я не знала, что она умерла. И даже не осознавала, что что-то не так, пока меня не потащили оттуда в медицинский модуль на дезинфекцию. — Выдавливаю улыбку. — Я видела призраков еще до того, как осталась на станции одна среди мертвецов. Это вовсе не посттравматическое расстройство или нервный срыв вследствие стресса. Я — чокнутая. — Смолкаю на пару секунд. — Помнишь мою панику, когда мы выбрались из ЛИНА в грузовой отсек? — Не дожидаясь ответа, продолжаю: — Тогда я увидела свою мать. Моя давным-давно умершая мать что-то кричала мне.

У Кейна округляются глаза.

Вот-вот.

Я бессильно опускаюсь на пол.

— А когда мне было семнадцать — я уже готовилась покинуть интернат и ожидала решения, примет ли «Верукс» меня на обучение, — на Шоссе № 5 из-за меня произошло столкновение десяти машин. Потому что я увидела посреди дороги человека. Он звал на помощь. Я пошла к нему, но когда оказалась на месте… его и след простыл. А машины я заметила только потом. Они уворачивались от меня и сталкивались друг с другом. Маглевы запрограммированы на предотвращение наезда на пешехода. Что они и делали, ценой собственной безопасности.

…Ноздри мне обжигает вонь горящего металла и резины, и я мгновенно прихожу в себя. Повсюду вокруг меня блестящие корпуса машин, перевернутые и искореженные. Словно меня без всякого предупреждения забросили в район боевых действий. Рыдает какая-то женщина. Откуда-то из обломков доносится вымученный стон — и сменяется зловещей тишиной…

— Ущерб на тысячи долларов, несколько тяжелораненых. — Я горько ухмыляюсь. — «Верукс» не стал поднимать шум.

— Клэр, — начинает Кейн, но несколько нерешительно. Смотреть на него — выше моих сил. Вдруг увижу на его лице ужас. Это меня просто убьет.

— Мама никогда в этом не признавалась, но мне кажется, что она согласилась на работу на Феррисе в первую очередь потому, что после смерти отца я повсюду его видела. — У меня вырывается тяжкий вздох. — Естественно, это ее пугало. Вот мы и переехали на другую планету. Оп! — и папочки больше нет. — Я делаю руками пасс, словно показала хитрый фокус. — Из-за стресса и травм у меня это обостряется. И чем больше людей вокруг, тем больше… всякой фигни я вижу. Поэтому-то я и выбрала эту работу — в глубоком космосе, подальше от всех. Поэтому так стремилась в сектор, куда никто не желает попасть. — Я качаю головой. — Так что видения у меня довольно редки, уж точно когда все идет нормально. Но сейчас? Да я уже не отличаю реальность от призраков! А значит, представляю опасность. Я не имею права снова ставить кого-либо под угрозу. Ты обязан изолировать меня от остальных до окончания полета.

Я едва не задыхаюсь от потока признаний, которыми в жизни ни с кем не делилась, да еще с такой убежденностью.

Когда же Кейн заговаривает, против всяких ожиданий, я не слышу ни покорного согласия, ни гневных обвинений:

— Я видел Изабеллу.

Непонимающе хлопаю глазами.

— Когда мы были в атриуме, — напоминает он.

Меня переполняет нежность к Кейну — смешанная с болью, впрочем. Он пытается приободрить меня, обнадежить, что не такая уж я и безумная. Вот только ничего у него не получится, как бы он ни старался.

— Нет, это тебе только кажется, будто ты что-то видел. В нынешней ситуации это совершенно нормально. В действительности это твой мозг привносит детали в то, что тебе…

— Я знаю, что я видел, — выдавливает он. — Я прекрасно знаю свою дочь.

Меня подмывает снова возразить ему. Самовнушение отнюдь не то же самое, что и полноценные галлюцинации. Уж мне ли не знать.

— Волосы у нее были заплетены в косички с желтыми заколками-бабочками. Ее любимыми, — медленно говорит он, и его взгляд блуждает где-то вдали.

У меня по коже пробегают мурашки. Отрешенный вид Кейна указывает на то, что он лишь вспоминает образ дочери, однако меня так и подмывает обернуться и проверить, не стоит ли позади в коридоре маленькая девочка. Я вздрагиваю.

— Во время стресса человек видит то, что хочет видеть, — настаиваю я, скрестив руки на груди. — С капитаном Джерард, судя по ее сообщению, наверняка произошло то же самое. Все вокруг рушилось, вот и ей захотелось еще раз увидеть свою жену.

Мужчина недоверчиво качает головой:

— Ты, похоже, всецело настроена винить себя одну.

Я смотрю на него во все глаза:

— Что-что? Да кого же, черт побери, можно еще винить…

— А тебе ничего не говорит то обстоятельство, что уже четыре человека — ты, я, Лурдес, капитан Джерард — утверждают, будто они видели то, что попросту не могли увидеть? — парирует Кейн.

Вообще-то, об этом я не задумывалась.

— Но это лишь при условии, что Лурдес…

— Ага, при условии, что ты не изводила ее несуразной игрой в кошки-мышки, о чем ничего не помнишь. А ведь ради этой девушки ты жертвуешь даже собственным удобством. — Кейн умолкает, затем заходит с другой стороны. — Попробуй взглянуть на ситуацию моими глазами. Что выглядит более правдоподобным: ты вытворяешь черт знает что или же Лурдес видит то, чего нет, плюс у нас имеется документальное подтверждение, что здесь уже случались галлюцинации?

Я закрываю рот.

— Клэр, я понятия не имею, что здесь происходит. И не знаю, что ты…

«Такое». Вот что он хочет сказать.

— …способна сделать, способна увидеть и так далее. Но я знаю тебя. — Он садится на корточки, и теперь мне приходится смотреть на него. — Сознательно ты ни за что не причинишь никому вреда.

От его спокойной, но твердой уверенности — уверенности во мне — на глаза наворачиваются слезы.

— Но я причинила. Ненамеренно, но суть от этого не меняется.

Кейн крякает от досады.

— Произошедшее на Феррисе и на шоссе — несчастные случаи. И точка. В общем, я, конечно же, могу посадить тебя под замок и принять на себя командование. — Он запускает пятерню себе в волосы. — Но лично я предпочел бы, чтобы ты прекратила дистанцироваться из-за своих страхов и помогла мне разобраться, что за чертовщина происходит со всеми нами. С твоей командой, твоими подчиненными. — Мужчина кладет руки мне на колени и слегка их сжимает. — Мне нужна твоя помощь.

Он ожидает моего ответа, но я не в состоянии выдавить из себя ни слова. Мысль, что я по собственной воле подвергаю их риску — подвергаю риску его, — наваливается на меня свинцовым покрывалом и парализует.

Выражение лица Кейна меняется прямо на глазах. Оно твердеет, словно застывающий бетон.

— Ладно. — И с этим он поднимается и направляется в сторону мостика.

«Но в последний раз, когда я не дистанцировалась, погибли люди!» — наконец-то отыскиваю я подходящие слова, однако его уже нет.

Внутри меня борются отчаяние и чувство вины. Если он ошибается, а я права, меня ждут новые страдания и боль — помимо тех, что я и без того ношу в себе. Я изо всех сил избегала этого, избегала любого сближения с людьми — так, на всякий случай.

И все же… А если Кейн прав и здесь действительно что-то происходит? Мой отказ помогать ему может дорого обойтись. По крайней мере, у меня хотя бы имеется некоторый опыт взаимодействия с нереальным, рядящимся под реальное.

Следовательно, помощника лучше меня и не сыскать. Или, наоборот, хуже.

Да блин.

Вытираю трясущиеся руки о штанины комбинезона, и привычность затертой ткани несколько успокаивает. Они моя команда, я за них отвечаю. И мне страшно подвергнуть их опасности… исходящей от меня самой. Но вдруг с ними что-то случится как раз без моего вмешательства?

Жить с этим я тоже не смогу. В конечном счете, полагаю, именно к этому все и сводится: с чем ты сможешь жить — или за что готов умереть.

Я поднимаюсь и спешу за Кейном.

## 18

— Я бы исключил одновременный психотический срыв, поскольку вероятность такого события столь мала, что ею можно пренебречь, — разглагольствует Нис, когда я захожу на мостик. — И все же у нас имеются свидетельства трех человек, видевших невозможное — капитана Джерард, Лурдес и Кейна.

— Четырех, — нехотя поправляю его я.

Головы присутствующих разом поворачиваются в мою сторону. Кейн отрывисто кивает, будто бы ничего другого от меня и не ожидал. Воллер картинно стонет. Кто-то — скорее всего, Кейн — нарушил его покой и привел на собрание. Завернутая в одеяло Лурдес сидит за пультом связи и опасливо наблюдает за мной.

— Я видела… одного из пассажиров, — признаюсь я.

— Одного из мертвых пассажиров? — уточняет Нис.

— Ну да. — Я смущенно переминаюсь с ноги на ногу. — Она лежала под кроватью, хватала меня за лодыжку. А потом исчезла.

— Боже! — ахает девушка, прижимая ладонь ко рту.

— Естественно, она не была настоящей. Хотя в тот момент так не казалось.

— Она выглядела мертвой? — продолжает допытываться системщик.

— Да сколько можно? — одновременно с ним взвывает Воллер. Он сидит в капитанском кресле, обхватив голову руками, мокрый от пота и бледный едва ли не до зеленоватости. — И ты вытащил меня из постели ради этого дерьма? — зыркает пилот на Кейна. — Слушай, шеф, дай-ка мне еще чего-нибудь от башки. Я просто подыхаю!

Механик, однако, не обращает на него внимания:

— Нис, давай по существу.

— Я всего лишь пытаюсь собрать побольше данных, — парирует тот и снова смотрит на меня, ожидая ответа.

— Да, — киваю я, — мертвой.

У живых такого серого оттенка кожи не бывает. Я содрогаюсь от воспоминания.

— Интересно. — Нис принимается мерить шагами пространство перед смотровыми окнами, задумчиво барабаня пальцами по губам. — Именно такое традиционно и называется привидением. Образ заведомо мертвого человека.

— По-твоему, на корабле призраки? — бубнит Воллер, бессильно уронив голову на руки.

— Это всего лишь предположение, — отзывается Нис несколько устало. Он зажмуривается, словно пытаясь вернуть уединенность, которой так дорожил на ЛИНА. — Сверхъестественный опыт в местах насильственной смерти документировался на протяжении веков. В особенности на полях сражений…

— Вот только мертвых пассажиров видят не все, — возражаю я. — Одна я.

И сейчас, и всегда.

— Верно, в этом-то и проблема. — Системщик разводит руками. — У нас недостаточно данных. Так что приемлемой сейчас может считаться любая теория.

— Только не призраки, — бормочет Воллер. — Призраков не существует.

— Не существует? — переспрашивает Нис. — Полагаю, никто из вас не видит моего отца, расхаживающего в том углу? — Он указывает дрожащим пальцем в дальний конец помещения, и мы все поворачиваем туда головы.

Никого.

По спине у меня пробегает холодок, словно кто-то ведет пальцем по позвоночнику.

— Как ты это объяснишь? — обращается системщик к Воллеру. — Я его вижу, а ты — нет.

— Но то, что видела я, происходило по-настоящему! — немедленно подает голос Лурдес. — Я была там. И видела ее! — Она старательно избегает смотреть на меня.

— Итак, мы имеем следующее. Кэп, ты у нас аберрация. Пока ты единственная, кто видит подтвержденных мертвых, — резюмирует Нис.

Я прочищаю горло.

— Это случалось и раньше. В смысле, со мной.

Лурдес и Воллер пялятся на меня во все глаза. Я краснею.

— Мне определенно хотелось бы услышать об этом побольше, — ошарашенно комментирует системщик. — Тем не менее на данный момент придется исключить тебя из набора данных. Твои видения не похожи на остальные. Возможно, это связано с химией твоего мозга или же каким-то хроническим заболеванием. Но пока нам это неизвестно. — Он умолкает и со страдальческим выражением растирает уши. Затем тихонько жалуется: — Все звенит и звенит.

— Головокружение, головная боль? — тут же настораживается Кейн.

— Да! — живо тянет руку Воллер. — А эти странные хлопки? Типа постукивания? — Он ковыряется пальцем в ухе. — Никто больше не слышит?

— Ты уже принял максимальную дозу болеутоляющего, — отвечает ему Кейн. — Больше я пока дать тебе не могу.

— А, ладно, все равно от него никакого толку, — вздыхает пилот.

— Нет, — наконец-то вставляет слово и Нис. — Ничего не болит. Во всяком случае, пока. — Он качает головой и возвращается к теме: — Выделим общее. Четыре человека — Кейн, Лурдес, капитан Джерард и я — видят галлюцинации людей, к которым они эмоционально привязаны.

— Я вовсе не… — протестует было девушка, однако системщик невозмутимо продолжает:

— Привидевшиеся люди, насколько нам известно, живы.

Кейн вздрагивает.

— Второе. Галлюцинации у всех начались только на борту «Авроры». И хотя взаимосвязь, само собой, не подразумевает причинность, с учетом известного об инцидентах с пассажирами и командой до нашего появления на лайнере…

— Причиной является нечто, находящееся на «Авроре», — невозмутимо завершает Кейн.

— И мы закончим так же, как и они? — в ужасе шепчет Лурдес.

— Нет, — быстро отвечаю я, потому что понимаю, что Нис вот-вот кивнет или, еще хуже, пожмет плечами. Однако надо отдать ему должное: весь этот хаос в атриуме, что мы наблюдали на видеозаписях Данливи, теперь получает хоть какое-то объяснение, пускай даже и зловещее.

— Мы прогнали все известные нам тесты и везде получили плановые параметры, за исключением гасителей вибрации и повышенного расхода энергии, — продолжает системщик. — Загрязнений и утечек нет. Никаких неопознанных бактерий. Ничего, что могло бы вызвать наблюдаемые симптомы.

— Так к чему ты клонишь? — спрашиваю я.

— Мне неизвестны причины происходящего. Я не знаю, как это остановить. Мне необходимо больше информации.

— Но ведь можно уйти отсюда, — предлагает Лурдес. — Просто открыть затворы…

— Мы же распотрошили навигацию ЛИНА на запчасти, забыла? Кроме того, затворы все равно не сработают, — напоминает ей Кейн. — Они не предназначались для открытия изнутри. Шлюзовой камеры нет. Можно было бы воспользоваться скафандрами, но все равно остается угроза декомпрессионной болезни, а то и чего похуже. Еще вариант — попробовать оживить весь корабль, но это займет…

— Никуда я, нахрен, не уйду, — взрывается Воллер. — Не теперь, когда мы уже почти у цели.

Машинально бросаю взгляд на таймер на главном экране: остается пятьдесят три часа с лишним.

— Да и потом, гарантии, что эвакуация решит проблему, у нас нет, — резонно замечает Нис. — Если мы подверглись какому-то воздействию, заразились или, не знаю… в нас вселились бесы… это останется с нами.

— Предлагаю обыскать номера, — говорю я.

— Кэп, но вы уже это делали. — Тон у системщика несколько обеспокоенный.

Электрическим разрядом по моим нервам пробегает волна унижения. Поэтому-то я никогда и не рассказываю, что видела мертвых. Что вижу их. После таких откровений меня уже не воспринимают по-прежнему.

— Знаю, — отвечаю как можно спокойнее. — Помню. Но тогда мы искали тела, а не информацию о произошедшем. — Или «происходящем», коли на то пошло.

Поколебавшись, добавляю:

— Кроме того, здешние люксы оснащались кислородными баллонами и масками.

Воллер фыркает, но тут же кривится и хватается за голову.

— Мать твою…. Ты же не думаешь, что кто-то выжил здесь после…

— Нет, конечно, но мы же не осматривали весь лайнер, — парирую я. — Так что понятия не имеем, какие условия сохраняются в других местах. Далее, прежде чем загерметизироваться на Платиновом уровне, мы оставляли его на несколько часов. Уйма времени, чтобы… что-нибудь сделать. Давайте исключим хотя бы эту версию. — При условии, опять же, что Лурдес натерпелась страха вовсе не по моей вине. Пускай даже Нис и весьма убедительно доказал, что ее переживания не вызваны моим «расстройством» или повторным припадком.

— Хорошо-хорошо, — соглашается системщик, явно что-то обдумывая. — Очень маловероятно, но вдруг что отыщете. Думаю, стоит принять во внимание и теорию, что за двадцать лет «Аврору» могло найти и что-то другое.

Кейн качает головой, но вот Воллер не сдерживается:

— Призраки или инопланетяне? Да ты издеваешься, нахрен?

— За отсутствием дополнительных данных любая теория имеет право на существование, — изрекает Нис. — И так ли уж это невозможно?

— Что разумные существа наконец-то объявились и развлекаются тем, что тусят на заброшенном корабле и изводят его визитеров? — фыркает пилот. — Да, блин, конечно!

— Ты приписываешь человеческие намерения и мотивацию чему-то нечеловеческому, — возражает системщик. — Откуда нам знать, какая у них цель. Потом, нельзя быть уверенным даже в их разумности. Или что их воздействие умышленно. А вдруг их присутствие само по себе вызывает нарушение деятельности человеческого мозга, в том числе и галлюцинации? Этого мы тоже не знаем. Но что-то происходит. — Вдруг Нис судорожно вздыхает, лоб у него покрывается испариной. Отвернувшись, он говорит: — К отцу присоединился дед. Кэп, мой дед умер.

Значит, теперь мертвых вижу не я одна. Может, я просто более чувствительна. Может, со временем покойников начнут видеть и остальные. О, как здорово!

— Если это призраки, или инопланетяне, или какая другая хрень, как ты это докажешь? — допытывается Воллер.

— Если логичных ответов не останется, придется допустить, что это нечто, прежде классифицированное как нелогичное.

— Охренеть, — рявкает пилот. — Отличный план!

— Есть у меня еще одна идея, — как ни в чем не бывало продолжает Нис. — Хотя и рискованная. Способная привнести в наше положение еще больше… сумбура, особенно при проведении обыска.

Больше сумбура — как раз то, чего нам сейчас не хватает.

— Что еще за идея? — осведомляется Кейн, скрестив руки на груди.

— Думаю, мне удастся выжать из двигателей побольше тяги. Что позволит сократить время в пути часов на десять, — объясняет Нис, потирая глаза. Давит он на них излишне сильно — как будто желает стереть стоящие перед ними образы. — С такими старыми двигателями и имеющимся уровнем заряда это рискованно. Но основная проблема заключается в том, что увеличение потребления энергии двигателями может привести к нестабильности некоторых вспомогательных систем.

— То есть? — подгоняю его я.

— Освещение, — сознается он. — Возможно, даже температура. До фатального уровня она не упадет, но определенно станет… некомфортной.

Итак, тьма и холод, плюс призраки.

— Нужно установить правила, — объявляю я. — Как и прежде, по одиночке никто никуда не ходит. Никаких исключений. Если видите что-то странное или кого-то — сообщаете напарнику. Если напарник ведет себя странно — сообщаете остальным.

Ситуация быстро скатится в полнейший хаос, если никто из нас не будет уверен в реальности происходящего.

— Воллер, ты можешь остаться с Лурдес на мостике, ложись на полу, — предлагаю я.

— Да чего мы вообще тебя слушаем? — вскидывается пилот. Его глаза-щелочки налиты кровью. — Откуда нам знать, что это не ты? Не ты во всем виновата? Ты и так ведь чокнутая! Все это знают.

От обиды я отступаю на шаг назад. С Воллером мы никогда особо не ладили, однако источаемая им сейчас откровенная ненависть просто пугает. Лурдес тоже награждает меня отнюдь не дружелюбным взглядом. И вот это ранит. Даже больше, чем я ожидала.

— На самом деле… — начинаю я.

— Невозможно! — отрезает Нис. — Твоя версия противоречит имеющимся данным. Она не объясняет Джерард.

Воллер бубнит что-то невнятное, однако на обострение не идет. Системщик поворачивается ко мне.

— Мне необходимо оставаться на мостике, чтобы контролировать работу двигателей в критическом режиме. Мало ли что, могут и взорваться.

Значит, осмотр номеров снова на мне и Кейне.

Мне стоит определенных усилий, чтобы посмотреть на него. Однако вопреки моим страхам, что и на его лице я прочту ненависть или страх, мужчина просто кивает.

— Хорошо. Тогда приступим.

* * *

— Ты все правильно сделала, — говорит Кейн, едва лишь мы покидаем мостик.

— А вот это еще посмотрим. Воллер явно так не считает.

На этот раз обыск начинаем с дальнего конца коридора по правому борту.

— Воллер — идиот, — отмахивается мужчина.

Даже если и так, Лурдес точно нет.

Кейн берет меня за руку и легонько ее сжимает. Прежде чем высвободиться, мне удается продержаться несколько секунд. Прогресс, а?

Увеличение скорости почти немедленно дает о себе знать интенсивной вибрацией пола под ногами. Если уж здесь так трясет, даже не представляю, что творится на нижних уровнях.

Где люди прятались в своих номерах… или их заперли. Наверняка даже шум двигателя сказывался на царившем хаосе. Все, конечно же, были напуганы и не понимали, что происходит. Набрасывались друг на друга, введенные в заблуждение галлюцинациями. Единственное наше преимущество, пускай и небольшое, заключается в нашей осведомленности о трагедии на «Авроре» — и в том, что с ней наверняка связаны и нынешние инциденты.

Пассажиры и команда, несомненно, думали, что сходят с ума.

Что, кстати говоря, остается возможной перспективой и для нас. Но мы хотя бы знаем, что не будем первыми.

Осмотр первых нескольких номеров проходит без происшествий. Все в точности, как мне запомнилось. Никаких признаков чего-то необычного, не говоря уж о следах посторонних. С другой стороны, как мы можем быть в этом уверены, если не можем доверять собственным чувствам?

Я качаю головой.

— Что? — тут же реагирует Кейн, запирая осмотренный люкс.

— Да просто подумала…

Внезапно лампы над головой начинают беспорядочно мерцать. На только что освещавшиеся участки падают тени, и мне не отделаться от ощущения, будто в них что-то движется. Какая-то блеклая ткань. Белая с голубыми цветочками.

Я замираю.

— Я тоже это вижу, — быстро говорит Кейн. — Включается и выключается свет, как Нис и предупреждал.

«Клэр. Клэ-э-эр».

Бекка. Она не появлялась вот уже много лет. С самого Ферриса. Откуда она здесь только взялась?

Зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох и открываю глаза.

— Все в порядке. Со мной все нормально.

Затем сосредотачиваюсь на пятнах света, стараясь игнорировать корчащиеся тени, и заставляю себя двигаться вперед. Это просто галлюцинация. Или… что-то другое.

Я — аберрация, как сказал Нис. Происходящее со мной вовсе не обязательно затрагивает остальных.

Вдруг Кейн резко оборачивается.

— Что слу…

И тут я слышу. Шаги. Где-то поблизости.

С замирающим сердцем тоже оборачиваюсь, однако в коридоре пусто.

Пока… по щеке меня не гладят невидимые прохладные пальцы. Стискиваю зубы и напрягаюсь, чтобы не отшатнуться.

«Клэр. Пойдем поиграем».

— Ты что-то видишь? — спрашиваю я. Кейн вздрагивает и быстро опускает взгляд в пол.

— Сложно разглядеть… Улавливаю только мелькание… Рука. Длинные волосы. Кровь. Кажется, это моя бывшая. Вот только она не… — Он начинает задыхаться.

Черт. Ситуация осложняется. Становится хуже всем нам.

— Это я, — предупреждаю я мужчину и беру его за руку. Изо всех сил стискиваю ему ладонь, так что даже ощущаются кости.

Он вскидывает взгляд на меня, и я читаю в его глазах удивление и боль.

— Если можешь, сосредоточься на том, в реальности чего не сомневаешься, — наставляю я его. — Это нелегко, потому что чувствам доверять нельзя. Но если найдешь хоть что-то, станет гораздо легче.

Краешком глаза вижу Кэтти Данливи — она словно бы чего-то дожидается, теребя цепочку на шее. Что-то говорит, но я ее не слышу. Пока.

Кейн хлопает своими голубыми глазами, сейчас округлившимися и с расширенными от неравномерного освещения зрачками.

— Ты выдержала. Одна, целый месяц.

Он не спрашивает, но я все равно киваю.

— Я сосредотачивалась на урчании в животе, сухости во рту. Уж эти-то вещи точно были настоящими.

И еще слушала маму, объяснявшую мне, что нужно сделать ради собственного спасения. Назначенный «Веруксом» психиатр утверждал, будто я знала это сама, а маму просто «вообразила». Кое-что, пожалуй, так объяснить действительно можно. Однако все шесть лет моего пребывания в колонии меня и близко не подпускали к радиорубке. Откуда же я могла узнать без мамы, как посылать сигналы спасателям? А она знала, что делать в экстренной ситуации, это входило в ее обучение, и вместе с несколькими другими колонистами она даже числилась «специалистом оперативного реагирования».

— Я понял, — отзывается Кейн и делает глубокий вдох.

— Мы справимся, — говорю я как для него, так и для себя самой. — Это не настоящее. Это всё не настоящее. — Вот только сама я в этом не уверена.

Менее чем за час мы завершаем осмотр номеров по правому борту и ничего не находим. Аварийные баллоны с кислородом и маски так и лежат в шкафах нетронутые. Никаких рукописных дневников нам, увы, не попадается. Разве что устаревшие планшеты да ушная гарнитура, но эти устройства давным-давно разрядились. Мы все равно забираем их — вдруг на каком-то этапе полета перебои электроэнергии прекратятся и удастся их зарядить.

Затем принимаемся за кубрик, и когда я просматриваю личные вещи в одном из незапертых шкафчиков, мое внимание привлекает нечто знакомое. Несколько наборов поролоновых ушных затычек в запечатанных полиэтиленовых пакетиках.

Я беру один из них:

— Мне уже встречались такие. Кажется, у старпома были…

— Я этого не делал! Изабелла, да я бы ни в жизнь!

Поворачиваюсь и вижу Кейна, взывающего к пустой койке. Его умоляющий взгляд обращен… в никуда.

— Кейн. Кейн!

Мужчина поднимает голову, хотя навряд ли меня видит. Лицо у него залито слезами.

Бросаю беруши и спешу к нему. И уже собираюсь потрясти его за плечо, как вдруг снаружи раздается крик — да такой, что даже прикрытая дверь не глушит его пронзительности.

Я замираю в неуверенности. Не пойму, настоящее это или…

— Ты слышала? — выпрямляется Кейн.

— Крик? — на всякий случай уточняю я. Однако мужчина и вправду выглядит более собранным.

— Да.

— Слышала.

Похоже, крик все-таки был настоящим. И в этот момент раздается еще один, а потом слышатся вопли:

— Стой, стой! Воллер! Помогите!

— Это Нис, — узнаю я и бросаюсь к двери. Мостик прямо напротив нас.

— Я скоро вернусь, солнышко, — обещает Кейн, по-видимому, галлюцинации своей дочери.

Черт. Черт! Я бегу, даже не проверяя, следует ли он за мной.

Однако в коридоре останавливаюсь. Гвалт — Лурдес, похоже, рыдает, а Нис препирается с. — Воллером? — доносится вовсе не с мостика. Откуда-то дальше.

Сворачиваю за угол в коридор по левому борту — и замираю на мгновение при виде всей троицы.

Нис и Лурдес едва ли не висят на Воллере, который рвется к затвору. В правой руке у него плазменный бур — тот самый наш плазменный бур. С пяток черных пятнышек — причем одно-два до сих пор рдеют по центру — красноречиво свидетельствуют о его покушении на металлическое перекрытие.

— Если мы их впустим, они перестанут стучаться, — поразительно спокойно объясняет Воллер. — И все прекратится.

— Затвор открывать нельзя! Ты убьешь нас! — заходится Нис.

Внезапно пилот наносит системщику резкий удар локтем в висок. Тот падает, словно марионетка с перерезанными нитями, и даже не пытается подняться. Вообще не шевелится.

Лурдес мертвой хваткой держится за футболку Воллера и пытается оттащить его назад. Однако он слишком силен, и ему снова удается поднести бур к затвору. Меня охватывает ужас, что в конечном итоге девушка его взбесит и он попросту направит инструмент на нее.

Придя в себя, я мчусь по коридору, стараясь сосредоточиться в мерцающем свете на сцене впереди. В таком стробоскопическом освещении все как будто двигаются с огромной скоростью. Все, кроме меня.

Наконец добежав до них, я врезаюсь Воллеру в бок. Увлекая за собой и Лурдес, мы все втроем валимся на пол.

От столкновения у меня вышибает воздух из легких, но я все же пытаюсь приподняться и дотянуться до бура, вылетевшего из руки пилота и теперь валяющегося у самой двери. Инструмент по-прежнему работает, и луч ярко-синей плазмы плавит ковровое покрытие и выжигает на металле новое черное пятно.

Однако я не успеваю. Воллер добирается до бура первым и немедленно задирает его резаком вверх, вынуждая меня отпрянуть.

Девушка сжимается в комок в углу в стороне от нас.

— Какого черта! — выдавливаю я, все еще задыхаясь от паники и бега. Поднимаюсь на ноги и снова выпаливаю: — Ты что творишь?

Пилот тоже встает и, глядя словно бы сквозь меня, хмуро отвечает:

— Ты не слышишь, что ли? Они всего лишь хотят войти.

Кто «они»? Впрочем, мне достает сообразительности не озвучивать вопрос. Каким бы ни был ответ, в данной ситуации от него легче и понятнее не станет.

— Воллер, я ничего не слышу. Только шум двигателя. — И еще чьи-то неуверенные шаги. Может, Кейна, а может, и нет.

«Клэр» — доносится сзади волна шепчущих голосов, и один из них я узнаю. Мое сознание определяет его как мамин, хотя я и не слышала ее вот уже двадцать лет.

«Клэр. Нет».

Снова щеки касаются прохладные пальцы, и по коже пробегают мурашки.

— Ты запутался, но я могу тебе помочь, — обращаюсь я к пилоту, подступая поближе. — Возьми меня за руку. — Понятия не имею, сработает ли с Воллером опробованная на Кейне уловка с болезненным рукопожатием. Уж больно он не в себе. Тем не менее попытаться я обязана.

— Не-не-не, — мотает головой пилот. — Ты хочешь меня остановить. А впустить их не хочешь. Ты боишься.

— Воллер, там некого спасать, — раздается у меня за спиной голос Кейна. — На корабле только мы. И мы умрем, если ты разгерметизируешь отсек. — Говорит он твердо, непреклонно. Вот только вопрос еще, сколько он так продержится.

Впервые за все это время по лицу Воллера пробегает тень неуверенности.

— У меня просто болит голова. А из-за шума становится еще хуже, — словно бы оправдывается он, затем поворачивается к заслонке и орет: — Заткнитесь!

Лурдес всхлипывает. Я же решаю воспользоваться моментом и подкрадываюсь к пилоту поближе, пытаясь взять его за свободную руку.

— Воллер…

Однако он резко разворачивается и замахивается буром. И в следующий миг задняя часть инструмента несется по дуге прямехонько мне в голову, и увернуться, увы, я не успеваю.

Удар приходится в правую часть затылка. Я даже слышу треск черепа, и голову мне отбрасывает вверх и влево. Удар сильный, но мне не больно. Поначалу.

Перед глазами вспыхивают искры, поле зрения стремительно сужается. Я падаю.

Воллер таращится на меня сверху, и откуда-то издали доносятся крики. Кейн? Мама? Я уже не различаю.

С непроницаемым выражением лица пилот вскидывает бур. В моем воображении уже рисуется, как он нагибается и дырявит лучом плазмы мне плоть и кости. Надо скорее вставать, надо бежать — вот только ноги совершенно не слушаются.

Однако Воллер ухмыляется мне — перекошенной и усталой версией своего обычного самодовольного оскала, — отдает честь, а затем стремительным, практически неуловимым движением подносит сопло бура к своей голове.

Я дергаюсь, и тут сознание взрывается болью. Кажется, из моей глотки исторгается крик, в то время как окружающий мир погружается во мрак.

Последнее, что я успеваю ощутить, это теплые капельки на коже и звук брызг крови, падающих на пол.

## 19

Это я виновата. Воллер погиб, и виновата в этом я. Так и знала, не надо было мне…

— Клэр, не двигайся, — доносится напряженный голос Кейна. — Не шевелись, не пытайся разговаривать.

Неужто я что-то произнесла вслух? Откуда мне знать. В голове такая боль, что я боюсь спросить, боюсь даже губами пошевелить и глубоко вздохнуть.

Отмечаю мерцание ламп в коридоре — под веками то успокаивающая тьма, то мучительная яркость. Подо мной твердая поверхность. Левая рука придавлена чем-то тяжелым. Кем-то тяжелым. Телом Воллера.

— Да знаю, знаю, — тихо произносит Кейн. — Я делаю все, что в моих силах. — Он умолкает на момент. — Нет, не умрет. Я ей не позволю.

Разговаривает с кем-то, кого здесь нет.

— Кейн? — сквозь всхлипы произносит Лурдес. — С ней все будет хорошо?

— Не знаю, — отвечает мужчина. — Мне нужно… — Он осекается, словно бы потеряв мысль. — Мне нужно…

— А ты вообще уверен, что это настоящая Клэр? — спрашивает девушка. — Вон там тоже она. — Судя по шороху ткани, Лурдес встает. — Клэр! Подожди, вернись!

Мы все умрем.

* * *

Когда я вновь выныриваю из черноты, поверхность подо мной мягче, а голова ощущается по-другому, как будто ее что-то стягивает.

«Повязки». Снова голос мамы. Прохладное прикосновение к щеке.

Из глаз у меня брызжут слезы. Мама, прости.

Теперь под веками только темнота. Вспышки исчезли. Адская боль в голове слегка приутихла, однако я все равно ощущаю, как она маячит поблизости, готовая обрушиться во всю мощь. Тяжесть с левой руки исчезла, но что-то слегка обжимает ее возле локтя. Мне удается чуть-чуть пошевелить конечностью, и я различаю шорох пластика, да еще что-то болезненно оттягивает кожу.

Капельница, скорее всего.

Где Кейн? Лурдес? Боже, надеюсь, Нис не… Этот удар в висок, самое уязвимое место.

С трудом чуть приоткрываю глаза, но в сумраке окружение узнается не сразу. Кое-какой свет льется лишь от приборных панелей: оказывается, я на мостике, на полу возле двери. Под спиной у меня ворсистый ковер.

Еще через несколько секунд до меня доходит, чего я не слышу и не ощущаю. Двигателей. Мы остановились — или же замедлились до такой степени, что шум и вибрации больше не воспринимаются.

Зато до меня доносятся шепоты, хотя голосов я не узнаю.

Затем замечаю какое-то движение. Кто-то садится рядом.

— Клэр? — доносится до меня растерянный голос Лурдес.

Мне больно поворачиваться в ее сторону, но я должна увидеть девушку. Должна убедиться, что с ней все в порядке.

У меня перехватывает дыхание В глазах двоится. Я вижу две версии Лурдес. Одна из них поднимается на ноги, не сводя с меня хмурого взгляда. Она произносит:

— Не понимаю…

Как и я. Потому что вторая Лурдес лежит рядом со мной. На глазах у нее повязка, которая, однако, не скрывает расцарапанных щек и пятен запекшейся крови на шее и комбинезоне. Девушка пугающе неподвижна.

Лурдес, которая стоит, какое-то время смотрит сверху вниз на другую, затем переводит взгляд на меня и повторяет:

— Не понимаю.

Поднимает руки к глазам и вонзает в них пальцы.

Я рефлекторно зажмуриваюсь, и шепоты становятся громче, так что в конце концов их смешанный хор напоминает скорее вой ветра, нежели человеческие голоса.

Не обращая внимания на болтающуюся трубку капельницы, отталкиваюсь рукой от пола и медленно принимаю сидячее положение. Голова кружится так, что едва не падаю обратно на пол.

Когда же осмеливаюсь открыть глаза, периферия зрения затянута чернотой, однако Лурдес уже только одна. Та, которая лежит на полу.

Безмолвная. Пустая. Мертвая.

Нет! Я тянусь к ней рукой, однако даже такое незначительное движение оказывается для меня непосильным. Чернота по краям снова начинает наступать, темной водой заливая окружающее пространство. Противостоять ей я не в силах. Меня словно затягивает в бездонную воронку.

А потом… Чернота.

## 20. Сейчас

— Это последнее, что я помню, — заканчиваю я и невольно вздрагиваю, ударяясь позвоночником о пластиковую спинку стула, окончательно приходя в себя за столом в комнате отдыха.

Рид и Макс, опутанные паутиной моего рассказа, какое-то время не реагируют. Наконец, младший следователь подается вперед и недоверчиво спрашивает:

— И это все? А как же вы выбрались из…

— Я же сказала! — зыркаю я на него. — Не помню. В самом конце воспоминания становятся… обрывочными.

Строго говоря, эпизод с Лурдес (живой? мертвой? обеими?) — последнее воспоминание, в подлинности которого я твердо убеждена. Во всяком случае, какой-то из версий. Важная оговорка. Этот момент кажется реальным, в отличие от многих других. Остальные как обломки кораблекрушения на поверхности воды. Случайные кусочки перемешанной головоломки, которые, может, сложатся — а может, и нет — во внятную картину, даже если мне удастся собрать их все до единого. Я уже не могу сказать — если когда-либо вообще могла, — какие из этих образов и обрывочных фраз настоящие воспоминания, а какие всего лишь плоды моего травмированного сознания (которому ранение головы уж точно не пошло на пользу) и неведомого воздействия на «Авроре».

Риду Дэрроу и Максу, впрочем, об этом знать незачем. Я и так выложила им все, что они хотели услышать. Насколько было в моих силах.

От долгих речей, препаратов и вспомнившегося ужаса у меня пересохло в глотке. Вдобавок не оставляет ощущение, будто своим рассказом — словами, самим воздухом из легких — я впустила в помещение тьму. Некую сущность, парящую, наблюдающую и выжидающую. До поры до времени.

Сплетаю пальцы на коленях, стискивая их с такой силой, что чувствуются косточки — болезненно, зато ободряюще. Концентрации для столь простого действия требуется больше, чем в здоровом состоянии, но, по крайней мере, я уже не столь заторможена. Действие препаратов потихоньку ослабевает. И от этой мысли меня пронзает страхом. Не уверена, что испытываю желание полностью отдавать себе отчет в происходящем. Уже нет.

Тем не менее свою часть сделки я выполнила и не позволю себе отбыть — как физически, так и психически, — пока не получу обещанного. Мне необходимо знать. Неужели на «Авроре» остался кто-то живой?

Рид ухмыляется.

— Вы, я вижу, помните вполне достаточно, чтобы примешивать призраков и вероятность вмешательства инопланетян.

— Вы просили меня рассказать все, — цежу я Максу. Он оценивающе меня разглядывает, склонив голову набок и поигрывая ручкой — чернильным реликтом с металлическим наконечником, который, несомненно, проносить сюда тоже нельзя, как и значок Рида. — Я выложила вам историю целиком. Даже те детали, о которых умолчала в первый раз, потому что знала, что они звучат…

— Так похоже на бред? — перебивает меня младший следователь. — Ничего из рассказанного вами не противоречит гораздо более вероятному сценарию, что вы ответственны за смерть своей команды!

— А я этого и не отрицаю. — Руки у меня сами собой сжимаются в кулаки. — Это я предложила подняться на борт «Авроры». Я… — Сглатываю ком в горле. — Я была капитаном. И я их подвела.

Рид театрально хлопает ладонью по столу, на лице его отражаются одновременно отвращение и торжество. От громкого и неожиданного звука все пациенты, включая и меня, так и подпрыгивают на месте. Громкие и неожиданные звуки здесь не приветствуются. Теперь внимание присутствующих в комнате отдыха обращено на нас. Вера у «окна» начинает тихонько всхлипывать.

— Из ваших слов следует, что ваша команда подчинялась вам вплоть до того самого момента, когда вы напали на них, — провозглашает Дэрроу. — Когда вы предали их.

Я застываю. Потому что он прав, хотя и не в подразумеваемом им смысле. Если бы я не командовала, они сейчас были бы живы. Мой своекорыстный интерес — вот что убило их и привело меня сюда.

— Вы же не допускаете всерьез, будто я сама себе проломила затылок, — парирую я, стараясь держать себя в руках.

— Нет, но я считаю, что они попытались вас остановить, а вы их убили. С вашей биографией и диагностированным «бесцеремонным отношением к смерти» угрызений совести у вас это не вызвало. — Рид выжидающе смотрит на меня, словно бы его слова должны подвигнуть меня на вожделенное признание. — Что ж, практичное решение.

Практичное решение? Я могла бы продемонстрировать ему практичное решение. Всего два движения — нет, три. Податься вперед, выхватить ручку из расслабленных пальцев Макса, а потом оттолкнуться от пола и всадить эту самую ручку Риду Дэрроу в шею, прямо над его чопорным и безупречно белым воротничком.

Последует хаос, ор пациентов. Пройдут драгоценные минуты, прежде чем персонал вытащит его отсюда. И на протяжении всего этого времени он будет истекать кровью…

На мгновение зажмуриваюсь.

— Четверо против одной? — открываю я глаза. — Боюсь, ваше представление о моих способностях весьма преувеличено. Я не стала бы столь недооценивать членов своей команды.

Уголки рта Рида хитровато подрагивают, будто я призналась в чем-то существенном.

— Разумеется, нет. Уверен, не стали бы.

Переключаю внимание на ручку, неподвижно лежащую в руке Макса.

— На самом деле, — продолжает младший следователь, — я думаю, что вы спланировали…

— Спасибо, Клэр, — вдруг перебивает его Макс, подавшись вперед. — Я понимаю, что рассказ дался вам нелегко.

В какой-нибудь другой ситуации замерший с раскрытым ртом Дэрроу выглядел бы комично. Прямо ребенок, у которого из липкой ручонки вырвали конфетку, однако он слишком потрясен, чтобы закатить истерику. И все же мне трудно удержаться от улыбки.

— Курс, — напоминаю я Доновану. — И что дали попытки связаться?

— Клэр, вы не упомянули о смерти мистера Беренса. Так же как и мистера Ясуды… которого вы называете Нисом, — словно не слыша меня, говорит Макс.

— О каких из них? — вздыхаю я.

— О ком из них? — уточняет мужчина. — Вообще-то…

— Да нет же… О какой смерти? — Я качаю головой. — Как я говорила, воспоминаний о произошедшем у меня не сохранилось. Но у себя в голове — уж не знаю, происходило это в реальности или же нет — я видела, как они умирают всеми возможными способами. — Вопреки усилиям сохранять спокойствие, голос у меня дрожит. — Убивают друг друга. Совершают самоубийство. Задыхаются или замерзают насмерть.

Есть даже видение, в котором их убиваю я, набросившись на, как мне казалось, призраков. Все эти эпизоды я помню, потому что на протяжении недель пыталась восстановить по кусочкам картину событий. Как я в одиночестве оказалась в спасательной капсуле.

— Я бы ни за что их не бросила, — с горечью произношу я.

Вот только действительно ли это так? Как-никак старые привычки умирают с трудом. Отбрасываю эту мысль.

— И потому для меня единственное объяснение, почему я нахожусь здесь без них, заключается в том, что они мертвы. — Иначе они улетели бы со мной, так ведь? Или воспользовались бы другой капсулой. Восстановили бы ЛИНА. — Просто я не знаю, как это произошло.

Рид возмущенно фыркает, Макс ограничивается кивком. А затем вскидывает голову, сосредотачиваясь на сигнале, слышимом ему одному. Кто-то запрашивает связь.

— Вы не против? — спрашивает он меня из вежливости. Как будто у меня есть выбор. Как будто у меня остался выбор хоть в чем-то. Мужчина стучит пальцем по ком-импланту под ухом и встает. — Донован слушает.

Он отходит на несколько шагов от стола, и я не свожу с него глаз. Наверняка это уловка, чтобы не предоставлять мне обещанную информацию. Якобы у него срочный вызов и ему придется покинуть Башню. И меня.

— Это все сказки, — облокотившись на стол, вновь принимается за свое Рид.

Невольно бросаю на него взгляд.

— Эта ваша история про призраков, одержимый демонами корабль или что там еще, — продолжает младший следователь. — Меня не проведете.

Макс меж тем качает головой:

— …вполне может получиться. Не думаю, что это хорошая…

— Вы оказались в безвыходной ситуации, — не унимается Дэрроу. — Корпорация вас уволила, нашла вам замену. А с вашей биографией никаких перспектив в карьере вам не светило. Мир продолжал вращаться уже без вас.

— Заткнитесь, — бросаю я, пытаясь сосредоточиться на словах Донована.

— …нестабильно, и возможно дальнейшее ухудшение…

— Думаю, изначально вы вовсе не намеревались причинить кому-то вред. Вам всего лишь требовалось найти выход из положения, — все талдычит Рид. — Так ведь? А потом, возможно, процесс немножко вышел из-под контроля. Потому что, раз вступив на этот путь, остановиться уже трудно. Кожуру обратно на апельсин не натянешь. — Он буквально упивается своей аналогией. И ему явно невдомек, что проведшая большую часть своей жизни на марсианской станции, а затем в финансируемом корпорацией интернате и, наконец, в изолированном и крошечном анализаторе комсети имеет лишь смутное представление о наслаждении цитрусовыми, нынче выращиваемыми в оранжереях и баснословно дорогими. Видимо, для семейки Дэрроу апельсины дело обычное.

— Да, сэр, я действительно считаю, что это вариант, — говорит Макс, оборачиваясь ко мне. Обнадеживающе кивает, хотя обнадеживаться мне не в чем.

— Просто скажите, что я хочу знать, и все закончится, — елейно добавляет младший следователь. — Вернетесь в свою палату, и вас оставят в покое.

…Пока иски, поданные семьями пассажиров, не начнут рассматривать в суде. И тогда меня будут вызывать в качестве свидетеля по каждому из них.

И потом… Может, я не хочу, чтобы меня оставили в покое. Уж точно не с «Авророй», прямо сейчас медленно приближающейся к нам. Помимо сомнений, чувства вины и стыда, во мне все еще тлеет искорка надежды. Разумеется, я даже не мечтаю, что кто-то из оставшихся в живых захочет повидаться со мной — после того, как я их бросила. У меня остается два равным образом нежелательных варианта: либо из-за меня все погибли, либо я кого-то оставила умирать.

Так или иначе, я потеряла все, что имела, но если кто-то из моей команды — моей фактически семьи — все еще жив… Кейн или Нис. При мысли об этом у меня перехватывает дыхание.

— Давайте же, Клэр, — не сдается Рид. — Вам же самой наверняка хочется сбросить груз с души. Просто расскажите, что произошло на самом деле.

Тем не менее вежливость и сочувствие, что он старательно изображает последние несколько минут, совершенно не скрывают его подлинных намерений. Прямо как акула, пытающаяся скрыть свои зубы. Неужто он и вправду рассчитывает, что я поведусь?

Но вот паника его отнюдь не напускная. Я чуть ли не физически ощущаю ее. Дэрроу, в отличие от меня, знает о каком-то плане.

Он бросает взгляд на все еще занятого разговором Макса — взгляд быстрый и едва заметный, однако таковой все равно привлекает мое внимание, словно впившиеся в кожу ногти. Рид видит, что его окно вот-вот закроется, и это наверняка как-то связано с собеседником Донована.

— Очистите свою совесть, Клэр. Снимите тяжесть с груди, — подгоняет Дэрроу. Личина его, однако, уже трещит по швам, и увещевания звучат почти как команды. — Хватит нести чушь об инопланетянах и призраках, скажите правду!

— Да, сэр. Все понимаю, сэр. Проблемы возникнуть не должно. — Разговор Макса, судя по всему, подходит к концу.

Я слегка подаюсь вперед к Риду. Он немедленно повторяет мое движение, явно ожидая признания.

— Высокий мужчина у вас за правым плечом. С седыми волосами и лысой макушкой. Черный костюм, старомодные часы. Значок «Верукса», вот здесь, — я стучу пальцем у себя над сердцем. Значок старый, еще первого поколения, судя по простоте дизайна: блестящий металлический щит с выгравированной «V», слегка изогнутой и словно летящей. Никаких тебе бриллиантов и золотого тиснения, как у Рида.

Следователь отстраняется, покрасневший от злости, но с расширившимися глазами.

Сердце у меня в груди так и заходится: ведь я никогда не говорю о своих видениях. Тем не менее наседаю дальше:

— Он очень разочарован, что вы считаете его чушью.

Вообще-то, старик вовсе не разочарованный. Он вообще никакой. Всего лишь фрагмент, эдакая тень, преследующая Рида. Как будто даже и не говорит, не жестикулирует, только расхаживает. Я даже не знаю, постоянно ли он маячит возле младшего следователя или же просто привязывается к нему во время его визитов ко мне. Одни догадки и могу строить. С уверенностью могу лишь сказать, что вижу этого призрака только в обществе Дэрроу.

— Вы его ощущаете? — Я подаюсь вперед, имитируя его позу «можете мне довериться». — Когда вы один. Что он всегда за вашим плечом и смотрит на вас неодобрительно.

— Заткнись, — огрызается Дэрроу, брызгая слюной. Э, да он уже успел побледнеть. Интересно. В этом случае он мне почему-то верит, во всем остальном — нет.

Я внимательно смотрю на него, склонив голову набок. Меня занимает вопрос, узнает ли Рид описанного мной мужчину. И от этой мысли по спине у меня пробегает холодок. Потому что в таком случае мои видения предстают в новом свете. Быть может, этот старик в костюме — вовсе не результат ненормального функционирования моего мозга. Как, быть может, и все остальные призраки.

— Что тут у вас? — возвращается к столу Макс, по очереди разглядывая нас обоих.

Однако меня отвлекает какое-то движение на другой стороне комнаты.

— Она… — обвинительным тоном начинает младший следователь, но вдруг осекается.

— Клэр? — хмурится Донован.

Мне, однако, уже не до него. Снова появляется Кейн. На этот раз он виден целиком, а не торчит из диванчика. Белая футболка на груди перепачкана кровью, но на смертельную рану не похоже. Его ли это кровь? Или кого-то другого? Через пару мгновений до меня доходит, что отходящие от большого пятна пять линий разной длины — на самом деле пальцы. Кровавый отпечаток ладони. На лице мужчины отражена мрачная решимость. Он наклоняется за чем-то, мне невидимым. Машинально выпрямляюсь, чтобы разглядеть получше, и картина внезапно резко меняется.

…Я лежу на шершавом ковровом покрытии, и в голове пульсирует с такой силой, что постукивают зубы. Протягиваю к Кейну руку и…

Столь же неожиданно видение прекращается, и я снова сижу за столом в комнате отдыха. Кейн исчез. А на полу все та же унылая серая плитка.

— Вам плохо? — беспокоится Макс.

Просто еще один фрагмент. Новый.

— Все в порядке. — Вцепляюсь в затупленные — в целях безопасности, очевидно — края пластикового стула под собой, так что они даже слегка изгибаются. — Я хочу знать курс «Авроры».

Донован усаживается на свое место и вскидывает руки.

— Сейчас.

— Макс, — предостерегаю я.

Он с досадой цокает языком.

— Просто дослушайте. Я уже говорил, что мы отправляем корабль на перехват «Авроры». — Мужчина не сводит с меня взгляда, пока я утвердительно не киваю.

Все равно это очень скверная затея.

— Главным образом с целью эвакуации, — продолжает Макс. — Заберем столько останков, сколько получится. А также уцелевших, если найдем.

Но я уже качаю головой.

— Если вы пошлете туда людей, они погибнут. — Даже не знаю, как яснее донести до него предостережение. — Макс, мы пробыли на «Авроре» меньше трех дней, и это нас уничтожило. — От мысли, что кто-то опять окажется на злополучном лайнере, от воспоминания о собственном идиотском оптимизме, на глаза у меня наворачиваются слезы. — Неважно что это… — бросаю мрачный взгляд на Рида, — …призраки, инопланетяне, неизвестный вирус или бактерии. Это настоящее. И несет смерть. «Веруксу» это не по зубам.

— Мы учитываем риск, — преспокойно отзывается Донован. — Но мы не можем просто взять и уничтожить корабль с человеческими останками на борту.

Он имеет в виду, естественно, что они не могут у всех на виду уничтожить корабль с человеческими останками, принадлежащими богатейшим семействам мира. «Верукс» определенно не рассчитывает отбиться от неминуемого шквала исков.

— Команда целиком будет укомплектована собственной службой безопасности «Верукса», — продолжает Макс. — Лучшими из…

— Что совершенно ничего не даст! — срываюсь я, охваченная паникой и отчаянием, яркими цветами проступающими на доселе блеклом пейзаже.

— Нас будет сопровождать специалист, — заканчивает мужчина.

— Специалист… — тупо повторяю я.

— Нет! — вскидывается Рид. — Ни в коем случае! Это же чистой воды безумие! Они не могут…

— Единственный человек, — перебивает его Макс, — который там был и каким-то образом спасся. — Он смотрит на меня.

Теперь до меня доходит. Он хочет, чтобы я вернулась на «Аврору». Чтобы я повела команду «Верукса».

Меня пробирает неистовая дрожь, легкие внезапно пустеют. Я отшатываюсь вместе со стулом, и его ножки протестующе скрежещут по кафелю.

— Нет. — Туловище в районе талии совершенно не слушается, как будто позвоночник там просто растворился, и я так и ломаюсь пополам, отчаянно глотая воздух. — Ни за что, нахрен!

— С вами у них максимальный шанс выжить…

— Отмените полет. Это их единственный шанс, — выдавливаю я. Серая ткань казенной пижамы пахнет отбеливателем и антисептиком, и от влажности моего дыхания запах усиливается.

— Не можем, — вздыхает Макс. — Ваше возвращение лишило нас этой возможности.

Мое спасение с аварийной капсулы двадцатилетней давности, исчезнувшей вместе с первым и единственным в мире роскошным космолайнером, стало сенсацией всех новостных каналов. Причем еще даже до того, как моя речь обрела некоторое подобие связности — шок и черепно-мозговая травма вкупе с днями, проведенными в капсуле на ограниченном рационе воды и пищи, ясное дело, довели меня до крайне ослабленного состояния, — и я рассказала свою историю экипажу «Роли». Весть разнеслась по комсети подобно огню в очистителе кислорода.

Я медленно выпрямляюсь, вцепившись в чересчур свободные штанины пижамы.

— Значит, в любом случае буду виновата я?

Либо команда «Верукса» отправляется без меня и погибает при проведении эвакуационной операции, инициированной моим спасением и потребованной общественностью и влиятельными семействами. Либо я лечу с ними и мы погибаем все вместе. Что-то подсказывает мне, что поверье «бог троицу любит» к чудесному спасению от неминуемой гибели не применимо.

Донован ничего не отвечает — да и не обязан. Он прав.

Я не в силах изменить прошлое. Зато могу отказаться совершать ту же самую гребаную ошибку. Качаю головой.

— Я не поведу невинных людей на верную смерть. — Снова.

— Вы спаслись, так что вам наверняка…

— Но я не помню как! — кричу я. — И совершенно без понятия, что произошло! Я лежала на мостике рядом с трупом члена моей команды и ее галлюцинацией… или ее сраным призраком, откуда мне знать! А в следующее мгновение оказалась в медицинском отсеке «Роли»!

Какое-то время Макс пристально разглядывает меня, затем произносит:

— Думаю, вам известно больше, нежели вы осознаете.

— И что, черт побери, это значит? — гневно смотрю я на него в ответ.

— Так вас интересует курс лайнера? — вместо объяснений напоминает мужчина.

Сдержанно киваю.

— Земля. Корабль движется сюда.

По спине у меня пробегает холодок.

— Согласно вашему рассказу, пунктом назначения являлась граница зоны действия комсети…

— Сектор К147, — кое-как шевелю я онемевшими губами.

— Следовательно, на каком-то этапе полета курс был изменен, — заключает Донован, подтверждая мою догадку.

— Но это ничего не значит, — качаю я головой. — Я же рассказывала, что более-менее связно помню только остановку или замедление двигателей. Когда я… когда видела Лурдес в последний раз. Быть может, потом Кейн и поменял курс. Еще до моей эвакуации, до того, как…

До того, как он и Нис погибли. Или до того, как я убила их. Смотря какая версия событий подлинная. Меня начинает мутить.

— И еще кое-что. — Макс кивает Риду, и тот неохотно достает из кармана плоский пластиковый кружок и принимается стучать по видимой лишь ему одному клавиатуре.

Из диска доносится звук — это динамик. Поначалу слышится лишь статический треск, затем эдакими облачками густого тумана возникают слова:

— …помощь. SOS… кораблю «Аврора»… требуется помощь… подверглось нападению… люди на борту…

Я узнаю голос даже сквозь помехи.

Кейн.

## 21

Я его бросила. О боже. Я его бросила. И Ниса, наверно, тоже.

Прежде чем я успеваю сдержаться, глотку мне обжигает рвота, и ее масса обильно исторгается на пол.

Рид в отвращении отодвигается на стуле, Макс встает и выкрикивает:

— Прошу прощения? Нам тут нужна помощь. — Голос у него спокойный, совершенно не удивленный.

Два санитара, мужчина и женщина, появляются с такой прытью, будто бы держались поблизости, ожидая вызова или подслушивая. Или и то и другое вместе. Мужчина поливает пол каким-то средством из бутылки, в то время как женщина небрежно отирает мне полотенцем лицо и голые ступни. Я пытаюсь взять у нее полотенце, чтобы вытереться самой, однако она выдергивает его у меня из рук. Ну как я могу причинить вред этой тряпкой себе или кому-то другому?

— Это повторяемое сообщение, передаваемое по старому каналу экстренной связи непосредственно с «Авроры», — как ни в чем не бывало поясняет Донован. — Вроде того, что, по вашим словам, вы в самом начале перехватили с автоматического буя.

С аварийного буя, который кому-то на лайнере достало сообразительности запустить, вопреки царившему вокруг безумию. Вопреки тому, что «Аврору» отклонили от намеченного курса и заглушили на ней двигатели, даже не удосужившись позвать на помощь. Посреди нелогичности действий и откровенного сумасшествия поступок этот выделяется своей нетипичностью.

— Естественно, мы попытались связаться. Ответа не последовало, — добавляет Макс.

— Его и не могло быть, — отзываюсь я через пару секунд, все еще не в себе после новости. — Навряд ли у Лурдес оставалось время завершить обновление системы связи. Когда… Как давно сообщение было получено?

— Десять дней назад, — отвечает Донован. — Почти наверняка передавать его начали раньше, но мы не сразу додумались проверить старый канал экстренной связи.

Пока кто-то где-то не поверил хотя бы этой части моего рассказа.

Десять дней.

— Вы считаете, он еще жив, — произношу я.

Я бросила их. О боже, я бросила их. Мысль продолжает биться у меня в голове.

Но если они были живы, почему же я их бросила? Как я могла так поступить? И если я оставила их живыми, почему вижу Кейна, как Лурдес и Воллера? Впрочем, мои видения с ним постоянно меняются, в отличие от одних и тех же появлений девушки и пилота. А Нис и вовсе ни разу меня не посещал. Хотя последнее можно было бы объяснить тем, что системщик даже после смерти сохранил склонность к уединению.

— Вполне возможно, — осторожно отвечает Макс.

— Или же, — наконец-то подает голос Рид, — мистер Беренс записал сообщение еще до вашего бегства, до того как вы решили подчистить хвосты.

Меня охватывает неодолимое желание наброситься на него, скинуть со стула и что есть силы врезать ему по роже. Руки машинально сжимаются в кулаки, и я даже воображаю боль в разбитых костяшках. Проживание в течение многих лет в интернате «Верукса» кое в чем все-таки пошло мне на пользу — в первую очередь в усвоении, порой весьма болезненном, жизненного принципа не причинять вреда другим, но при этом уметь за себя постоять.

Тем не менее меня останавливает страх. Не перед Ридом, разумеется. И не перед санитарами и их шприцами. Меня пугает, что Макс может передумать.

Я не хочу возвращаться на «Аврору». От одной лишь мысли об этом у меня возникает ощущение бесконечного падения сквозь космос, тошнотворного кувыркания без всякой надежды ухватиться за что-нибудь и остановить полет в бездну.

Но если Макс отзовет свое предложение, если меня оставят здесь, в то время как совсем чужие люди будут искать выживших — мою команду…

— Я согласна. — Собственные слова воспринимаются сущей бессмыслицей, какими-то нечленораздельными звуками из гортани.

— Хорошо. — В голосе Донована звучит удовлетворение — и, как ни странно, едва ли не гордость за меня, сродни родительской. — Вы поступили правильно.

Я слышу такую оценку уже во второй раз. Остается надеяться, что хоть сейчас она окажется верной.

— И вы будете не одна. Мы с Ридом будем присматривать и в меру своих сил обеспечивать безопасность, — добавляет Макс.

— Мы будем следить, — вторит ему младший следователь, хотя этот-то скорее предостерегает, нежели подбадривает.

Впрочем, я едва ли обращаю внимание на их слова и качаю головой.

— Но я ни за что не бросила бы Кейна. Или Ниса. Никого из них. Только не по собственной воле.

Макс подается вперед и похлопывает меня по плечу.

— Навряд ли кто из нас способен сказать наперед, как поведет себя после всего, что довелось пережить вам. На «Авроре». — Он чуть понижает голос. — И на Феррисе, Клэр. Нечего стыдиться спасения. — В его улыбке мне видится деликатное сострадание.

Вот только стыдиться определенно есть чего. Боже, еще как есть! Капитан теряет свой корабль. Всех бросает. Да своим спасением я нарушила каждый пункт негласного кодекса руководителя! Равно как и семьи. И в довершение ко всему ни хрена об этом не помню!

Может, именно поэтому и не помню. Потому что не хочу.

От этой мысли меня заливает краской.

— Вскоре я сообщу вам остальные детали. — Донован хлопает меня по плечу в последний раз и встает, его потертые туфли при этом издают жалобный скрип.

Рид следует его примеру и убирает миниатюрный динамик, а затем взмахом над столом отключает невидимую клавиатуру.

Оба мужчины уже направляются к выходу, когда я окликаю:

— Макс!

Он оборачивается и вопросительно вскидывает брови.

— Если я собираюсь вернуться на «Аврору», мне нужно… — Облизываю пересохшие губы, ощущая привкус едкой рвоты. — Мне нужно, чтобы вы велели им поменьше пичкать меня препаратами. — Я киваю на стоящих неподалеку санитаров. Только благодаря медикаментозной подушке, притупляющей эмоции и затуманивающей мысли, я и выдерживаю. Однако из-за горы пилюль и периодических уколов, пускай даже они и облегчают боль существования, я превратилась в замедленную, тусклую и более сговорчивую версию себя самой.

— Мне нужно… снова стать собой. — Замысел пробуждает смутный ужас, эдакое видение дымящихся обломков на горизонте. Но если предстоящей авантюре и суждено иметь хоть какой-то шанс на успех, я не могу позволить себе даже незначительный отрыв от реальности. Достаточно вспомнить, что произошло в прошлый раз — без всяких медикаментов.

Какое-то время Донован не сводит с меня изучающего взгляда.

— Я понимаю, — наконец отвечает он. — Да, понимаю. Но, думаю, и вы способны понять, почему мы, при всей признательности за помощь, все же… не склонны пойти на такой риск.

Пощечина, хотя я и едва ощущаю ее. Благодаря тем самым препаратам, которые он отказывается отменять.

— Вам необходимо сохранять спокойствие, — продолжает мужчина. — И курс лечения помогает вам в этом. Условия и без того будут непростыми, и нам ни к чему осложнять их еще больше… для вас.

Рид через плечо бросает на меня торжествующий взгляд, после чего мужчины наконец-то уходят.

Меня немедленно берут под руки санитары.

Осторожно отводят в палату, где помогают сменить промокшую от пота и забрызганную рвотой пижаму.

Действуют они вовсе не грубо, всего лишь расторопно и равнодушно. Я уже настолько привыкла к опеке персонала, что почти их не замечаю.

Возможно, Макс и прав. Возможно, препараты и вправду помогают и только благодаря им я и владею собой. Возможно, без них я заходилась бы безостановочным криком.

А может, Максу — и все остальным — всего лишь проще иметь дело со мной в таком состоянии. Может, так безопаснее. Для них.

Откуда мне знать.

Как бы то ни было, когда санитар сует мне в руку стаканчик, гремящий таблетками — прямо как одна из тех змей, что когда-то водились на Земле, — я послушно его беру. После моей просьбы следователю мужчина внимательно следит, не вздумаю ли я оказывать сопротивление. Мне, однако, достает сообразительности не выказывать неповиновения, и я подношу стаканчик ко рту. Таблетки скатываются мне на язык, и их горечь немедленно вызывает обильное слюноотделение и желание проглотить их, чтобы прекратить неприятное ощущение.

Боюсь, позже я пожалею об этом, но в следующий момент я перекатываю таблетки под язык и вдоль десен и изображаю натужное глотание.

— Дать воды? — осведомляется санитар.

Качаю головой и, согласно заведенному порядку, открываю рот продемонстрировать собственное послушание и исполнительность.

Удовлетворенный моим смирным поведением, мужчина — тоже согласно заведенному порядку — едва ли удостаивает мой рот взглядом.

Затем санитарка подводит меня к кровати, после чего оба отвлекаются на подготовку постельных принадлежностей и ночных перевязей, и тогда я сплевываю размокшие таблетки в ладонь и сжимаю кулак.

Когда они укладывают меня на койку и обвязывают запястья брезентовыми ремнями, сердце готово выскочить у меня из груди — из страха не перед разоблачением, доходит до меня, но перед долгой-долгой ночью, на протяжении которой я останусь наедине со своим незамутненным разумом. Что я увижу? Что вспомню?

Даже не знаю, что хуже.

Таблетки по-прежнему впиваются в ладонь, и на какое-то мгновение меня охватывает искушение признаться в содеянном. Потянуться к руке, насколько только удастся, и попытаться засунуть пилюли в рот, чтобы погрузиться в блаженное забытье.

И все же я дожидаюсь ухода санитаров, и тогда засовываю руку под одеяло и стряхиваю таблетки. Часть скатывается по матрасу к ноге, остальные застревают с другой стороны между одеялом и простыней. Моя хитрость дольше одного дня не продержится — до следующей смены белья. Надеюсь, этого времени окажется достаточно, чтобы Макс вытащил меня отсюда. Хотя больше все-таки надеюсь, что этого времени не окажется слишком много — откуда мне знать, на сколько меня хватит без препаратов. Слишком много часов безумия без лекарств и никаких надежд на избавление.

* * *

Палата, как выясняется, не самое лучшее место для сна без медикаментов, даже если остальные пациенты их приняли.

В соседней палате скулит Вера. Где-то кто-то заходится воплем, и через какое-то время в том направлении раздается топот. Ко мне не заглядывают. Впрочем, ночью наверняка совершаются обходы. Это было бы вполне естественно, хотя ничего подобного я не припомню. Снова сознание меня подводит. Но на этот раз я, по крайней мере, понимаю причину.

Мысль о подобной беззащитности вызывает у меня содрогание. Лежишь привязанная к койке, в полной отключке, а кто-то смотрит на тебя сверху.

Но вот начинается абстиненция, и меня прошибает потом. Я зажмуриваюсь. Подобное состояние, естественно, лучше переносить во сне.

Вот только веки отказываются смыкаться, хотя смотреть и не на что. В палате, впрочем, вовсе не темно, поскольку через приоткрытую дверь просачивается тусклый свет из коридора.

Обвожу взглядом комнатушку. Напротив кровати пластиковый стул для посетителей, в изножье у стены комод с тремя ящиками. Над ним висит панно, тоже казенное. Пейзаж с озерцом и плакучими ивами, мирно покачивающими на ветерке ветвями, обычно навевает спокойствие, однако сейчас выглядит зловеще и угрожающе.

Совсем рядом раздается глухой стон, и мое внимание немедленно переключается с картины на стул.

На нем сидит мужчина в серой пижаме вроде моей, и из жутких разрезов у него на запястьях хлещет кровь. Пальцы у него безвольно расслабляются, и из них вываливается искореженный и заостренный кусок металла — по-видимому, подпорка от ящика комода. Железка тихо брякается о плитку пола.

У меня перехватывает дыхание, и тогда я понимаю, что ждала его. Ждала их.

Мужчина смотрит на меня, сквозь меня, а затем растворяется в воздухе.

Мгновение спустя мимо двери проходит какая-то женщина и зовет:

— Талли? Ты здесь?

Мне ее не видно, однако на разгуливающую посреди ночи пациентку никто не обращает внимания, и я заключаю, что в действительности женщины здесь тоже нет. Бывшая обитательница, вроде недавнего самоубийцы на стуле?

Когда я жила на планете в последний раз — в интернате «Верукса», на переполненной и испытывающей нехватку ресурсов Земле, — мне приходилось несладко. Слишком много людей, а с ними за компанию и другие — которых никто кроме меня не видел. Но со временем я научилась не обращать на них внимания… и убегать, когда не получалось.

Вот только здесь, в Башне покоя и гармонии — какое бредовое самообольщение! — бежать некуда.

Изо всех сил тяну перевязи, но они не поддаются. Да даже если бы и поддались, все равно дальше вестибюля не улизнуть.

Сквозь стену в палату забредает старик в белом больничном халате. Слева на груди у него красуется логотип «Верукса». Такой одежды я здесь еще не встречала.

Гость замирает, как будто бы увидев меня, и я содрогаюсь.

— Мария? — Не дожидаясь ответа, продолжает: — Прости. У меня не было выбора. Ты ведь понимаешь, да? Я не знал про перегрев двигателей.

Молчу. Мне нечего ему сказать.

Похоже, впрочем, ответа ему и не требуется. Он разворачивается в противоположную сторону, и моим глазам предстают его затылок и плечи — покрытые пузырями, обугленные, обожженные.

Старик исчезает в стене. Конструкции физического мира для него не помеха, и потому я слышу, как он обращается к моему неизвестному соседу, которого тоже принимает за Марию. Галлюцинации, духи — как их ни называй, но создаваемые ими звуки не глушатся стенами и дверьми. И прятать голову под подушку тоже не помогает. Даже беруши бесполезны. Призрачные звуки раздаются внутри головы и не имеют ничего общего с воздействием реально существующих вибраций на барабанную перепонку. От них можно избавиться только выйдя из зоны досягаемости.

Беруши. Почему-то они не дают мне покоя.

О чем-то напоминают, да вот никак не ухватить.

— Мария! — снова голосит старик, на этот раз ближе. Вроде как в вестибюле. Наверное, бродит вот так вот каждую ночь. А может, даже днем покоя не ведает.

Вздрагиваю на промокшей от пота и липкой простыне, представив, как он приближается ко мне наяву, а я даже не догадываюсь об этом.

Ощущаю тяжесть в груди. Стены словно смыкаются вокруг. Их так много — невидимых, но присутствующих, напирающих на мир живых. Поэтому-то на ЛИНА у меня и не было проблем. Да, корабль был маленький, но благодаря этому и обитателей на нем было раз-два и обчелся. А чем меньше людей поблизости, тем меньше у меня видений.

Мое внимание привлекает какое-то мелькание в правом верхнем углу палаты, и я поворачиваю туда голову — как раз когда Воллер отдает мне честь и вскидывает плазменный бур. В тихом сумраке комнатушки звук брызжущей на пол крови ощущается просто оглушительным.

Не успевает пилот полностью исчезнуть, как появляется Лурдес. Задрав голову, она словно бы что-то ищет своими пустыми глазницами. «Не понимаю».

Слышу собственное поскуливание. Ох, не знаю, выдержу ли я без препаратов.

Пальцы сами начинают искать на простыне таблетки, однако они укатились слишком далеко.

Визиты знакомых и чужаков продолжаются. Некоторые прикасаются ко мне, если мне не удается увернуться. Водят по моей коже своими холодными пальцами, такими алчными.

Другие просто проходят через палату, будто бы меня здесь и нет. Иногда это еще даже хуже. Напоминание об иллюзорности твердой незыблемости собственного тела пробирает меня дрожью до глубины души.

Шепоты на ухо, крики отчаяния и рыдания сливаются в сплошную какофонию, заглушая даже вновь вернувшийся громкий гул в больном ухе.

Из легких готов вырваться крик, но усилием воли я сдерживаюсь. Лицо заливают горючие слезы, а мне даже не дотянуться до лица, чтобы вытереть их.

Мама гладит меня по щеке. «Будь осторожна, милая», — слышу я в голове. Галлюцинация, призрак? Уже и сказать не могу. Как будто раньше могла…

У изножья койки появляется Кейн. Руки в боки, футболка под расстегнутым комбинезоном окровавлена, и все же вид его доставляет мне облегчение. Образ мужчины ярче и живее по сравнению с призраками Башни — они словно бы блекнут на его фоне.

Он улыбается мне той теплой, но озабоченной улыбкой, что я так хорошо помню, и внезапно я обнаруживаю, что больше не привязана к кровати, но стою рядом с ним в тускло освещенном номере «Авроры» — уже когда начался сущий ад. Возможно, в буквальном смысле.

И вдруг, подобно фальшивой ноте в композиции, в сознании брякает узнавание. Это… воспоминание. Я помню эту сцену.

Через мгновение Кейн протягивает руку и берет меня за подбородок. И вместо невесомого прикосновения прохладных призрачных пальцев я чувствую тепло его мозолистой руки. «Ты уверена?»

Вновь появляющийся фантомный старик проходит прямо сквозь Кейна.

— Мария?

Мужчина исчезает, и после краткого мига головокружительной переориентации я снова лежу привязанная в кровати. Но точно ли? О чем только что говорил Кейн?

Призрак на стуле стонет, и из руки у него выпадает импровизированный нож. И снова я слышу брызги хлещущей на пол крови Воллера. Еще одно воспоминание или что-то другое?

В голове перемешиваются воспоминания, видения, галлюцинации — и вот я уже не могу отличить одно от другого. Откуда мне знать, что настоящее, а что нет? И что я нахожусь здесь, в Башне, а не на «Авроре», где наверняка будет еще хуже?

Стены перед глазами пускаются в пляс, я начинаю задыхаться. «Держись, Клэр. Держись…»

— Не понимаю, — произносит Лурдес прямо у меня над ухом. Я даже ощущаю на коже ее прохладное дыхание. Воспоминание или явление призрака? Не знаю. Ни хрена-то я уже не знаю. Неужто весь остаток своей жизни я так и проведу — либо изолированной и накачанной под завязку, либо видящей не пойми что?

Словно прорвавшая плотину река, меня захлестывает паника.

И я истошно ору.

## 22

— Ну и видок, — громко произносит Рид Дэрроу с нескрываемым отвращением.

Голос пробивается сквозь окутывающий меня плотный туман, и я раздираю слипшиеся веки и обнаруживаю, что младший следователь сидит возле моей кровати. Верный себе, он облачен в дорогущий костюм и источает недовольство.

Мне требуется пара секунд, чтобы прийти в себя. Я ворочаюсь, пытаясь усесться. Раз в палате Рид, должно быть, уже утро. Но раннее. Потому что я еще не одета, а место укола на левой руке все еще саднит. Эта слабая боль отчасти помогает развеять морок: после моего ночного вопля в палату прибежали санитары с успокоительным.

Итак, у меня получилось. Я продержалась ночь.

Осторожно оглядываюсь по сторонам и немедленно замечаю уже знакомого самоубийцу на стуле. Заточенная железка брякается об пол, мужчина стонет.

— Талли? — доносится голос женщины сквозь гам пациентов и успокаивающие голоса санитаров в вестибюле.

Черт. С порога раздается знакомое откашливание, и я перевожу взгляд с мужчины — призрака? — на нового гостя. Макс.

— Похоже, ночь у вас выдалась не из легких, — говорит он. — Вы уверены, что готовы?

Какое-то мгновение я разрываюсь. Остаться в стороне и спрятаться в густом тумане искусственной и медикаментозно индуцированной нормальности было бы гораздо проще. Но мне необходимо выяснить, что произошло и как я здесь оказалась. Живы ли Кейн и Нис. И чем быстрее я выберусь из Башни и с планеты вообще, тем будет лучше для моего состояния. Во всяком случае, хочется на это надеяться.

А вдруг произошедшее на «Авроре» сломало меня навсегда? Вдруг я буду продолжать видеть призраков повсюду, как вижу Кейна, Лурдес, Воллера?

Я тут начинаю задыхаться: из-под остатков успокоительного начинает просачиваться паника.

— Мария! — кричит где-то рядом старик.

— Я готова, — отвечаю я настолько четко, насколько позволяет сухость во рту и непослушный язык. Все-таки я обязана попытаться. А если в космосе окажется так же скверно, как и на Земле, в Башне, — что ж, покончить с собой там будет гораздо проще, нежели в изоляции в учреждении, как раз и предназначенном для предотвращения подобного. Эта мысль, на удивление, заметно успокаивает. По крайней мере, теперь у меня есть план.

Найди я в себе мужество совершить самоубийство во время своего последнего выхода в открытый космос, ничего этого бы не случилось.

Вот только Кейн ни за что бы этого не допустил и предпочел бы погибнуть сам, пытаясь меня спасти.

И вместо этого погиб среди видений, разговаривая с фантомом дочери? И Воллер продырявил голову плазменным буром, а Лурдес выдавила себе глаза, не в силах вынести происходящее? Да уж, Ковалик, так гораздо лучше!

Внутренне меня передергивает, но мне удается выдержать взгляд Макса.

— Хорошо. Рад слышать, — отзывается он. Затем кивает Риду, и тот бросает мне на кровать охапку одежды. По синему цвету я немедленно узнаю комбинезон «Верукса». Вероятно, в комплекте с надлежащим нижним бельем, тоже увенчанным логотипом корпорации. Как же без этого.

Рид боком протискивается мимо Донована к двери, бурча на ходу:

— Плохая это все-таки затея.

Однако Макс не обращает на него внимания.

— Она готова, — говорит он кому-то снаружи, и в палату немедленно влетают две санитарки и освобождают меня от перевязей. Донован выходит, и женщины принимаются стягивать одеяло, чтобы помочь мне встать с кровати.

— Я в состоянии подняться и одеться сама, — заявляю я с большей уверенностью, нежели ощущаю на деле. — Можете хоть ненадолго оставить меня одну? — Макс не отвечает, но я и не думаю сдаваться. — А во время полета кто меня будет одевать? Вы, что ли?

Санитарки с сомнением озираются на дверь, однако по невидимому мне знаку отставляют палату.

Я выбираюсь из-под одеяла и с опаской опускаю ноги с кровати, всецело отдавая себе отчет, что Макс и, возможно, Рид сейчас в коридоре и наверняка только и ждут, что я грохнусь на пол. Что у меня ничего не получится.

Несмотря на заторможенные движения, трясущиеся руки и ноги, мне удается стянуть с себя пижаму и надеть новую одежду. И хотя комбинезон новенький и жестковатый, а не более привычный для меня поношенный и мягкий, в нем я сразу же чувствую себя немного увереннее.

Вот с носками и ботинками приходится сложнее. Мелкая моторика у меня… просто швах. Тем не менее справляюсь. И даже трачу какое-то время, чтобы придать постели хоть сколько-то приличный вид. Все таблетки, которые удается отыскать, прячу в кармашек комбинезона.

— Готова! — кричу я, и Макс не медлит заглянуть в палату.

— Превосходно, — констатирует он и вкатывает в комнату кресло-коляску.

— Вы, должно быть, шутите, — не верю я своим глазам.

Мужчина, однако, приглашающим жестом похлопывает по мягкой спинке каталки.

— Боюсь, таковы правила. — Помявшись, он добавляет: — Никто ничего не увидит, если вас это беспокоит. Операция засекречена на самых высших уровнях.

Ага, ведь меня только и волнует, как я выгляжу.

Меня подмывает затеять с ним спор, вот только я уже ощущаю, что силы меня покидают. На данный момент, судя по всему, я только и способна, что на кратковременные рывки. Неохотно перемещаюсь к изножью постели и усаживаюсь в коляску, стараясь не вступить в лужу крови от самоубийцы на стуле.

Донован осторожно выкатывает меня в вестибюль и вдруг останавливается.

— О, чуть не забыли, — говорит он и протягивает мне через плечо стаканчик с назначенными препаратами.

Я беру таблетки, надеясь, что он будет слишком поглощен моей транспортировкой и не заметит, что я не высыпаю их в рот. Проще, конечно же, принять пилюли и тем самым положить конец вопросам, что или кто у меня перед глазами. Тем не менее, если я хочу разобраться в произошедшем на «Авроре», мне необходима ясная голова.

Увы, Макс стоит и терпеливо ждет, держась за ручки кресла позади меня.

— До дна, — наострит он и протягивает мне пакет с водой — такой же, какими я пользовалась на ЛИНА. Фольга на упаковке отражает тепло и свет, продлевая срок годности, податливая емкость снабжена широкой трубкой. По-видимому, Макс принес его с собой, поскольку персонал Башни ни за что не разрешил бы пациентам пользоваться подобным. По той самой причине, каковую я прямо сейчас намереваюсь продемонстрировать.

Делать глоток воды и запихивать языком таблетки в трубку сродни фокусу, требующему определенной сноровки. Потому процесс занимает у меня несколько больше времени, нежели если бы я честно глотала пилюли.

В конце коридора показывается Вера. Недоуменно таращится на меня, а затем разворачивается в сторону комнаты отдыха. И проходит сквозь стену, а вовсе не через дверь.

Я тихонько ахаю, и вода в глотке немедленно перемешивается с воздухом. Мне приходится напрячься, чтобы не закашляться и не выплюнуть таблетки. Так эта женщина одна из них…

Глаза у меня увлажняются, но я продолжаю свой трюк.

Донован все молчит, но вот я наконец-то отрываюсь от пакета и раскрываю рот для проверки. Благодаря фольге пилюли в пакете не видны, и чтобы обнаружить их, необходимо его разрезать, поскольку горлышко запечатано трубкой.

— Вот и молодчина, — говорит Макс и сердечно похлопывает меня по плечу. Его реакция меня раздражает. Как-никак я уже давно не одиннадцатилетняя девочка. Тем не менее лишний раз настораживать его мне ни к чему, и я выдавливаю улыбку.

Мужчина толкает меня по коридору, а я сворачиваю пакет и запихиваю его между сиденьем и подлокотником кресла. Какое-то время, надеюсь, его здесь не обнаружат. Оглядываюсь назад… и перехватываю подозрительный взгляд Рида.

С заходящимся сердцем я уже ожидаю, что младший следователь окликнет меня и велит Максу остановиться. Однако Дэрроу лишь смотрит на меня с ухмылкой и молча следует за нами к лифту.

Итак, Рид просек мою хитрость. Но пока намерен закрывать на нее глаза. Потому что хочет, чтобы я провалилась. Позорно потерпела неудачу. Или ситуация еще даже более сложная и он желает неудачи Доновану. Напряженные отношения между мужчинами — младший предлагает и комментирует, старший его попросту игнорирует — невозможно не заметить. Для амбициозного типа вроде Дэрроу такое поведение начальника наверняка унизительно. И уж точно приводит в ярость.

Вот и прекрасно. Тогда и посмотрим, кто из нас — Рид или я — окажется прав.

Фойе при нашем приближении к выходу озаряется вспышками, отбрасывающими на матированные стекла дверей целую толпу теней.

Я собираюсь с духом, чтобы не удариться в панику. Столько много…

— Черт побери! — цедит Макс. — Кто-то слил прессе.

Только тогда до меня доходит, что некоторые — а то и все — человекоподобные формы на самом деле живые. Репортеры, надо полагать.

— Транспорт прямо у дверей, — бросает Рид.

— Не поднимайте голову и ничего им не отвечайте, — с досадой инструктирует меня Донован. — Дело всего одной минуты.

Что же они не организовали тайного вывоза? Как-никак это фасад Башни покоя и гармонии! Да любой выходящий отсюда автоматически становится сенсацией, а уж моя-то роль в обнаружении «Авроры» и последующая шумиха в прессе гарантируют повышенный интерес к моей особе. Уж наверняка в здании имеется черный выход.

Однако Макс решительно толкает кресло-коляску прямо к автоматическим дверям, и через мгновение следует сущий взрыв света и шума:

— …ваши комментарии по искам от семей?

— Клэр, вы их убили? — выкрикивает какой-то тип.

— …предполагают, что количество ценностей на борту значительно больше, нежели сообщалось в то время. Можете ли вы подтвердить…

— …расскажите нам о состоянии пассажиров! Смогут ли семьи опознать…

— Как вам удалось спастись?

Этот последний вопрос, заданный по сравнению с остальными удивительно спокойно, вынуждает меня поднять голову, однако автора определить не удается. Портативные лампы камер просто ослепляют.

Прикрываю ладонью глаза, но лиц все равно не разобрать. Кроме одного — Лурдес.

«Не понимаю». Она проводит окровавленными пальцами по щекам.

Я отворачиваюсь.

Макс буквально выдергивает меня из кресла и заталкивает в третий вагончик маглева. Это отдельное купе, и на какое-то время я оказываюсь в полном одиночестве. Впервые за несколько недель. Меня тут же охватывает облегчение, словно плеснули прохладной водой на ожог.

Впрочем, в следующее мгновение журналисты окружают купе с обеих сторон и едва не выдавливают стекла, наседая со своими вопросами и камерами.

В конце концов наш транспорт — состав как минимум из шести вагончиков — отправляется прочь от Башни. Я избегаю выглядывать в окно, пока репортеры не остаются позади. Увы, когда мы приближаемся к электронным воротам штаб-квартиры «Верукса», нас встречает еще больше истошно орущих журналистов.

Похоже, кто-то выдал им не только мой предстоящий отъезд из Башни, но и пункт нашего назначения.

Насколько мне известно, об операции в курсе только сотрудники «Верукса». С какой стати кому-то из них сливать информацию прессе? Подозреваю, мое освобождение, каким бы временным таковое ни являлось, у какой-то части населения непременно вызовет бурную и, надо полагать, негативную реакцию. Уж точно это не поможет корпорации расхлебать заварившуюся пиар-кашу. Разумеется, каша эта некогда досталась им в довесок к приобретенной «Сити-Футуре», но тем не менее.

Мое предположение подтверждается группой примерно из тридцати протестующих возле ворот. С раскрасневшимися от холода лицами они потрясают своими плакатами, в унылом утреннем свете едва ли не пылающими яркими красками. По лозунгам легко отслеживаются как сюжетные линии истории, так и предпочтения протестующих в плане этих самых линий:

> Инопланетяне, добро пожаловать на Землю!

> Семьи «Авроры» — за правду

> Верните их ДОМОЙ!

> «Верукс» лжет

> Жадность = Смерть

> Не убий!

Не совсем уверена насчет двух последних, адресованы ли они ко мне лично или же к «Веруксу», «Сити-Футуре» и всему космо-промышленному комплексу.

Выпади мне возможность пройти через все это снова… Ничего бы этого не произошло. По крайней мере, я бы точно держала рот на замке на борту «Роли», а не выложила свою несвязную и невразумительную историю, едва лишь пришла в сознание и смогла хоть сколько-то внятно говорить. Не то чтобы я тогда ясно соображала, впрочем, чтобы принимать осмысленные решения — обезвоженная, с проломленным черепом да провалами в памяти.

Пришла я в себя в медицинском отсеке «Роли», в изоляции согласно протоколу. Было холодно, ужасно хотелось пить, и я совершенно не помнила, как там оказалась. Меня обнаружили в спасательной капсуле в процессе поисков ЛИНА. Очевидно, «Гинзбург» забил тревогу, когда мы не явились на встречу и пропали из эфира.

Подстегиваемая безотлагательностью, в тогдашнем моем состоянии толком мне и не понятной, я рассказала врачу и капитану «Роли» все, что знала и помнила, — слишком много, но недостаточно.

Моя история достигла Земли раньше меня самой, немедленно породив сотни конспирологических теорий и одну наспех состряпанную докудраму, которую «Верукс» быстро заблокировал.

Когда наш состав протискивается в приоткрытые электронные ворота, я мельком замечаю маленькую девочку, которая почему-то кажется знакомой. Ее держит за руку женщина, выкрикивающая протестные лозунги. Волосы девочки заплетены в две косички, в которых что-то желтеет. Бабочки.

Изабелла? Я вытягиваю шею разглядеть получше, однако обеих уже скрыла толпа. Если они вообще там были.

Я зажмуриваюсь. Мне нужно сделать это хотя бы ради семьи Кейна. Ради семей их всех. Они заслуживают ответы, и мне не верится, что «Верукса» хватит на большее, нежели стараний отмыться да подсунуть банальную отговорку, всего лишь подтверждающую их собственную безгрешность.

Впереди вырастают гигантские белые ангары для шаттлов, и меня захлестывает ошеломительное ощущение дежавю. Здесь я проходила обучение. Здесь, на этом пусковом комплексе, села на свой первый шаттл к первому грузовику и первому анализатору, РЗТ4. РЕТА — ПЕТА. Что ж, вполне уместно именно отсюда и отправиться в последний полет.

Едва лишь транспорт останавливается перед ангаром № 4, как у двери моего купе возникает Макс, словно бы опасаясь моего бегства. Рид с надувшимся видом дожидается метрах в четырех. Он нетерпеливо бросает взгляд на часы.

Донован открывает дверь купе.

— Приехали, выходите, — машет он мне рукой, однако не двигается, пока я не оказываюсь снаружи. По пути к открытым воротам ангара мужчина держится позади меня.

Макс определенно открывается мне с новой стороны. Такой оживленный и деятельный. Меня даже приводит в замешательство подобная разница между его прежней манерой сиделки у постели тяжелобольной и нынешним образом инициативного решалы.

Я как будто и не знаю этого человека, как бы ни была уверена в обратном.

В мучительно ярком отсеке ангара перед шаттлом, предназначенным для доставки нашей экспедиции на более мощный корабль — возможно, класса «Ударник», — стоят навытяжку три отделения собственной службы безопасности «Верукса», двадцать один человек — мужчины и женщины — в черной форме и защитной экипировке. Многие косятся в нашу сторону, и в их взглядах сквозит подозрение. Все вооружены до зубов, и я даже не узнаю, что за оружие у них на плечах, не говоря уж о скрытом в сумках. В сторонке складированы ящики с логотипами «Верукса», знаками «огнеопасно» и предостережениями вроде «Только для санкционированного использования».

Зрелище и без того нервирующее, но они еще и окружены мертвецами.

У меня так и перехватывает дыхание.

Плачущие, окровавленные, топчущиеся рядом или распростертые на полу у ног сотрудников службы безопасности. Жертвы? Преступники? Трудно сказать, но точно не существующие в реальности, судя по отсутствию реакции безопасников и Макса.

Некоторые призраки, однако, одеты в форму охранников «Верукса» — наверно, погибшие коллеги. Некоторые кричат или умоляют своих все еще живых товарищей.

Не выдерживаю и отвожу взгляд.

Все это добром не кончится. С подобной уймой оружия да в сочетании со сценами смерти на «Авроре» и тем, что привидится сотрудникам… Как пить дать будет кровавая баня. Угрожающая и нам, и выжившим на борту — если таковые имеются.

— Макс, — шиплю я вслед мужчине, когда он, подобно человеку, наконец-то узревшему очевидное решение своей самой больной проблемы, устремляется к отряду. — Макс!

Донован останавливается и разворачивается ко мне. Явное раздражение на его лице быстро сменяется обычным выражением озабоченности.

— Что бы ни находилось на «Авроре», застрелить это нельзя. Это не какой-то диктатор, с которым «Веруксу» надоело иметь дело.

В ответном взгляде Макса читается неодобрение. Как будто я не знаю, на кого работаю.

— Так не пойдет. Вот это все, — я обвожу широким жестом вооруженных безопасников и заодно окружающих их фантомов, — очень плохая идея. — Уже представляю, как все это будет. Они палят по тому, чего там нет — или все-таки есть, но в любом случае люди гибнут. А уж если им случится пробить обшивку корпуса лайнера… Достаточно вспомнить, что натворили мы — даже без оружия.

— Предоставьте это нам. А вы занимайтесь собой. — Ответ Донована представляется словесным эквивалентом самого что ни на есть снисходительного поглаживания по головке. С этим мужчина следует дальше.

Я только и качаю головой. Если он их не предупредит, это сделаю я. Хотя бы попытаюсь.

Макс останавливается перед шеренгой — ноги в потертых кожаных туфлях расставлены, руки за спиной. Никогда не понимала эту позу «я здесь главный».

— Отделения «Альфа», «Браво», «Чарли»!

— Здравия желаю, сэр! — немедленно гаркают они в ответ.

— Благодарю за службу!

Затем Донован отрывисто кивает, что, очевидно, служит сигналом.

Шеренга тут же рассыпается, и безопасники устремляются к ящикам и начинают загружать их в шаттл. Помимо излишне тяжелого вооружения в уже и без того нестабильной ситуации, здесь не так что-то еще.

Как бы то ни было, мне надо начать с очевидного.

Я выжидаю и наблюдаю, в то время как Макс и не отступающий от него Рид — прямо маленький мальчик, жаждущий потусить с большими парнями, — что-то обсуждают с одним из сотрудников службы безопасности, командиром явно иного склада, чем я… была. Остальные заняты ящиками и прочим грузом, не обращая никакого внимания на преследующих их призраков.

Убедившись, что Донован всецело поглощен разговором — в данный момент он на что-то указывает на невидимом мне отсюда проекционном дисплее, — я делаю свой ход.

Нахожу другого командира, который стоит — да что ж такое, опять руки за спиной — и наблюдает за работой подчиненных.

Бочком подбираюсь к мужчине, останавливаясь в полуметре от него, чтобы мои действия были не столь очевидны Максу, если он вдруг глянет в мою сторону.

— Послушайте. Я понимаю, что вы меня не знаете. Но вы должны выслушать меня. Оружие в этой операции не поможет.

Мужчина — согласно нашивке на плече, Маккохи — не отвечает. Плотно поджав губы, он продолжает следить за процессом погрузки. Вероятно, его предупредили обо мне и велели игнорировать.

Обескураженная, я все же не сдаюсь:

— Это опасно. Вы не будете знать, что настоящее, а что нет. Не будете знать, в кого стреляете. Вы увидите…

Внезапно от кучки безопасников, несущих большой ящик, отделяется женщина и решительно направляется ко мне. Диас, согласно нашивке.

— Эй, с кем это вы разговариваете? — спрашивает она, и ее рука тянется к пистолету на боку. Всего лишь бессознательный защитный жест.

— С Маккохи, — с нехорошим предчувствием отвечаю я. Кажется, это ошибка. Серьезная ошибка.

Диас отшатывается, словно я ударила ее, и бледнеет. Спустя мгновение, однако, берет себя в руки и подскакивает ко мне едва ли не вплотную.

— Думаешь, нам не рассказали про тебя? — тычет она в меня пальцем. — И вякать не смей про Маккохи, черт тебя побери! Ты нам в бошки так просто не залезешь!

Маккохи меж тем чуть отступает и поворачивается к Диас, чтобы понаблюдать за ней. Естественно, теперь я вижу его спереди и осознаю всю серьезность собственного промаха. Мужчина окровавлен. И мертв, поскольку от левой части его лица практически ничего не осталось, лишь из голого мяса торчат металлические осколки.

Очевидно, во время одной из операций произошел взрыв. Столь внезапно, что Маккохи даже понять ничего не успел. Тогда он работал, так что продолжает работать и сейчас. Вновь переживая свои последние мгновения — возможно, связанные с Диас и ее товарищами.

Черт побери. Видать, все смешалось, когда безопасники затеяли возню с ящиками. А может, Маккохи затесался среди живых с самого начала, а вовсе не кричал и не заклинал с остальными призраками.

В конце концов я отрываю взгляд от мертвеца. Сосредотачиваюсь на Диас и, примирительно вскинув руки, осторожно начинаю.

— Простите. Я не знала, но все равно это ничего не меняет. В любом случае…

— Успокойтесь, Диас, — тихо произносит Макс. Я вздрагиваю от неожиданности. Совершенно не слышала, как он подошел.

Женщина тут же замирает, вытянувшись по струнке.

— Слушаюсь, сэр, — бормочет она.

Я молча смотрю на Донована. Да что ж они так никнут перед ним, черт побери? Всего лишь какой-то дедок в потертых туфлях, которому до пенсии осталась пара дней — ну, недель. Он же просто чинуша из отдела контроля качества «Верукса»!

— Продолжайте, — так же спокойно говорит Макс и кивает на шаттл. Диас возвращается к ящикам, однако по пути бросает на меня через плечо свирепый взгляд, и руки у нее по-прежнему стиснуты в кулаки.

Я открываю рот, чтобы объясниться перед Донованом, однако он лишь вздыхает:

— Ох, Клэр.

## 23

Полет на шаттле и пересадка на корабль проходят гладко и без происшествий. Если не считать, конечно же, напряженной атмосферы, ощущавшейся едва не физически между мной в одном конце салона и Диас с товарищами в другом.

И только когда мы — Макс, Рид и весь отряд безопасников вступаем на борт «Ареса», корабля класса «Ударник», Донован сообщает мне дурную весть. В своей типичной манере.

— Вы должны понять их обеспокоенность, — убеждает он, сопровождая меня по коридору в отведенную мне каюту. Которая, оказывается, будет охраняться снаружи. Комната — обычно служащая жильем для высокопоставленного сотрудника в «официальной командировке», что бы таковая ни подразумевала, — снабжена персональным санузлом, однако данная привилегия совершенно не восполняет утраты свободы. В тюремных камерах как-никак тоже имеются туалеты.

— Их главная задача — успешное выполнение настоящей миссии. И они не желают лишних… хм, сюрпризов.

В общем, «заниматься собой», как Макс выразился ранее в ангаре, мне предстоит исключительно в собственной каюте, да еще под «защитой». В течение всего полета до «Авроры». Даже еду и ту будут приносить. Уж не знаю, спланировал ли Донован подобное «обслуживание» с самого начала. Знаю лишь, что попыткой разговора с Диас я лишь себе навредила.

— «Арес» — очень быстрый корабль. До внешней границы зоны действия комсети доберемся за три недели, а не за обычный месяц. Или даже раньше, поскольку «Аврора» все еще движется в направлении Земли. Мы ложимся на курс перехвата. — Судя по гримасе мужчины, данная затея явно не приводит его в восторг. — Вы даже не заметите, как время пролетит.

Пятьсот часов, плюс-минус, взаперти в комнатушке три на три метра. Замечу, еще как замечу.

Вытираю взмокшие ладони о штанины комбинезона и осторожно протестую:

— Макс. Изоляция не идет мне на пользу.

— В Башне вы вроде неплохо справлялись. — Мужчина склоняет голову набок и с вызовом смотрит на меня, словно бы подначивая сказать правду. — Там-то было потеснее, не говоря уж об удобствах.

Значение имеют не размеры помещения, а моя неспособность покидать его по желанию. Не говоря уж о том, что в Башне я постоянно находилась под действием препаратов.

Нервно теребя застежку кармана со спрятанными таблетками с прошлой ночи, вяло возражаю:

— Это другое.

Краешком глаза замечаю держащегося позади Дэрроу. Он самодовольно ухмыляется, однако помалкивает. Старик в старомодном черном костюме — дед Рида, как я заключаю по их значкам поколений, — парит поблизости, все так же не сводя сурового взгляда с младшего следователя.

Макс досадливо цокает языком.

— Клэр, корабль сам по себе — замкнутое пространство. Просто представьте, что вы на очень маленьком корабле. С доставкой питания.

Я могла бы спорить и дальше. Хотя бы попытаться. Однако проводить время в одиночестве, пожалуй, идея все же получше, нежели тесниться с командой безопасников. И если они располагаются на корабле достаточно далеко от меня, возможно, я их даже не увижу — ни живых, ни мертвых.

Донован галантным жестом пропускает меня в каюту впереди себя. Аккуратная комнатка с минимумом обстановки: у правой стены — койка, у левой — стол, а напротив двери — полки, все содержимое которых сводится к пыли. Ни тебе иллюминатора, ни дисплея.

Да уж, над каютой определенно потрудились, чтобы превратить ее в «Клэр-непроницаемую». Заняться абсолютно нечем — даже с собой не покончить, если дело до этого дойдет.

Я разворачиваюсь к Максу:

— И чем же мне заниматься во время…

Однако он уже закрывает дверь, отмахиваясь от моего вопроса.

— Если что-нибудь понадобится, просто скажите охране. Рид тоже будет поблизости.

Только и успеваю заметить, что его самодовольную улыбочку да выражение ярости и разочарования на физиономии Дэрроу, явно не метившего на должность няньки.

Почти три недели в этой вот каюте, в полном одиночестве — в обществе разве что собственной головы и призраков, в буквальном и переносном смысле.

Я не выдержу. Машинально сую руку в кармашек. Ведь можно просто принять пилюли.

Нет. По прибытии на «Аврору» мне будет нужна ясная голова. И все предстоящие три недели, начиная с этого самого момента.

Я подхожу к дальней стенке — это двенадцать шагов. Книжные полки и вправду пустые, как сначала и показалось. Затем проверяю гладкий пристроенный стол: его аккуратные ячейки в пустоте нисколько не уступают полкам. Из чтива даже захудалого ярлыка нет.

Прохаживаюсь к двери и койке, затем обратно. С каждым шагом каюта уменьшается буквально на глазах — и почему-то становится теплее. Идти некуда. Делать нечего. Да я с ума здесь сойду. То есть помешаюсь еще больше. А мы еще даже не покинули орбиту Земли! Какого черта Макс так поступает со мной?

Мое возбуждение нарастает, да так, что вскипает кровь — того и гляди, от бурления внутри кожа лопнет.

И тут прямо по центру койки появляется Кейн. Он стоит, и ноги его исчезают в матрасе.

Я замираю.

Жестом он подзывает меня к себе. Глаза у него округлены от едва сдерживаемой паники, губы шевелятся, но, как обычно, беззвучно.

На этот раз, однако, за отсутствием хаотической обстановки Башни и отупляющих препаратов, до меня наконец-то доходит, что же произносит мужчина. Точнее, спрашивает.

«Ты как?»

В тот же миг я переношусь в другое место. В коридор «Авроры». Вот только глянцевые деревянные панели здесь исчезли, и вид у стен скорее индустриальный — просто привинченные гладкие листы металла. Гул в больном ухе едва ли не на грани рева, волнами накатывает дурнота. А голова… С головой определенно что-то не так. Под черепом как будто пляшут электрические дуги жгучей боли. Ощущаю себя эдаким растрескавшимся стеклом, едва удерживающимся в раме. Тем не менее сил стоять у меня хватает.

«Ты как?» — снова спрашивает Кейн, но уже медленно, тщательно проговаривая слоги.

Он понимает, что я его не слышу. Тем не менее я ощущаю вибрации от двигателя под ногами и еще улавливаю какой-то отдаленный неровный и пронзительный звук. Мне требуется какое-то время, чтобы распознать в нем человеческий крик. Да кто это так визжит?

— В порядке, — удается мне выдавить, хотя от боли заплетается язык.

Внезапно позади Кейна показывается Лурдес. Целая и невредимая. Ни окровавленных рук, ни пустых глазниц. Девушка нервно прикусывает губу, а затем разражается потоком слов, которые я совершенно не разбираю.

Поразительно, но мужчина оборачивается, явно реагируя на ее присутствие.

Так она жива?

От потрясения у меня перехватывает дыхание, и этого оказывается достаточно для обрыва тонкой нити, связывающей меня со сценой перед глазами.

Кейн и Лурдес исчезают. Я снова нахожусь взаперти в своей каюте на «Аресе».

Колени у меня так и подгибаются, и я нашариваю стул перед письменным столом и тяжело опускаюсь на него.

Что же это было? Галлюцинация… или вернувшееся воспоминание? Я мотаю головой и морщусь от фантомной боли от давно зажившего ранения. Ничего не понимаю. Руки трясутся как в лихорадке, и я что есть силы сцепляю пальцы на коленях, чтобы хоть как-то унять дрожь.

Бессмыслица какая-то. В недавнем видении правая часть затылка у меня пульсировала так, словно череп был раздроблен и только чудом не разваливался — такое ощущение я должна была испытывать после удара Воллера, вот только…

С того самого момента я совершенно ничего не помню. В воспоминаниях лишь чернота. Даже не пробел, не обрыв, а просто… ничего.

Я объясняла это своим бессознательным состоянием. У меня отсутствуют воспоминания о том, как меня доставляют на мостик, или как Лурдес калечит себя, просто потому что я была в отключке.

А вдруг дело вовсе не в этом?

Сердце готово выпрыгнуть из груди от тошнотворного предчувствия, сдобренного самым что ни на есть страхом.

Если у меня выпали воспоминания за столь короткий промежуток времени — откуда мне знать, может, я недосчитываюсь и куда большего?

Снова встаю. В ногах все еще ощущается слабость, но они уже хотя бы держат, и я устремляюсь к двери и принимаюсь барабанить по ней.

— Эй, там!

Ноль реакции, и я ощущаю подступающую панику. А вдруг меня будут игнорировать на протяжении всего полета?

— Э-э-эй! — Я снова колочу в дверь, и в конце концов снаружи доносятся чьи-то шаги.

— Ковалик, вы никуда не выйдете, — нетерпеливо отзывается Рид. — Вот если бы вы сотрудничали со мной и…

— Мне нужно чем писать, — перебиваю его я. — И на чем.

На этот раз я в одиночестве, и, возможно, у меня получится воспользоваться пишущими принадлежностями. Я хочу проанализировать свои воспоминания, при этом уделяя больше внимания видениям с Кейном, Лурдес и Воллером, вместо того чтобы пытаться избегать их.

— Не поздновато ли беспокоиться о правдивом изложении своей истории? — спрашивает Дэрроу, и его ухмылка различается даже через закрытую дверь.

Вот назойливый козел. Надеюсь, что бы там ни таилось на «Авроре», оно его прикончит. По крайней мере, раньше меня.

— Можете мне просто что-нибудь принести? Или вам сначала нужно доложить Максу? — парирую я с нарочитой слащавостью.

Мужчина топает прочь, шаги быстро удаляются, и я досадливо кривлюсь.

Пожалуй, я несколько переборщила. Дэрроу привык, когда перед ним раскланиваются и расшаркиваются.

Устраиваюсь на кровати, привалившись спиной к стене, и стараюсь запомнить горький урок: сначала размышления, затем подведение итогов. Очередная техника от очередного детского психолога «Верукса». Все семь лет проживания в интернате на Земле я была любимым проектом уймы мозгоправов. Провальным по большому счету, хотя под конец я и научилась симулировать «нормальность» более успешно.

Однако возросшая вибрация от двигателей подо мной и кратковременное сотрясение от включения гасителей для компенсации ускорения свидетельствуют о старте корабля, и мои мысли тут же устремляются в другом направлении.

Итак, мы в пути. А Лурдес была жива. В какой-то отрезок времени, что не отложился в моей памяти. А это значит, что… Что она может быть жива и сейчас. Возможно даже, все они живы.

Вот только чересчур яркую искру надежды пытается погасить червь сомнений: «Ты же знаешь, что видела».

Как раз наоборот, я совсем этого не знаю!

«А вот и нет, ты не знаешь, чего ты не знаешь!»

В отчаянии бьюсь затылком о стену, словно встряска поможет вернуть воспоминания.

Громкий щелчок двери сигнализирует об отключении замка.

— Вхожу, — кратко предупреждает Рид снаружи. — Я принес, что вы просили.

Я немедленно устремляюсь к двери, которая приоткрывается всего лишь на десяток сантиметров — надо полагать, в целях предотвращения моей попытки бегства.

Со вздохом протягиваю руку.

Предел моих ожиданий — старенький планшет. Когда-то запихнутый в личный шкафчик и благополучно забытый — такие попадаются даже на современнейших кораблях вроде «Ареса». Тем не менее время от времени в них действительно возникает надобность — например, на ЛИНА, вне зоны действия комсети, наш главный процессор загружал обновления как раз через такое устройство.

Вместо этого Дэрроу сует мне короткий цилиндрический предмет, который я узнаю, лишь взяв его в ладонь. Ручка. Весьма вероятно, максовская, или просто очень похожая на нее.

С ручки перевожу взгляд на протягиваемую пачку бумаги. Чистые кремово-белые листы, наверняка гладкие на ощупь. Дорогущая редкость.

Прежде чем принять, вопросительно вскидываю брови.

— Да он даже не заметит. И потом, он сам сказал мне давать вам все, что вы попросите, — объясняет Рид. Что-то в его тоне подсказывает мне, что дело тут скорее в мелочном сведении счетов с Донованом, нежели в удовлетворении моих запросов.

Пропажу-то Макс, допустим, и не заметит, но если увидит бумагу с ручкой у меня, в восторг точно не придет. Однако вслух ничего не говорю и хватаю добычу.

— Спаси…

Однако Дэрроу захлопывает дверь, даже не дослушав.

Ну и прекрасно. Да и пожалуйста.

Забираюсь на койку и записываю вернувшееся — предположительно — воспоминание о Кейне и Лурдес. Затем задумываюсь. Этот случай располагается где-то посередине — после моего ранения, но до эвакуации с «Авроры», как бы таковая ни произошла. Быть может, четкая хронология событий поможет разобраться, что реально, а что нет.

Я набрасываю временную шкалу, большая часть которой пока остается пустой.

Затем откладываю ручку — несколько непривычно использовать ее для чего-то помимо подписи, однако трение металлического кончика о бумагу странным образом успокаивает, как будто высекаешь из камня искомые ответы. Стараюсь сосредоточиться. Пока результаты определенно не вдохновляют. Необходимо вернуть больше из потерянного.

Сначала размышляю сидя, потом вытягиваюсь на кровати. С открытыми глазами, с закрытыми. Абсолютно ничего, внимание только и цепляется, что за размеренный гул двигателей. Как будто мой интерес к этим предполагаемым воспоминаниям лишь перепугал их, и они попрятались.

Похоже, принудительное вспоминание не срабатывает, однако я уже не могу остановиться.

И пока я лежу, заставляя себя таращиться в темноту под веками, меня в конце концов настигает изнурение. Ритмичный рокот корабельных двигателей — отличающийся по высоте и звучности от ЛИНА, но все равно привычный — звучит так по-домашнему и убаюкивающе. До этого момента я даже и не осознавала, насколько мне не хватало этого гула. В Башне тишина устанавливалась редко, но о таком успокоительном прибое там даже мечтать не приходилось.

И когда своими темными и плотными волнами меня уже накрывает сон, я понимаю, что же меня обеспокоило в загружаемых на шаттл и затем на «Арес» ящиках, помимо излишнего и почти наверняка бесполезного вооружения.

Доставка на Землю тел пассажиров и экипажа «Авроры» на корабле с действующей климатической установкой, несомненно, потребует какой-то технологии хранения. Низкой температуры, химикатов и так далее. Однако никаких меток медицинского оборудования на контейнерах я не заметила.

Как минимум точно понадобятся запечатываемые мешки для трупов. А хотя бы сотня их заняла бы заметный объем. Опять же, ничего такого на глаза мне не попалось.

Итак… Что же именно затевает Макс?

## 24

Я теряю счет дням. Из достижений могу лишь похвастаться открытием, что чаще всего фрагменты воспоминаний — утраченных или погребенных в недрах сознания — всплывают как раз тогда, когда не ломаю над ними голову. Во время еды. Или записи известных мне событий. Или когда в ночную вахту меня спорадически выпускают из каюты позаниматься на беговой дорожке в корабельном спортивном зале.

Постоянную компанию мне составляет только призрак — или как его еще называть — деда Рида Дэрроу. В неизменном черном костюме со старомодными большущими пуговицами и значком «Верукса» первого поколения, он вышагивает туда-сюда сквозь стену, ближайшую к жилью младшего следователя — который, похоже, мой сосед. Молчаливое, но настойчивое присутствие старика больше меня не нервирует.

Мама здесь ни разу не появлялась, что несколько меня озадачивает. Во всяком случае, ее не видно и не слышно. Впрочем, по моим воспоминаниям, она дает о себе знать, только когда я в панике или очевидной опасности. На этом основании я склонна признавать правоту оравы экспертов: она попросту в моем сознании. Защитный механизм для преодоления трудностей, выработанный в чрезвычайной ситуации на Феррисе, когда рядом никого не было Тем не менее многого эта версия не объясняет, так что точно я не уверена.

Но вот Кейн и остальные показываются. Так же часто, как и прежде, и по большей части следуют привычному сценарию, что разворачивается передо мной вот уже несколько месяцев.

Несколько раз, однако, картины были иными.

…Размытый образ Кейна спорит со мной — лицо раскрасневшееся, висок в крови. Больше никаких подробностей, за исключением адской боли в голове — даже хуже, чем в предыдущий подобный случай.

Лурдес колошматит по двери изнутри одного из люксов и истошно зовет на помощь. Я бросаюсь выпустить ее, однако кто-то меня оттаскивает.

Вспышка образа Ниса, голова которого туго обмотана эластичным бинтом.

Кто-то заходится криком в темноте во время моего прохода по узкому коридору — тому самому, что напрочь лишен роскоши Платинового уровня и даже скромной отделки нижних пассажирских палуб…

Этот последний эпизод, возможно, является частью вернувшегося ранее воспоминания — с Кейном и все еще живой Лурдес.

Я откидываюсь на кровати к стенке, бросаю ручку на страницу, на которой пытаюсь свести события в согласованную последовательность, и устало потираю воспаленные глаза.

Итак, что мне теперь известно: мое последнее воспоминание, в котором я лежу на полу на мостике, — отнюдь не последнее, что я сделала или сказала на «Авроре». Что, вообще-то, не такая уж и новость.

Как-то же я попала в спасательную капсулу.

Вот только с момента ранения до упомянутого эпизода на мостике у меня нет ни одного воспоминания. Например, в какой-то момент Кейн, Лурдес и я бродили по кораблю, за пределами загерметизированного сектора. При условии, разумеется, что эти всплывающие в сознании обрывки являются настоящими воспоминаниями, а не плодом моего больного воображения. Но с какой целью мы обследовали корабль? Что искали?

И этот пробел в памяти беспокоит меня все больше. Сколько же событий я забыла? Почему они попросту стерлись из моего сознания?

Тем не менее красноречивый итог таков, что к истине я совершенно не приблизилась. В сущности, мне приходится рассматривать те же самые два варианта развития событий, что и в начале.

Первый: я покинула «Аврору», потому что вся моя команда погибла.

Второй: я покинула «Аврору», несмотря на то, что моя команда была жива. И я понятия не имею, почему так поступила.

Увы, оба варианта неприемлемы.

В отчаянии отпихнув бумаги, встаю и снова принимаюсь мерить шагами комнатушку. В сотый или тысячный раз, я уже и со счета сбилась.

И в вертикальном положении я ощущаю это мгновенно — незначительное и кратковременное сотрясение корпуса корабля от падения мощности двигателей. Затем, уже более явно, снижается и их шум.

Сердце тревожно заходится в груди, но все остальное тело цепенеет. Что, мы уже на месте? Рядом с «Авророй»?

Пытаюсь прикинуть, сколько же дней прошло после старта. Пожалуй, где-то под двадцать, так что да, весьма вероятно, уже прибыли.

Закрыв глаза, пытаюсь представить дальнейшие действия «Ареса». Скорость снижается, и следующими маневрами, скорее всего, будут поворот и выход на параллельный курс…

Внезапно я ощущаю небольшую тягу в сторону левого борта: корабль совершает поворот направо, и генератор гравитации компенсирует инерцию.

Значит, мы на месте! «Аврора» действительно где-то рядом! Со всеми ответами, что я столь отчаянно ищу.

У меня моментально пересыхает во рту. Бросаюсь к двери и что есть мочи луплю по ней кулаками.

— Эй! Э-э-эй! Выпустите меня отсюда! — Из-за многодневного вынужденного молчания голос у меня резкий и хриплый.

Никакой реакции. Не отзывается раздраженно охранник в коридоре, не раздается рассерженного топота.

На какое-то мгновение воображение рисует мне покинутый «Арес». Безопасники, Рид, Макс — все они каким-то образом исчезли. Везде пусто, регидратированная пища в мисках медленно обращается в пыль, автопилот слепо следует заданному курсу.

Но я отбрасываю столь нелепую и параноидальную мысль. Только сегодня утром — или прошлым вечером? — я видела женщину из службы безопасности. Она приносила мне еду и обязательные таблетки, которые я привычно высыпала к остальным в ящик письменного стола. И потом, кто-то да должен пилотировать «Арес» во время осуществляемой смены курса.

Значит, они предпочитают — или же следуют распоряжению Макса — пока удерживать меня в моей каюте.

Мысль о том, что мне предстоит сидеть взаперти несколько часов — в то время как «Аврора» прямо под боком, видимая в иллюминаторах и на мониторах, и по ее внешнему виду можно даже что-то заключить, — распаляет во мне одновременно ярость и панику. Я должна увидеть лайнер. Я должна знать. Мне уже и не понять, на какой из двух вариантов я больше рассчитываю — если моя команда мертва, никакой надежды попросту не остается, но если они еще живы, тогда я предала их, — однако неопределенность чуть ли не выжигает меня изнутри. Это просто невыносимо.

Я колошмачу по двери и ору почти полчаса, затем перехожу к пинкам, действенность которых также нулевая, как вдруг снаружи кто-то отзывается.

— Так, тихо, тихо, Ковалик! Угомонитесь! — Рид Дэрроу. — Отойдите от двери!

— Хорошо, — говорю я, однако с места не двигаюсь.

Дверь распахивается наружу, и мужчина нервно отшатывается, увидев меня так близко.

— Черт!

Затрудняюсь сказать, сколько дней я не видела Рида, но выглядит он прескверно. Его некогда безупречный костюм не мешало бы погладить, причем уже давно. На воротнике рубашки красуется пятно от какой-то еды. Увы, в космосе с химчистками туговато. На подбородке неравномерная щетина, а круги под глазами от недосыпания такие темные, как будто его избили. С удовольствием бы вызвалась на исполнение сей экзекуции, кстати говоря.

Полагаю, это его первая продолжительная командировка в космосе. А первый полет всегда трудный. Накрываются суточные биоритмы, недостает солнечного света и свежего воздуха. И комбинезоны «Верукс» навязывает в качестве обязательной экипировки не просто так — они и вправду очень удобные.

Я проталкиваюсь мимо Рида в коридор, по непонятной причине разозлившись на него. За то, что он вдруг оказался столь по-человечески подверженным ошибкам. За то, что наконец-то вкусил той самой жизни, о которой пренебрежительно отзывался во время наших разговоров в Башне, и явно спасовал перед ней. Возможно, мне следовало бы отнестись к ситуации с иронией, но мне не до смеха. Наоборот, хочется встряхнуть мужчину.

— Что, не похоже на элитный круиз, на который вы рассчитывали? — бросаю я через плечо.

Он не пытается остановить меня, просто поспешно нагоняет. Что, вообще-то, и к лучшему, поскольку я понятия не имею, где на «Аресе» мостик.

— Не похоже, но последний элитный круиз тоже не особо задался, — парирует Рид.

Хм, тут уж с мистером Дэрроу не поспоришь.

— Что происходит? — спрашиваю я, сворачивая за ним в следующий длинный коридор.

Он медлит с ответом, и я, сверля его взглядом, срываюсь на крик:

— Вот вы сейчас это серьезно? Как, черт побери, мне вести людей, если я не знаю…

Он измученно вздыхает, словно это его подставили, а не меня.

— Прямо сейчас пытаются выйти на связь, но вам следует…

Я срываюсь на бег, надеясь, что Рид нагонит и укажет направление.

Оказывается, впрочем, что мне его помощь ни к чему. В непосредственной близости от мостика я различаю приглушенный шум голосов и устремляюсь к источнику звука.

За панорамными окнами мостика посреди чернеющего космоса словно бы висит «Аврора», подобно картине на стене музея подсвечиваемая прожекторами «Ареса». Макс и остальные толпятся возле окон — эдакие меценаты упомянутого музея, рассматривающие старинное и считавшееся утраченным полотно.

Наш корабль значительно больше ЛИНА, но даже он по сравнению с лайнером — просто карлик. При постройке «Ареса» все внимание уделялось его быстроходности и боевым качествам, а не возможности изысканных обедов и купания в космосе.

При виде «Авроры» у меня так и перехватывает дыхание. «Вперед, к богатству!» — возникает в голове голос Воллера. И воспоминание режет по живому. Как же мне их не хватает, всех. Я не ценила их, когда мы были вместе — когда были импровизированной семьей, которой стали против моей воли, — и посмотрите, что с нами стало… Что стало со мной. Все бы отдала, лишь бы снова услышать подколку Воллера. Да хоть бы и его храп!

Созерцание «Авроры» внезапно ощущается странно привычным, как будто высматриваешь впереди свой дом. Только если, конечно же, дом этот является сценой жуткого преступления. Одновременно знакомый и незнакомый, в котором чуждое маскируется под привычное.

Единственный, кто на мостике замечает мое появление, это Макс.

— Камеры левого борта, — говорит он вместо приветствия, поворачиваясь ко мне.

Медленно киваю и подхожу поближе. Безопасники расступаются при моем приближении, будто я переносчик какой-то острозаразной инфекции.

И открывающийся вид мне действительно знаком. Правый борт «Авроры». Его-то мы первым и увидели, когда только обнаружили лайнер.

Тем не менее что-то определенно изменилось.

Мой взгляд бродит по очертаниям корабля, и я сравниваю и сопоставляю наблюдаемую картину с запомнившимся образом.

Бассейн — доходит да меня через мгновение. Он больше не выглядит гигантским замороженным пузырем с телами — или их частями, — подобно семенам грядущего чудовищного урожая испещряющими гладкий и чистый лед.

— Можно увеличить носовую часть? — спрашиваю я, надеясь, что кто-нибудь выполнит мою просьбу.

О края бассейна плещется мутная и темная вода. Прямо приглашение расслабиться в пасти разверзающегося ада.

Я содрогаюсь, зная, что кроется под поверхностью, и едва слышно констатирую:

— Климатическая установка включена.

По крайней мере, новость частично объясняет, как — но отнюдь не почему — я покинула лайнер. По-видимому, кто-то из нас включил системы жизнеобеспечения на всем корабле, чтобы можно было открыть Платиновый уровень. Разумеется, этого я совершенно не помню. Более тревожно, однако, то обстоятельство, что я — опять же, насколько помню — не имею ни малейшего понятия, как осуществить данную операцию. Возможно, инструкции нашлись в корабельном компьютере.

Выжидаю секунду-другую в надежде на вспышку откровения, вызванную этим открытием, однако сознание молчит. Еще один пробел.

— Что-нибудь слышали? — спрашиваю я затем. — Какие-либо попытки выйти на связь с «Авроры»?

— Все тот же повтор сообщения по аварийному каналу, — качает головой Макс.

Увы, до этого самого момента я тешила себя ничтожной надеждой, и сейчас сердце у меня падает куда-то к пяткам, а из легких разом пропадает воздух;

Останься кто живой на лайнере, разве стали бы они выжидать после получения столь долгожданного отклика?

Донован прочищает горло и объявляет:

— Пока мы не знаем, с чем имеем дело, отделение «Альфа» выдвинется первым. В скафандрах.

— И с защитой слуха, — слетает у меня с языка, прежде чем я успеваю осознать смысл собственных слов. Что же это на меня нашло? Ведь беруши не защитят безопасников от слуховых галлюцинаций. И все равно я права. Знаю это точно — хотя и не понимаю откуда. Ощущение сродни тому, когда не можешь вспомнить какое-то нужное слово — оно так и вертится на языке, зудит в мозгу, а слогов произнести все равно не получается.

Какое-то время Макс только и щурится на меня, сосредоточенно нахмурившись, словно бы я только что материализовалась из воздуха прямо у него перед носом.

Я уже раскрываю рот поинтересоваться, что не так, но тут он как будто бы приходит в себя. Расправив плечи, мужчина объявляет:

— В скафандрах, с защитой слуха и…

— Со мной, — быстро добавляю я. Понятия не имею, как будет осуществляться переход с одного движущегося корабля на другой, но без меня они шагу не ступят!

Донован явно намерен возражать, но мне тоже есть что сказать.

— Я здесь не просто так. У меня есть работа — сделать все от меня зависящее, чтобы люди выбрались с «Авроры» целыми и невредимыми. Так ведь? Я — единственная спасшаяся с корабля. Вы сами это постоянно твердили. Вот и дайте мне сделать то, ради чего я сюда прилетела. — Скрещиваю руки на груди и с вызовом смотрю на Макса. Не захочет меня отпускать — что ж, пускай тогда связывает меня. Если кто-то из моей команды остался в живых на лайнере — что, как ни горько признать, представляется все менее и менее вероятным, — они уже прожили в сущем кошмаре целых два с половиной месяца. Кислород и тепло означают разложение. Даже без учета невесть чего, вызывающего весь этот запредельный хаос и страдания, само по себе выживание в подобных условиях — настоящая пытка. И я не могу просто рассиживаться на «Аресе» и выжидать. Я должна помочь им — а если уж это невозможно, то хотя бы должна выяснить, что же произошло.

Нетерпеливо переступаю с ноги на ногу. Будь в моих силах добежать до «Авроры» — только бы меня здесь и видели.

Макс наконец закрывает рот. Вид у него смирившийся, и меня охватывает торжество, бесшабашное и наглое. Мне требуется приложить значительные усилия, чтобы не вскинуть ликующе кулак.

— Вы смеетесь надо мной, что ли? — громко произносит у меня за спиной Рид. А я и забыла о его существовании. — Да ее никуда нельзя отпускать без присмотра!

— Нисколько не сомневаюсь, что Диас, Монтгомери и Шин более чем способны приглядеть за Клэр, — невозмутимо отвечает Макс, указывая жестом на трех командиров отделений, которых вместе с остальными угораздило оказаться свидетелями разгорающейся перепалки. И все трое явно не воодушевлены перспективой нянчиться со мной. Диас — та самая женщина — невысокая, симпатичная, со стянутыми в тутой узел темными волосами и суровым выражением лица, — которая поймала меня за разговором с Маккохи. Уж она-то, думаю, была бы только рада избавиться от меня на «Авроре» навсегда или до тех пор, пока не решат, как поступить с лайнером.

— Если только вы сами не хотите пойти с ними, — добавляет Донован, с виду как будто запоздало додумавшись до предложения, однако голос у него звучит угрожающе.

— Хочу! — заявляет Дэрроу, дерзко вздергивая подбородок, словно бы говоря: «И что ты мне сделаешь, старикашка?»

Макс лишь поджимает губы.

— Нет, — вмешиваюсь я. — Я не смогу следить за ним. Он слишком… — Изнеженный. Манерный. И как же он бесит! — Я буду слишком занята, — заканчиваю в конце концов. — Да и потом, Рид, как представитель семьи «Верукса» из трех поколений, наверняка считается ценным сотрудником. Мне такая ответственность ни к чему.

— Да вы просто хотите убедиться, что успешно замели следы. Естественно, надзиратель вам будет только мешать, — насмешливо бросает Дэрроу.

С другой стороны, мне не придется печься о безопасности Рида, если я же его и прибью.

С утомленным выражением лица Донован поднимает руку.

— Так, хватит. Рид, если считаете, что управитесь, зачисляю вас в группу. Вот только не уверен, что сказал бы по этому поводу ваш отец.

Даже я — совершенно не разбирающаяся в тонкостях корпоративной иерархии, равно как и в искусстве пихания локтями и подсиживания, столь необходимого при восхождении по карьерной лестнице, — распознаю в последнем замечании едкую шпильку.

И еще это наживка. Отшатнется ли Рид от вони сунутого под нос дерьма?

Лицо младшего следователя над грязным воротником заливает краска.

— Он сказал бы, что я делаю свою работу. Защищаю нашу компанию.

Наживка проглочена. Я закатываю глаза.

Внимательно смотрю на Макса, в данный момент занятого игрой в гляделки с Дэрроу. Что, интересно, на Донована нашло? Вроде он не такой мелочный, чтобы измываться над подчиненным только потому, что может себе это позволить.

И тут я впервые задаюсь вопросом, а не старается ли Рид, это олицетворение процветающего в «Веруксе» кумовства, не просто показать себя, но показать себя определенным образом. Например, что достоин поста Макса после его отставки. Или даже не дожидаясь таковой — хочет вынудить Донована уволиться раньше времени и тем самым заслужить одобрение папули… и дедули тоже.

Да мать твою. У меня нет времени на эту политическую фигню. Хотя, если уж быть до конца честной, Максу я немного симпатизирую. Он всегда был добр ко мне, даже если и несколько неуклюже, и уж точно заслуживает кого-то получше Рида Дэрроу в качестве преемника в деле всей своей жизни.

— Значит, на том и поладим, — взрываюсь я. — Каждый знает, чем ему заняться. Как, черт побери, мы попадем на «Аврору»?

Макс и Рид продолжают сверлить друг друга взглядом, пока старший в конце концов не прекращает это молчаливое выяснение отношений и не поворачивается ко мне:

— У нас имеются коды остановки двигателей лайнера. Через встроенный аварийный выключатель — в то время «Сити-Футура» устанавливала на всех своих кораблях подобный предохранительный механизм, в целях предотвращения пиратства.

И чтобы люди не становились полноправными хозяевами кораблей. Если «Сити-Футура» — а теперь «Верукс» — были способны в любой момент вырубить твой двигатель, трижды подумаешь, прежде чем сделать что-либо, что им придется не по нраву. А к таковому относилось любое покушение на конкуренцию.

Я вскидываю брови:

— И, разумеется, владельцы этих кораблей в курсе данной опции?

Донован отвечает с улыбкой:

— В те годы «Верукс» был непричастен к деловым решениям «Сити-Футуры».

Еще бы, и уж, конечно, у «Верукса» подобных фишек и в помине нет, в особенности с учетом их позднего вступления в игру кораблестроения. Специализация на жилых модулях и обеспечении колоний дорого им обходилась, пока «Сити-Футура» не потерпела крах и «Верукс» не заграбастал их останки, заодно и переняв самые действенные хитрости и ловушки.

Макс поворачивается и кивает сидящей за панелью управления женщине в комбинезоне «Верукса». Ее пальцы пробегаются по клавишам, и «Арес» замедляется. Через окна я вижу, как «Аврора» вырывается вперед и исчезает из виду.

Мои руки машинально сжимаются в кулаки, да так, что ногти впиваются в чувствительную кожу ладоней.

— Корбин? — произносит Донован.

Другой член экипажа — располагающийся, насколько я понимаю, за пультом связи — кивает и затем объявляет:

— Пакет доставлен.

Ничего, однако, не происходит. Минует еще несколько долгих секунд. Это становится невыносимо. Я вовсе не боюсь, что мы не догоним лайнер. Просто и так уже потеряно слишком много времени. Меня не оставляет ощущение, будто я упражняюсь в терпении — запасами которого похвастаться никогда не могла, даже в состоянии гораздо лучше нынешнего.

Но вот с правой стороны за окнами медленно появляется «Аврора», неумолимо нагоняемая нами. Мое облегчение при виде лайнера хоть и кратковременное, зато настоящее.

И когда «Арес» почти равняется с целью, рокот его двигателей стихает до едва различимого тихого гула.

Макс одобрительно кивает и переводит взгляд на Диас, Монтгомери и Шина.

— Свои задачи вы знаете, — говорит он. — Благодарю за службу.

Последняя фраза неприятно режет слух. Как будто Донован уже смирился с мыслью, что некоторые из безопасников не вернутся. Что, с учетом моего собственного опыта, представляется весьма вероятным.

Всего лишь холодный прагматизм. Даже если когда-то я и восхищалась подобным отношением, сейчас мне от него не по себе. И от осознания этого внезапно становится горько. Я больше не желаю быть той, какой была прежде — отвергающей привязанность, держащейся на безопасном расстоянии. Да не существует никакого безопасного расстояния…

Троицу командиров, однако, обращение Макса как будто совершенно не смущает. Они немедленно приступают к выполнению своих задач и устремляются в коридор, на ходу рявкая приказы в имплантированные передатчики.

Я следую за ними, не дожидаясь распоряжения Макса. Нисколько не сомневаюсь, Диас с товарищами не преминут воспользоваться возможностью, выпади им таковая, оставить меня на борту «Ареса». Но они еще не были на «Авроре». Они еще уверены в своей способности разобраться со всем, что им там повстречается. И в этом я им даже завидую. Подобная уверенность может стоить им жизни, но все равно я жалею, что у меня нет такого же чувства.

## 25

Нижняя палуба оказывается слишком тесной для двадцати трех человек. Три отделения безопасников, по семеро в каждом, плюс я и Рид. Добавьте к этому громоздкие скафандры, и в итоге мы в прямом смысле слова стоим плечом к плечу, ожидая наведения и стыковки шлюзового моста. При этом почти каждый сантиметр пола занят огромными черными сумками — возможно, с оружием из контейнеров, за погрузкой которых я наблюдала еще на Земле.

Не считая более десятка сопровождающих нас мертвецов.

Маккохи снова нависает над Диас, стоящей лицом ко мне и своему отделению. Женщина, естественно, не видит бывшего командира, но призрак заслоняет ее от меня. Я различаю только ногу Диас в ботинке, от избытка адреналина притоптывающую по рельефному металлическому полу, пока она орет на меня по каналу связи. В отличие от остальных ее подчиненных, импланта у меня нет, и звук выводится в динамики в шлеме. Рявканье командира доносится до меня негромким дребезжанием, однако все же не заглушается полностью выданными всем нам ярко-оранжевыми берушами. Лучшего средства для защиты слуха на борту «Ареса» не нашлось.

«Оранжевые беруши». Мысль скребется где-то на задворках разума, но законченности так и не обретает. Какой же все-таки в них смысл? Я рекомендовала защиту слуха, Макс согласился — и что дальше? Отчаянно пытаюсь ухватить догадку, однако даже приглушенный голос Диас все равно отвлекает внимание:

— Не выполняешь приказов — вылетаешь с корабля. Подвергаешь опасности наших людей — вылетаешь с корабля. Пытаешься засрать нам мозги своей чушью про привидений — вылетаешь с корабля.

Меня так и подмывает возразить, что «чушь про приведений» не казалась ей такой уж чушью, когда я разговаривала с ее погибшим товарищем.

— А есть какой-то сценарий, в котором я не вылетаю с корабля? — осведомляюсь я вместо этого.

— Нет, — рычит Диас.

Превосходно. Учту.

Наружу настойчиво пытается вырваться раздражение. Я не имбецил. Может, у меня и нет специальной подготовки и навыков Диас, но как-никак я была капитаном. И прекрасно знаю, что значит быть ответственной за подчиненных.

Ага, здорово им это помогло.

Отмахиваюсь от мысли и слегка отклоняюсь в сторону, чтобы увидеть Диас за призраком Маккохи.

— Я здесь, чтобы помочь. Моя цель — вернуть всех живыми.

— Верно, — оскаливается женщина.

— Так какого хрена вы злитесь на меня? Это не я послала вас сюда, не я заставила вас вызваться на задание. — Я осекаюсь, осененная ужасной догадкой. — Вы ведь доброволец, верно? — по моему убеждению, на такое задание нельзя отправлять приказом.

Женщина вздергивает подбородок и раскрывает рот для ответа.

— Диас! — вдруг предостерегающе выкрикивает Монтгомери. Она смотрит на него, и мужчина качает головой, постукивая по шлему. Взгляд Диас устремляется на Рида, стоящего рядом со мной.

Дэрроу, однако, как будто и не замечает происходящего. Его физиономия покрыта капельками пота и выглядит едва ли не серой в лучах внутренней подсветки шлема — которую, вообще-то, включать сейчас ни к чему. Да какая разница, впрочем. Еще Рид машинально водит руками по бедрам, словно бы, невзирая на перчатки, пытается вытереть влажные ладони. Или же просто удостоверяется, что скафандр по-прежнему на нем и защищает его.

Младший следователь перехватывает мой взгляд и выпаливает:

— Что? — Окончательно придя в себя, он сконфуженно прекращает двигать руками.

— Первый раз в скафандре? — интересуюсь я.

Рид что-то бурчит в ответ, и по губам я различаю лишь слово «тренировки».

— Просто дышите спокойно и старайтесь сосредоточиться на обстановке за пределами шлема. — Совет уместный в любой ситуации, но в данной особенно. Одна из первичных опасностей в скафандре для надевшего его впервые — концентрация внимания на лицевом щитке или же на ограничении шлемом поля обзора, а не на внешних деталях, доступных зрению. Если не следить за нужным, запросто можно, например, промахнуться мимо поручня или неправильно пристегнуть страховочный трос. А в нынешних обстоятельствах отвлечение на экипировку неизбежно приведет к дезориентации на «Авроре», что уже гораздо хуже.

Рид как будто следует моему наставлению и сосредотачивает взгляд на мне, пускай и испепеляющий.

— Мне не нужна ваша помощь, — отчеканивает он каждое слово, чтобы я точно поняла его.

После подобной глупости сдержаться я уже не в силах.

— Нет, нужна! Вам всем нужна моя помощь! — я повышаю голос, чтобы меня услышали все, однако смотрю прежде всего на Диас. — Я понимаю, что вам не хочется мне верить. Это нормально. Но вы все равно будете видеть на «Авроре» призраков. Живых, кого любите, мертвых, по которым скорбите. Всяких незнакомцев, умерших ужасной смертью, но расхаживающих по кораблю, даже если их трупы прямо у вас перед глазами на полу. Именно так воздействует то, что там находится. Не знаю, что это такое. Может, нечто живое, питающееся страхом и замешательством.

Диас закатывает глаза.

— А может, это неестественный побочный эффект от выделения газов материалами, использовавшимися при постройке лайнера. Откуда мне, нахрен, знать. Но это произойдет. И вас не спасет даже знание того, что видения не настоящие, что это всего лишь галлюцинация. Видения ощущаются самыми что ни на есть реальными. Вы перестанете различать, где правда, а где нет. — По крайней мере, как показывает мой опыт.

— Сохраняйте спокойствие, — продолжаю я. — Не палите по всему, что движется, иначе можете убить выживших…

— Выживших. — На этот раз Рид открыто насмехается надо мной.

Вот козлина. Может, это и неправильно, но я не откажу себе в удовольствии понаблюдать за его корчами. Самую малость.

— …или продырявить обшивку корабля, что прикончит всех нас, — заканчиваю я.

Диас испепеляет меня взглядом. Уж точно ее подмывает выложить мне, куда я могу засунуть свои предостережения, однако она молчит.

Как и все остальные, впрочем. Надеюсь, безопасники хотя бы слышали меня. Некоторым подтверждением этому служит то обстоятельство, что они старательно избегают смотреть в мою сторону.

Наверняка считают меня чокнутой. Их же как пить дать предупредили. Ну и ладно. Совсем скоро сами убедятся.

* * *

Под аккомпанемент громкого попискивания с нашей стороны выдвижного моста раздвигаются заслонки шлюза. Грузовой отсек «Авроры» на противоположном конце уже открыт.

Никто нас не встречает.

Отделение Монтгомери идет первым. Я жду с замиранием сердца, однако когда фонари безопасников освещают погруженный в темноту трюм, моим глазам предстает ЛИНА. Все так же надежно прикрепленный к полу. От вида блестящего, столь знакомого корпуса меня пронзает мучительная ностальгия.

Ощущаю прикосновение плеча Кейна к моему в узком проходе ЛИНА. И теплоту в груди от его улыбки.

Но я вижу его — прямо перед собой на палубе «Ареса». Его образ накладывается на Маккохи, и двойная фигура несколько сбивает с толку. Как и обычно, Кейн настойчиво подзывает меня к себе, все с тем же выражением паники на лице.

Я зажмуриваюсь и выжидаю, пока образ — воспоминание, призрак или что там еще — не исчезнет. Мне необходима максимальная концентрация.

Шлюзовой мост представляет собой просто-напросто выдвижную секцию «Ареса», герметично соединяющуюся со шлюзом другого корабля, и похож на прозрачный туннель. По обеим его сторонам тянутся поручни, облегчающие переход в невесомости.

О подобных конструкциях я слышала, однако никогда еще не пользовалась. Теоретически переход по ней немногим сложнее прогулки по обычному земному мосту. Вот только на Земле, если посмотришь под ноги, не увидишь под собой бесконечной пустоты. Как и с других сторон.

Следующим перебирается отделение Диас. Большинство из них уже на борту «Авроры», занятые распаковкой контейнеров и сумок, когда цепляющийся за поручень Рид вдруг замирает прямо передо мной. Я отчетливо слышу, как он задыхается от паники.

Черт.

Оглядываюсь: позади уже выстроились три безопасника из отряда Шина. Отступить не получится.

— Одна рука впереди другой, смотри на проем грузового отсека, — громко наставляю я Дэрроу. Эх, не надо было Максу посылать его с отрядом, что бы ему ни хотелось этим доказать.

— Заткнись! Без тебя знаю, — огрызается Рид. Однако и не думает двигаться с места.

Собственная правота и плачевное положение Рида отнюдь не доставляют мне удовольствия, как я себе ранее воображала. В данный момент Дэрроу представляет собой единственное препятствие между мной и «Авророй» — и ответами, что могут в ней содержаться.

Ну давай же, шевелись, шевелись!

— Смести к первой руке вторую и подтянись, — произношу я как можно спокойнее и терпеливее. — Это совершенно безопасно.

Пока удерживает перемычка. Отсюда примыкающий к «Авроре» временный уплотнитель моста выглядит не надежнее той никудышной монтажной пены, которой Кейн постоянно латает… латал уплотнители гермошлюза ЛИНА.

Вопреки моим ожиданиям, Рид не рявкает снова, но молчит. А через несколько мучительных секунд поступает как велено, хотя руки у него буквально ходят ходуном.

— Вот так! Продолжай дальше!

Дэрроу начинает медленно продвигаться к «Авроре». Тугой узел напряжения у меня под ложечкой чуть ослабевает. У него получится. У нас получится.

«Я иду», — обещаю я всем, кто бы ни оставался на лайнере.

Наконец, Рид пересекает порог грузового трюма и тут же спотыкается под воздействием вернувшейся гравитации. Один из подчиненных Диас подхватывает его и заталкивает в помещение. Предоставленный самому себе, Дэрроу неуклюже растягивается на полу, однако без промедления поднимается.

И то ладно. Без помехи в виде Рида я завершаю переход гораздо быстрее. Стоит, однако, мне вступить на пол «Авроры», как у меня в ногах отдается чересчур знакомый гул двигателей на холостом ходу, и меня немедленно пробирает жуткая дрожь. Чувство неприятное, но привычное — чуть ли не ощущение присутствия и воздействия. Как будто кто-то легонько прикасается кончиком пальца к твоему лбу, а потом постепенно — столь неспешно, что даже и не замечаешь изменений, — нажим возрастает, пока палец в конце концов не пробуравливает черепную коробку.

Да. Я была здесь прежде. И хотя многого по-прежнему не помню, въевшийся и неизгладимый ужас дает о себе знать.

Мало этого, так в отсеке еще и темно. Единственные источники света — фонари на шлемах безопасников. Нахмурившись, я поднимаю руку и включаю свой, и наблюдающий за мной Рид повторяет движение. Однако генератор гравитации определенно работает, и мы видели следствие включения климатической установки. Почему же тогда здесь темно? Впрочем, если хорошенько подумать, я вообще не помню каких-либо огней, различавшихся на «Авроре» со стороны.

— При остановке двигателей вы отключили подачу электроэнергии? — спрашиваю я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Никто не отвечает.

— Эй? Что со светом-то происходит?

К моему удивлению, на этот раз отзывается Макс. По-видимому, он мониторит каналы связи на «Аресе».

— Ответ отрицательный. — Даже беруши не способны скрыть его мрачный тон. — Это не из-за нас.

Во мне вспыхивает надежда, возмутительно яркая. Нис раньше отключал освещение, чтобы экономить энергию для двигателей. Может, он по-прежнему так и делает, даже с включенной климатической установкой. Думаю, это вполне в стиле Ниса.

Или… было в стиле. Все изменения, в том числе и курса «Авроры», могли быть произведены еще месяцы назад. Так что о спасении моей команды ничего не говорит. Несомненно лишь то, что в определенный момент они были живы — что мне и без того было известно.

Надежда угасает. Но я делаю глубокий вздох, полная решимости двигаться дальше.

Направляюсь к шлюзовой камере, возле которой уже собрались остальные. На нас одинаковые скафандры военного назначения, изготовленные из темных материалов, однако безопасники теперь так и щетинятся вооружением, прилаженным где только можно. И, похоже, в черных сумках, закрепленных ремнями у некоторых на спинах, тоже отнюдь не запасы провизии.

И это очень плохая затея.

Едва лишь эта мысль приходит мне в голову, как краем глаза я замечаю какое-то движение. Неловко поворачиваюсь в ту сторону, всецело ожидая увидеть ошивающегося поблизости Рида Дэрроу.

Вместо этого рядом парит мама, ее раскрытый в беззвучном крике рот буквально в паре десятков сантиметров от моего лица. Она в точности из моего последнего сохранившегося воспоминания о ней: запекшаяся кровь в складках рта, глубоко запавшие помутневшие и посеревшие глаза, уже обвисающая от разложения кожа на скулах и лбу.

Я отшатываюсь и налетаю на кого-то, немедленно запуская цепную реакцию приглушенных ругательств.

Когда же восстанавливаю равновесие и поднимаю взгляд, мамы уже нет.

— Да что с тобой такое? — бросает кто-то в сердцах, пока я без особого изящества — в скафандре иначе никак — верчусь по сторонам, высматривая маму. Именно в грузовом отсеке и практически в этом же самом месте я и увидела ее в прошлый раз, впервые за многие годы. И в прошлый раз я потеряла здесь половину своей команды — если моим воспоминаниям можно доверять — и приличную часть рассудка.

Наконец-то догнавший нас Рид настороженно наблюдает за мной.

Увидеть мать раз… Это можно объяснить страхом, проекцией встревоженного сознания. Быть может, даже затертым до дыр защитным механизмом, давным-давно возникшим в еще несформировавшемся мозге.

Но дважды… Дважды — это уже скорее предупреждение.

## 26

Шлюз грузового отсека «Авроры» достаточно просторный для прохода отделения за раз. Диас заставляет меня дожидаться со своими подчиненными — наша очередь только после команды Монтгомери. Отделение Шина тем временем занято изучением оборудования «Верукса» — той самой поставки для колонии Мира. Полагаю, с целью эвакуации все еще годной и не совсем устаревшей техники.

Из-за решения Диас моя пытка растягивается еще минут на пятнадцать, при этом возбуждение во мне нарастает с каждой секундой, и в конце концов я ощущаю, как от нервной дрожи начинают постукивать зубы.

Наконец, я оказываюсь по другую сторону шлюза, в коридоре. Вид в точности отвечает моим воспоминаниям с первого посещения, что вызывает одновременно облегчение и разочарование. Все те же баррикады из мебели, блокирующие двери в каюты и удерживающие людей внутри.

Я морщусь, представив себе вонь разложения, не ощущаемую в шлеме благодаря автономному воздухоснабжению.

— Там трупы, — говорю я Диас. — В каютах. Это уровень экипажа и обслуживающего персонала.

Однако все внимание женщины сосредоточено на вверенном ей отделении. Она лишь резко дергает головой, что в шлеме едва заметно.

— Мертвые никуда не денутся. Сейчас наша задача — осмотр корабля.

С целью обнаружения причины катастрофы. И спасшихся. Впрочем, как раз этого Диас не озвучивает, и мне стоит определенных усилий, чтобы не потребовать от нее объяснений.

Продвижение по коридору возглавляет отделение Монгомери, и меня так и подмывает растолкать безопасников и устремиться вверх на Платиновый уровень. Если кто-то выжил, после моего бегства они наверняка снова загерметизируются именно там, верно? Для спасения это представляется самым логичным решением. И если заслонки окажутся опущенными, останется и шанс, что за ними есть кто-то живой.

Но если они подняты…

Вдруг один из подчиненных Монтгомери впереди резко дергается вправо, и фонарь на его оружии ярко освещает темнеющий дверной проем. Но там пусто, дверь плотно закрыта.

Спустя мгновение я различаю, как мужчина пожимает плечами.

— …Показалось… что-то увидел, — долетают до меня обрывки его оправдания.

Можно, конечно же, списать на нервы.

Но я-то знаю.

Начинается.

На первом широком перекрестке коридора, где и располагается лестница, отделение Монтгомери внезапно сворачивает налево.

— Эй, стойте! — кричу я. — Нам лучше держаться вместе!

Невесть откуда возникающие люди будут только усугублять неразбериху. За оставшееся в грузовом трюме отделение Шина особо можно не переживать, но вот если безопасники разбредутся по пассажирским палубам — все на нервах, начинающие видеть призраков и при этом вооруженные до зубов, — вероятность появления жертв только возрастет.

Однако Монтгомери с подчиненными не выказывают ни малейших признаков, что услышали меня — хотя, скорее всего, им попросту наплевать на мое мнение. Группа уверенно двигается в конец поперечного коридора.

Я смотрю на Диас, с остальными сотрудниками службы безопасности нетерпеливо поджидающую меня подле основания лестницы.

— Ковалик, это большой корабль. Идем!

Бросаю тревожный взгляд вслед удаляющейся группе Монтгомери. Что, черт побери, они надеются там найти? Тем не менее прямо наверху атриум и Платиновый уровень, и мне действительно нужно идти дальше.

Когда мы поднимаемся на следующий уровень пассажирских кают, в груди становится еще теснее. Снова обстановка выглядит так, как я и помню. Включая и кровавую надпись на стене:

> я тебя вижу

> оставь меня в покое

Перед посланием на секунду замирает даже Диас.

В самом конце коридора один из ее подчиненных резко останавливается.

— Слышите? — доносится до меня его искаженный голос. — Кто-то ноет. Вроде как маленький ребенок. — По стенам мечется луч фонаря на оружии безопасника, пока тот вертится по сторонам, пытаясь выявить источник звука. — «…тишь кругом, снег кругом…» — безбожно фальшивя, затягивает мужчина рождественскую песенку.

Рид рядом переминается с ноги на ногу.

— Кажется… Кажется, я тоже слышу.

Вот черт. Самовнушение? А может, эта хрень становится сильнее.

— Это не настоящее! — поспешно вмешиваюсь я. — Никто здесь не поет!

Тем не менее, когда луч услышавшего пение безопасника скользит по лестнице впереди, я мельком замечаю белую ткань в синий цветочек и маленькие голые ступни.

У меня перехватывает дыхание. Бекка жизнерадостно машет ручкой, зовя играть, а ее хихиканье я слышу столь ясно, будто она стоит прямо передо мной — нет, столь ясно, будто она находится прямо в моем гребаном скафандре.

Галлюцинация, приведение, воспоминание? Эта игра достала меня до чертиков — а ведь это еще только начало. И если мне уже трудно продираться через эту искаженную реальность, согласно опыту, слетать с катушек вот-вот начнут и все остальные.

— Нужно поторапливаться, нахрен, — мрачно констатирую я.

— Приказы здесь отдаю я, Ковалик, — огрызается Диас, однако отрывисто мотает головой отделению. — Пошли-пошли!

Мы уже куда живее поднимаемся по лестнице и без промедления минуем сначала уровень с жутким театром, а затем с пустующим рестораном с выбитой дверью. Однако когда Диас энергично ведет группу к темнеющему атриуму, я останавливаюсь на секунду, чтобы взять себя в руки.

Несомненно, безмятежно плававшие под потолком трупы при включении гравитации перенесли посадку, крайне далекую от мягкой. А по прошествии вот уже восьми недель при действующей системе микроклимата их состояние должно быть уже просто ужасающим.

Однако я немедленно замечаю, что тошнотворному зрелищу пытались придать хоть сколько-то пристойный вид. Здесь довольно прохладно — возможно, так сделано специально, с целью замедлить разложение? Сами тела вразнобой прикрыты простынями и одеялами. По крайней мере, в передней половине зала. Далее же — как будто что-то внезапно помешало закончить облагораживание чудовищной мертвецкой — тянется хаотичная свалка частей тел и кусков плоти.

Эдакая абстрактная картина кошмарной сцены убийства.

После некоторой заминки Диас поворачивается к подчиненным:

— Вперед! Вы знаете, что искать. — Когда же ее отряд рассеивается, осторожно пробираясь по сюрреалистическому полю брани и устанавливая лампы аварийного освещения на стойках, она добавляет: — Выбирайте тех, кто выглядят получше.

Я непонимающе таращусь на нее:

— О чем вы…

Но тут мое внимание привлекают три туго обвязанных простынями тюка позади Диас, прямо возле основания изысканной винтовой лестницы на Платиновый уровень.

В горле немедленно распухает ком отчаяния, ноги становятся ватными и непослушными, словно бы колени выгнулись в противоположную сторону. Я ковыляю к тюкам, но затем все-таки срываюсь на бег.

Останавливаюсь перед ними. Три тела. Одно длинное и худое — это наверняка Воллер. Посередине Лурдес. На третьем, на простыне вокруг головы, виднеются пятна засохшей крови…

Из меня вырывается безмолвный крик. Ни один звук на свете не способен передать всю мою боль. Где-то в центре тела разверзается пустота. И расширяется, пока совсем ничего не остается.

Я предала их. Заманила сюда. И бросила умирать.

А они доверяли мне.

Рядом возникает Диас и пытается меня оттащить, но в такой момент остановить меня никому не под силу.

Прежде чем она успевает помешать, я срываю с тел импровизированные саваны. Воллер. Лурдес. Нис.

На голове Воллера ужасная рана от плазменного бура. У Лурдес на глазах повязка, в точности как и в моем обрывочном воспоминании. А Нис…

Моя рука инстинктивно взметается ко рту; однако наталкивается на щиток шлема.

Нис таращится в потолок, кожа у него сероватая и обвисшая, однако лицо выражает поразительное умиротворение и облегчение. Что совершенно не вяжется с длинной металлической отверткой с синей пластмассовой ручкой, торчащей из его левого уха. Я немедленно узнаю инструмент: вместе с некоторыми другими мы принесли его с ЛИНА.

И от осознания этого становится еще хуже. Не совсем понимаю почему, но ощущается именно так. Я опускаюсь на колени возле Ниса.

Они встают у меня перед глазами. Воллер, по обыкновению нагло ухмыляющийся. Тонкие изящные пальцы Лурдес, пляшущие по клавиатуре, и ее спокойный голос в динамиках моего шлема, зовущий обратно на корабль. Светящийся от удовольствия Нис, чуть ли не с нежностью гладящий деревянную панель в коридоре Платинового уровня. Он думал, что я подарила ему лучшую, невероятнейшую, выпадающую раз в жизни возможность исследовать «Аврору».

И она действительно оказалась единственной в жизни. Потому что убила его. Мое решение привело к смерти. Всех их.

Горячие слезы обжигают щеки. Все эти видения — сны, галлюцинации, воспоминания, как их ни назови — оказались верными. Смерть Ниса от отвертки я ни разу не видела, однако это совершенно не отменяет того факта, что теперь он лежит передо мной — мертвый.

Быть может, нее эти заключения психологов в детстве были верными Я действительно легкомысленно относилась к жизни и совершенно не подходила для руководящей работы. Как-никак меня не заботило происходящее со мной, а моя команда просто подражала мне. И я это допустила.

— Ковалик, прекрати, — морщится Диас, хотя явно ощущая себя неловко. — Ты же знала, что шансов нет. — Она обходит меня и набрасывает простыни обратно на лица мертвецов, что по сравнению с аккуратностью Кейна выглядит пренебрежением. — Нам надо идти дальше.

Я не двигаюсь.

Смысл? Разумеется, Кейн здесь не лежит, подобно остальным заботливо завернутый в саван, но ведь ожидать этого просто глупо. Как последний оставшийся в живых, он остался там, где умер. И я не уверена, что вынесу это зрелище.

Какое-то мгновение мне отчаянно хочется предаться забвению посредством препаратов, накопленных в ящике стола в каюте на «Аресе».

— Я остаюсь с ними. Со своей командой, — произношу я. Краем глаза замечаю мнущегося рядом Рида. Ему, однако, достает ума помалкивать.

Прежде чем Диас успевает отозваться, где-то позади нас раздается громкий треск — резкие хлопки короткими очередями. Я так и подпрыгиваю на месте с заходящимся сердцем и только спустя секунду осознаю, что приглушенный звук — на самом деле выстрелы, а не, скажем, внезапный разрыв корпуса корабля.

— Прекратить огонь! — вопит Диас, бросаясь к своим людям. — Какого хрена?

— Что-то двигалось! — разбираю я по внутренней связи. — Я заметил… Заметил какое-то движение. — Интонация безопасника, однако не очень уверенная.

— Где? — гаркает его командир.

Я оборачиваюсь и вижу, что стрелявший указывает лучом фонаря своего оружия на площадку лестницы на Платиновом уровне. Никого.

— Что вы видели? — спрашиваю я.

— Я не… Даже не знаю. Кажется, женщину. Длинные волосы. Белый халат.

Озадаченно склоняю голову набок. Очень похоже на… Но это невозможно!

— Без моего приказа не стрелять, нахрен! — набрасывается Диас на подчиненного. — У нас задание, и погибнуть всем до его выполнения в планы не входит!

Что-то не так в этой ее фразе, но мысль быстро теряется в царящем у меня в голове сумбуре.

Я медленно поднимаюсь на ноги — все тело болит так, словно по нему проехались катком, — и направляюсь к винтовой лестнице. Все-таки я должна проверить, должна увидеть.

— Эй, ты куда? — окликает меня Диас.

Игнорирую ее и сосредоточенно продолжаю двигаться дальше. Подъем по лестнице, к моему удивлению, делом оказывается весьма нелегким. Голова идет кругом, запросто можно оступиться и полететь кубарем вниз. Прежде я забиралась по этой лестнице в невесомости, цепляясь за перила снаружи, а вот при гравитации пользуюсь ей впервые.

На верхней площадке я уже вовсю задыхаюсь от усилий, а стоит мне бросить взгляд на ближайший коридор с номерами Платинового уровня, и вовсе начинает мутить. Затвор поднят до самого потолка, и в проходе за ним царит непроглядная темень.

Переборка с правого борта тоже открыта. Плохой признак. Вот только другого я и не ожидала.

Но теперь мне предстоит убедиться воочию.

Направляюсь в коридор по левому борту, по которому мы в первый раз и проникли на мостик. Луч нашлемного фонаря едва пронизывает мрак.

Диас следует за мной, на ходу рявкая приказы отделению:

— Просто заверните их!

Двери по обе стороны коридора по-прежнему плотно закрыты. Красные кресты на них — подтверждающие проведение проверки номера или, в случае двойных, указывающие на обнаружение в них мертвецов — тоже нетронуты, хотя меня и не оставляет ощущение, будто с моего последнего визита сюда прошли целые века. Или будто это и вовсе происходило в другой жизни. Я словно возвращаюсь в место действия кошмарного сна.

В конце прохода луч света выхватывает кровавые каракули на стене, и на этот раз мой мозг наконец-то разбирает смысл в пляшущих смазанных буквах:

> прости

Но кому же пришло в голову извиняться, особенно здесь? К тому времени пассажиры и команда «Авроры» уже утопали в галлюцинациях, паранойе и ужасе.

Я столь поглощена этой мыслью, что едва не упускаю кое-что прямо перед собой — краешек полотенца или простыни, чуть-чуть торчащий из-под двери люкса в самом конце коридора. Прямо возле мостика.

Этого раньше не было. Во всяком случае, насколько мне помнится. Я наклоняюсь разглядеть получше, и тогда становится очевидным, что полотенцем заткнули брешь под дверью, как делают для защиты от дыма.

Сердце мое готово выпрыгнуть из груди, когда я берусь за дверную ручку. Она легко опускается, и дверь оказывается незапертой. Тут же толкаю ее, однако изнутри что-то мешает.

Что-то мягкое и тяжелое.

«Вроде человеческого тела», — любезно предлагает вариант гадкая часть моего сознания.

Меня захлестывает паника, и я наваливаюсь на дверь, и все равно она смещается от силы на пару сантиметров.

— Черт! — срываюсь я на визг и в отчаянии хлопаю ладонью по двери.

Молча подходит Диас и упирается плечом в полированное дерево. Я повторяю ее позу, и совместными усилиями нам удается приоткрыть дверь сантиметров на двадцать.

С другой стороны падает что-то тяжелое — я ощущаю сотрясение даже через ботинки скафандра, хотя и не слышу звука.

Осторожно заглядываю в проем.

Поначалу мне даже не понять, что же у меня перед глазами. Отнюдь не один из изящно обставленных номеров, что я так хорошо помню. Вся мебель вынесена, и в море белого напрочь отсутствует что-либо хоть сколько-то узнаваемое.

И затем до меня доходит: матрасы. Десятки матрасов вдоль стен и на полу, уложенные по меньшей мере в два слоя.

Я просовываю в проем голову и тогда вижу, что дверью мы опрокинули все те же самые матрасы. Их торцы по-прежнему упираются в дверь, не позволяя открыть ее шире.

Внутри абсолютный мрак, единственным источником света только и служит, что мой шлем и… Что это, какое-то слабое свечение в дальнем правом углу? Луч фонаря мешает рассмотреть как следует.

Вытянув шею, пытаюсь вглядеться в какой-то бледно-голубой отсвет. Похоже на одну из наших аварийных ламп с ЛИНА, уже на грани умирания.

Жидким огнем по моим венам стремительно и неодолимо разбегается адреналин.

— Что там? — спрашивает Диас.

— Помоги мне, — бросаю я в ответ.

— Не думаю, что это хорошая идея, — доносится сзади бурчание Рида. Должно быть, увязался за нами наверх. Вопреки напускной строгости — как будто он здесь главный, — голос у него запыхавшийся и явно напуганный.

Разумеется, я игнорирую его. Мы с Диас снова наваливаемся на дверь, и в конце концов мне удается протиснуться, что в шлеме и скафандре проделать весьма непросто.

Внутри номера становится очевидным, что мое первоначальное заключение было не совсем точным. В действительности помещение забито матрасами едва ли не до отказа. По всей видимости, не только с Платинового уровня, но и со всего остального лайнера. Даже представить не могу, сколько трудов стоило перенести такую уйму матрасов и запихать в один-единственный номер. Поверх них на полу беспорядочными грудами свалены полотенца, простыни и одежда.

Похоже… Похоже на гнездо. Мысль приводит меня в содрогание.

В дальнем углу еле-еле светится прилепленная к матрасу переносная рабочая лампа, последняя в длинной череде таких же. Вот только те, что над ней, уже не горят. Умерли.

— Ковалик, что там? — снова спрашивает Диас, пока я пробираюсь по матрасам в угол со светильниками. Приходится поднапрячься, чтобы удерживать равновесие на колышущейся плюшевой поверхности, и в памяти неожиданно всплывает мое неуклюжее паническое бегство от женщины под кроватью. Мертвой женщины, что норовила ухватить меня за лодыжку. Тот инцидент не был реальным — в том смысле, в каком обычно определяется реальность, — вот только ощущался так же реально, как и все, что мне когда-либо доводилось переживать.

— Не знаю, — наконец отзываюсь я. — Пытаюсь подойти поближе и…

Внезапно кучка одежды на самой границе круга света от лампы, большей частью в сумраке, немного смещается. У меня так и перехватывает дыхание, и я отшатываюсь назад. Нога попадает в щель между матрасами, и лодыжка резко подворачивается вправо.

Не успев восстановить равновесие, я падаю и растягиваюсь плашмя на спине, утопая в грудах разбросанного тряпья.

## 27

В тусклом свете я не сразу узнаю в вырисовывающейся фигуре знакомые черты. Спутанные засаленные волосы, некогда золотистая кожа ныне пепельная и грязная, и… ясные голубые глаза, уставившиеся на меня сверху вниз.

Кейн.

Я пытаюсь сесть, и он прикрывает рукой глаза от моего яркого света, теперь направленного прямо на него. Когда же мне удается встать на ноги — правая лодыжка словно объята пламенем, — Кейн шарахается от меня.

Какой же он худой, практически на грани истощения. От голода.

Но живой.

После стольких недель одиночества. А я бросила его здесь одного.

Однако сейчас не до самобичевания. И я сосредотачиваюсь на Кейне.

Медленно выпрямляюсь, стиснув зубы от боли, и поднимаю руки, демонстрируя свои мирные намерения.

— Кейн, это я. Клэр.

Вот только по нему не скажешь, что он узнает мой голос или хотя бы имя. Сжавшись в клубок, мужчина забивается в матрасы в углу комнаты.

— Нет, нет, нет, — различаю я по его губам.

— Ковалик! — вопит в наушниках Диас. — Ну что там у тебя?

— Не мешай, — отзываюсь я. — Дай мне секунду!

Появление здесь других людей может запутать Кейна еще больше — при условии, разумеется, что в данный момент он вообще способен распознавать реальность. А его состояние может быть куда хуже. Насколько я могу судить, после моего бегства с лайнера он и Нис какое-то время держались вместе. Потом Нис умер — или, о боже, был убит, — и Кейн остался совсем один. Кому как не мне знать, чем подобная изоляция может обернуться для рассудка. И это еще при том, что на Феррисе не было того, что вызывает на «Авроре» все эти видения.

Меня обжигает стыд.

Я отщелкиваю замок шлема, и шипение воздуха вследствие выравнивания давления привлекает внимание Кейна. Он смотрит на меня как на готовящуюся напасть змею. Я медленно снимаю шлем и откладываю его в сторону.

В спертом воздухе стоит вонь застарелого пота, свежей паники и немытой плоти. И все это на фоне отвратительного смрада гниения, разом ударяющего по зеву так, что приходится подавлять позывы к рвоте.

Атмосфера на мгновение переносит меня на двадцать лет назад: я блуждаю по темному коридору, единственная живая душа на тысячи километров планеты, и вслушиваюсь в невозможный шепот мамы.

А потом Кейн оскаливается и делает выпад в мою сторону.

— Убирайся!

Его взгляд уже не отсутствующий, но ясный, полностью сосредоточен на мне.

От неожиданности я вздрагиваю, однако мне удается сдержаться и рефлекторно не отступить.

— Кейн, это Клэр. Ковалик.

На этот раз у меня не возникает сомнений, что он узнает меня.

— Убирайся! — ревет мужчина.

Сердце мое пронзает страх, смешанный с отчаянием. Он знает, как я поступила с ними, и ему тошно смотреть на меня! Даже если я несу с собой спасение. Слишком запоздалое спасение.

— Кейн, — ошеломленно выдавливаю я, — прости, я…

— Я вхожу, — объявляет Диас, и я допускаю ошибку, оборачиваясь к двери.

— Нет, дай мне еще одну…

И в этот момент Кейн бросается на меня. Я только и успеваю заметить краем глаза какое-то движение, как его тело с силой врезается в меня.

Вместе мы падаем на матрасы, и одна рука у меня оказывается под спиной, лишая меня возможности как следует защититься или хотя бы оттолкнуть его. А впрочем, имею ли я право даже пытаться? Не этого ли я заслуживаю за все то, что сотворила?

Однако Кейн не вцепляется мне в горло и не бьет кулаком по лицу.

Вместо этого он таращится на меня, расставив руки по сторонам. Склоняет голову набок и озадаченно хмурится, словно бы не в состоянии понять, что же у него перед глазами. Под прядями волос мужчины я замечаю знакомый оранжевый цвет.

Беруши. В точности такие же, что и сейчас у нас всех в ушах.

Такие же, как и у старшего помощника «Авроры». Затычки так и оставались у него в ушах, когда мы обнаружили его тело. Еще нам попался запас таких же берушей в одном из шкафчиков в аварийном кубрике.

— Зачем ты… — начинаю я.

— А ну-ка назад! — орет Диас, уже пробираясь по номеру и держа Кейна на прицеле. Вслед за ней протискивается и Рид.

— Нет! — выкрикиваю я. — Все в порядке, я цела! — Паника Кейна сейчас совершенно ни к чему. Достаточно ему дернуться в сторону командира безопасников, и она не раздумывая застрелит его.

Однако мужчина удостаивает Диас и Рида лишь беглым взглядом и как будто бы и забывает об их присутствии. Затем он обращается к пустому месту в метре от себя слева:

— Я же говорил тебе, это она.

Переполняющая меня надежда вырывается наружу невнятным хрипом.

Внимание Кейна снова обращается на меня, хотя выражение лица у него такое, словно его вырвали из горячечного бреда. Встревоженное, но по-прежнему отстраненное. Он вроде бы и здесь, вот только не совсем.

— Я знал, что ты вернешься.

Чувство вины вновь обрушивается на меня, но, прежде чем я успеваю подобрать слова, он сердито смотрит на другого невидимку, на этот раз справа, и выпаливает:

— Нет-нет, я вовсе не это говорил. Расскажу. Обязательно ей расскажу.

Диас издает звук, выражающий то ли отвращение, то ли жалость, и опускает оружие. Чуть поодаль неподвижно — насколько только можно сохранять неподвижность на мягких матрасах — стоит Рид, и вид у него одновременно раздраженный и разочарованный. Ведь Кейн оказался жив, а значит, он ошибался.

Очень сомневаюсь, что услышу от него извинения за обвинения в убийстве. Тем не менее если я и не перебила собственную команду ради увеличения доли с находки, как предполагал Дэрроу, из этого вовсе не следует, что они погибли не по моей вине.

Кейн слезает с меня и встает, а затем абсурдно нормальным жестом протягивает мне руку. После секундного колебания я принимаю руку, и мужчина помогает мне подняться.

Лодыжку тут же пронзает боль, и я морщусь. Кейн поддерживает меня за плечо, пока я неловко балансирую на шатком основании.

— С матрасами гораздо лучше, мягче, — подавшись ко мне, заговорщически произносит он.

Ага…

— Еще Нис подал дополнительную энергию на гасители, в обход инструкций по эксплуатации, — продолжает мужчина. — Скорость упала, но это помогает.

Я смотрю на него во все глаза. Это прозвучало почти как связная мысль. И, судя по состоянию освещения, вполне может быть правдой.

— Но мы никак не можем найти это, — внезапно помрачнев, добавляет Кейн. — Искали везде. — Его взгляд устремляется в сторону, и он кивает в ответ кому-то невидимому и неслышимому. — Оно должно быть как-то связано с двигателями. — Пауза. — Но живет здесь. — Стучит пальнем себе по виску. — Ест, жует, пожирает.

«Да о чем ты говоришь?» — хочется мне спросить, но я вовремя прикусываю язык. Как пить дать только и услышу, что бред пополам с подобием разумности — а значит, снова ломать голову, снова задавать бесполезные вопросы. Потому довольствуюсь толикой его вменяемости. Несколько обнадеживает, что он хотя бы старается вести осмысленный разговор.

Меня захлестывает волной глубокой печали — такой глубокой, что я едва не тону в ней. Кейн Беренс физически все еще жив — легкие по-прежнему вдыхают воздух, сердце бьется. Но как человек, которым когда-то был, он уже умер.

— Никак не можем избавиться от этого, — грустно подытоживает Кейн и отпускает меня, его рука безвольно падает вдоль тела. — Нис пытался.

При воспоминании об отвертке я вздрагиваю.

— Нужно увести его отсюда, — говорю я Диас. — Немедленно. Как только он покинет лайнер, ему станет лучше. — Увы, в лучшем случае это оптимистическое завышение моих сокровенных надежд, нежели констатация факта, но я не позволю задерживаться здесь Кейну ни на секунду. Уж это-то точно не пойдет ему на пользу.

Диас начинает разворачиваться, и в этот момент возвращается Маккохи. Он нависает над женщиной, и ее пробирает дрожь — едва различимая, но я все же замечаю реакцию. Она увидела призрак. Или что-то другое.

Разумеется, Диас подвержена загадочному воздействию на «Авроре», хотя у меня и создается ощущение, что каким-то образом ей удается игнорировать происходящее лучше остальных.

— Сэр, у нас подтвержденный выживший, — рапортует она, отвернувшись.

Фантом ее бывшего командира внимательно следит за ней, пускай даже у него и нет половины лица.

Ответа Макса я не слышу, поскольку мой шлем все еще лежит на матрасе. Вытаскиваю из ушей беруши.

— Да, сэр. Так точно, сэр, — говорит Диас.

Кейн осторожно трогает меня за плечо и произносит:

— Может, у них получится найти это.

— Ага, может, — отзываюсь я, не сводя глаз с женщины. Сложностей здесь возникнуть не должно. Обнаружен выживший — так вытаскивайте его побыстрее с гребаного корабля в безопасное место.

И все же Диас продолжает что-то обсуждать:

— Похоже на то, сэр.

— Нис пытался найти по схемам, как мы и говорили, но… — Кейн внезапно осекается и неистово трясет головой, словно отряхивающаяся от воды собака. Затем гневно смотрит на кого-то, видимого лишь ему одному. — Заткнись! Это не так! Нет, говорю тебе! Она не предавала нас, вот она, прямо здесь!

Меня обжигает отвращение к себе.

— Все в порядке, — успокаиваю я мужчину. — Все в порядке.

Похлопав глазами, Кейн снова переключается на меня:

— Корабль просто очень большой, — говорит он, как будто и не отвлекался. — Даже машинный зал огромный, если не знаешь, что искать. — Он издает унылый смешок. — Ты была права.

В сознании всплывает смутное воспоминание. Лишь отголосок, однако он не затухает. Голоса на мостике во время моего пробуждения рядом с Лурдес. Последнее, что сохранилось в памяти, — мрак, я в ужасе смотрю на две версии девушки, различая шепоты в отдалении. Что-то было еще? Какое-то продолжение стерлось?

— Поняла, — говорит Диас.

Бросаю на нее взгляд. Женщина уже двигается, вот только не возвращается к нам, а направляется в противоположную сторону.

К двери.

Аморфное чувство страха и подозрения, терзавшее меня с самого начала, внезапно трансформируется в острую как бритва уверенность. И панику.

— Стой! — кричу я и бросаюсь следом, однако лодыжку пронзает жуткая боль.

Поздно. Дверь захлопывается, прежде чем я успеваю до нее доковылять, а пару секунд спустя что-то скрежещет по ее поверхности. Затем раздается негромкое шипение, и через замочную скважину — чертов древний замок! — хлещет густая белая жидкость, которая стекает по гладкому дереву с нашей стороны и быстро затвердевает.

Дергаю за ручку, однако она даже не поворачивается. Что бы Диас ни прыснула в замок, механизм теперь напрочь заклинен.

— Что происходит? — спрашивает Рид, направляясь ко мне.

— Она заперла нас. — Я лихорадочно тру рукой в перчатке по двери, пытаясь соскоблить непонятное вещество, однако оно оказывается поразительно жестким и совершенно не демонстрирует признаков разрушения. — Черт побери!

— Да ну, — отмахивается Дэрроу. — Этого не может…

Я отступаю в сторону и жестом приглашаю его к двери.

— Что ж, покажите же мне, что я не права!

Он хмурится и произносит в микрофон в шлеме:

— Макс, отзовите свою собаку. Она заперла нас в номере.

Я морщусь от употребленного словечка — как будто оскорбления помогут, хотя в этом-то Дэрроу весь и есть, — и тут до меня доходит его подлинный смысл, который самим Ридом почти наверняка и не подразумевался.

Диас — человек корпорации. Без приказа она и пальцем не пошевелит что-либо сделать. А перед тем, как нас запереть, она разговаривала с Максом.

А значит…

Внезапно все странности в словах и поступках, что озадачивали меня на протяжении миссии, обретают смысл.

Злость Диас из-за всей этой миссии. Шиканье Монтгомери, когда я спросила у нее, вызывалась ли она добровольцем. Отсутствие мешков для трупов. Контейнеры с метками «Опасно» и «Взрывоопасно», хотя безопасники и несли оружие на себе. Возня отделения Шина с оборудованием «Верукса» в грузовом отсеке.

Господи, какая же я тупая. Так изводилась собственной виной и ответственностью, что проглядела очевидные указатели.

— Макс? — повторяет Рид. По его лицу пробегает тень страха, и впервые за все время младший следователь выглядит на свой возраст — какой же он, оказывается, еще молоденький.

— Я не… Он не отвечает. И никого другого тоже не слышно…

Его попросту отключили.

— Они оставят нас здесь, — слетает у меня с языка, прежде чем я соображаю, что говорить этого не следовало.

Бросаюсь к своему шлему с рацией — как будто несколько секунд что-то решат. Кейна моя прыть как будто пугает, и он снова забивается в угол.

— Не посмеют, — недоверчиво отзывается Дэрроу, в то время как я надеваю шлем. — Мой отец…

— Важная шишка. Знаю.

Не могу не отдать должное Максу — ход сам по себе блестящий. Дополнительный штрих к легенде, который придаст ей большую достоверность. А в качестве бонуса Донован еще и получает удовольствие от устранения молодого выскочки-конкурента перед выходом в отставку.

— Ты рехнулась, — с отвращением цедит Рид.

— Макс? — заговариваю я по связи. — Вы меня слышите?

Какое-то время в наушниках царит тишина, затем раздается вздох.

— Мне очень жаль, Клэр, — произносит Макс. — Ничего этого не должно было произойти.

## 28

— Вообще ничего, — продолжает он. — Начать с того, что мы даже всерьез не предполагали, что этот чертов лайнер когда-либо отыщется. Наши аналитики хором твердили, что если уж его не нашли в первые пять лет, то никогда и не найдут. Похоже, они не учли развития комсети, а также того, что батареи сраного аварийного буя протянут так долго.

Почему-то именно из-за ругательства Донована я и осознаю, что все это происходит на самом деле. Добрый и заботливый дяденька, навещавший меня еще девочкой, исчезает, и вместо него возникает холодный чужак. А может, как раз это и есть настоящий Макс, и все эти годы он лишь притворялся.

— Снимаю шляпу перед бывшими разработчиками «Сити-Футуры», подобная надежность вправду поразительна. — Доновану весьма убедительно удается изобразить добродушный смешок.

— Что он говорит? — набрасывается на меня Рид, хватая меня за плечо, но я скидываю его руку.

— Это вы сделали, — говорю я по рации. — Вы что-то сделали с «Авророй». «Верукс» сделал.

Как-никак именно в этом и заключается работа Макса, не так ли? Подчищать за корпорацией.

— Подобный драматизм не планировался. — Снова смешок. — Мы всего лишь хотели, чтобы именитые гости ощутили некоторый дискомфорт. Наши исследователи установили, что генерируемые в замкнутой среде интенсивные вибрации определенного инфразвукового диапазона способны вызывать головную боль, паранойю, безотчетный страх и депрессию. Зрительные галлюцинации тоже, но от силы у двух процентов подвергающихся воздействию, да и то лишь у страдающих психическими расстройствами.

Вибрации. «Верукс» заставил лайнер звенеть как колокол. Вот что втолковывает Донован. В невосприимчивом для человеческого уха диапазоне.

— Из-за этого все и принялись убивать друг друга и себя? — спрашиваю я.

— Нет-нет, что вы. Разумеется, нет. Непосредственная причина не в этом. Просто из-за вибраций все… хм, резонирует. Что и способствует возникновению определенных неприятных побочных эффектов.

О да, лайнер, полный мертвецов, — тот еще «неприятный побочный эффект».

— Поэтому-то люди и слышали, и видели то, чего на самом деле не было, — подхватываю я. Отнюдь не призраков, как это происходит со мной. Нет, их органы чувств «регистрировали» только то, что придумывала их «резонирующая» нервная система. — И для генерирования вибраций вы что-то установили на «Аврору».

Никакая это была не загадочная сила, всего лишь… устройство.

Нет, не устройство.

— Оружие, — заканчиваю я.

Все кусочки пазла наконец-то складываются в цельную картину. Скорее всего, персонал «Сити-Футуры» сам же и погрузил вероломное оружие на борт «Авроры» вместе с оборудованием «Верукса» для Миры, наивно полагая, будто оказывает конкуренту услугу. Ну, допустим, слегка задирая нос при этом. В тот период «Верукс» все еще отчаянно пытался построить что-либо, способное соперничать с кораблями «Сити-Футуры». Инвесторы же предполагали, что первым придется нанимать вторых для транспортировки изделий, материалов и людей в колонии и поселения.

— MAW 500Х был настоящим открытием, изобретением, — поправляет меня Макс, словно бы оправдываясь. — Средство комплексного использования для контролирования поведения толпы, обеспечения защиты и безопасности.

И, как мы уже знаем, для сведения людей с ума.

Я смотрю на Кейна, свернувшегося клубком на полу. Представляю Лурдес, Воллера и Ниса уровнем ниже, тихих и неподвижных — мертвых, плотно завернутых в саваны из простыней.

Представляю сотни человек на лайнере и в успешно катапультировавшихся спасательных капсулах, в последние мгновения своей жизни замерзавших, задыхавшихся и сходивших с ума от ужаса. Умиравших от рук других пассажиров и членов экипажа, по абсолютно непостижимой для них причине. Или измученных видениями живых или мертвых до такой степени, что не видели смысла в дальнейшем существовании и совершали самоубийство.

Внутри меня вскипает ярость — такая неистовая, что я даже ощущаю на нёбе едкую горечь.

— После жалоб оравы блогеров и звезд на борту «Авроры» никто бы уже и близко не подошел к кораблям «Сити-Футуры», — добавляет Макс, как будто подводя итог объяснениям.

В известной степени, впрочем, эти объяснения и вправду исчерпывающие. Предложенная «Сити-Футурой» роскошная жизнь непосредственно в космосе поставила под угрозу финансируемую «Веруксом» версию будущего — с жилыми модулями и поселениями на планетах. Вот они и ответили на угрозу.

— «Верукс» совершил убийство ради сохранения прибыли, — категорично заявляю я. Да какие еще могут оставаться вопросы. — Точно так же, как они тянули с отправкой воздушных фильтров на станцию Феррис.

Эти смерти тоже на их совести.

Донован нетерпеливо фыркает:

— То был всего лишь бизнес. Хочешь не хочешь, а деньги считать надо. Ничего личного. Феррис должен был продержаться еще несколько недель. И вы прекрасно это знаете. До этого вполне неплохо протягивали даже дольше.

— И это оправдывает «Верукс»? — Чувствую, как лицо у меня пылает под щитком шлема. — Уж точно колонисты с Ферриса так не считают. Ах да, они же все мертвы. Как и все до одного на «Авроре». — От ярости голос у меня дрожит, и мысль, что это может быть воспринято как проявление слабости, лишь добавляет мне злости.

Макс раздраженно цокает языком.

— Я же сказал, ничего этого не должно было произойти. «Сити-Футура» внесла изменения в чертову конструкцию. Использовала новый сплав в корпусе и каркасе. И эта информация была засекречена. Никто об этом не знал. Мы понятия не имели, что из-за этого вибрации усилятся.

— Вы всех убили, — спокойно заявляю я.

Передо мной встает Рид с посеревшим и покрытым испариной лицом.

— Что он говорит? — повторяет он.

Я отворачиваюсь.

— Слушайте, на борту находился наш человек, и он пытался остановить хаос, — выпаливает Донован. — Но капитан… она отклонилась от курса, и причина этого нам неизвестна.

Хотела спастись единственным способом, подсказанным ей помраченным сознанием? Убегала от того, от чего и убежать-то было нельзя? Возможно.

— Или же ваш человек на борту следовал приказам и, когда все накрылось, лишь пытался замести следы.

Их человек. Мне немедленно вспоминается старший помощник — с огнестрельным ранением виска и оранжевыми берушами в ушах.

Кейдж Уоллес. Так вот почему он пользовался затычками. Потому что знал, что происходит.

— Мы нашли его, — добавляю я. — Он покончил с собой. — Либо из-за воздействия оружия, которое он сам же и активировал, либо из чувства вины, когда увидел, что натворил.

— Скажи ему, чтобы выпустил нас, — кричит Рид у меня за спиной. — Немедленно!

— Теперь это не имеет значения, — говорит Макс. — Что сделано, то сделано. И поверьте мне, вовсе не такого конца я хотел. — Мужчина вздыхает. — Вы были моей лучшей историей успеха. Только вдумайтесь: жертва «Верукса» становится его сотрудником. Вы даже не представляете, чего мне стоило провернуть это!

Я и без его признания всегда знала, что «Веркус» обеспечивает меня исходя из соображений собственной безопасности. Но как же омерзительно выслушивать подобное бахвальство собственными мерзкими поступками. Макс даже не стесняется своего шкурничества.

Тем не менее додуматься до остального уже несложно.

— Вы собираетесь уничтожить «Аврору», — говорю я. — С нами на борту.

Дэрроу издает нечленораздельный звук, нечто среднее между кашлем и придушенным хрипом.

— Нет, — отвечает Донован. — Это сделаете вы. По крайней мере, именно так все будет выглядеть. Взрыв двигателя. Вследствие пагубного воздействия перенесенной психической травмы, усугубленного тайным отказом принимать препараты…

Меня так и передергивает. Так он знал, знал все это время! Я всего лишь играла ему на руку. А им только это и нужно было. Можно не сомневаться, мой тайник с таблетками на «Аресе» они задокументируют всевозможными способами — если уже не сделали этого.

— …вы необратимо погрузились в собственные бредовые иллюзии и сбежали из-под охраны. К сожалению, мы только и успели, что перенести несколько тел и кое-какие личные вещи жертв. Погибших, между прочим, по причине неисправности сенсоров содержания диоксида углерода. Ничего такого мудреного и ужасного, о чем вы рассказывали после спасения. Всего лишь нехватка кислорода, — завершает Макс, явно весьма довольный собой.

Для чего у него имеются все основания, коли на то пошло. Озвученная им версия звучит куда убедительнее, нежели правда. Здесь, в космосе, постоянно случается какая-нибудь хрень. Причем крайне редко — если вообще когда-либо — по причине злонамеренного умысла. Большей частью вследствие старого доброго человеческого фактора или отказа оборудования.

Да от моего рассказа просто-напросто отмахнутся, как от бредней психически больной.

— Итак, пребывая в состоянии умопомрачения, вы удрали от нас и попытались угнать «Аврору». — Донован театрально вздыхает. — И несколько переусердствовали со старым и поврежденным оборудованием. Двигатели не выдержали перегрузки, и… Ба-бах! Корабль оказался полностью уничтоженным. Подлинная трагедия.

Уничтоженным вместе с несколькими безопасниками и сыном высокопоставленного сотрудника «Верукса», благодаря чему возможные толки о фальсификации «Веруксом» «трагедии» будут пресечены.

Чертовски жестоко, но сама идея, несомненно, великолепная. Но чего же они ждут?

— Полагаю, мистеру Беренсу так и не удалось обнаружить местонахождение нашего устройства в течение его продолжительного пребывания на «Авроре»? — продолжает Макс. — Нам не помешало бы знать, где они уже искали. Видите ли, Уоллес припрятал его чересчур хорошо, и мы выбиваемся из графика. Тем не менее, вне зависимости от результата поисков, взрывчатка уже заложена и свое дело сделает. Но я, разумеется, предпочел бы успешный результат.

Они хотят вернуть свое оружие, Чтобы использовать его снова. Или во избежание неудобных вопросов, если тщательное обследование обломков будет проводить кто-то другой, а не «Верукс». Ведь даже после взрыва двигателя — или же имитации такового — что-нибудь обязательно уцелеет.

Делаю глубокий вздох. Надо полагать, один из немногих, что мне остались.

— Макс, да пошел ты нахрен.

Я снимаю шлем и последнее, что слышу — довольный хрипловатый смешок. Сердце норовит выскочить из груди, и на какой-то момент у меня перехватывает дыхание. Из-за уймы матрасов в комнате ощущаешь себя словно в склепе.

Матрасы.

«С матрасами гораздо лучше, мягче», — вот что сказал Кейн. А я-то восприняла эти слова как признак его помутившегося рассудка. Решила, будто речь идет об удобстве на полу, в то время как он имел в виду звук. По крайней мере, в отдельно взятом нашем номере матрасы отчасти гасят вибрации, служа самой что ни на есть звукоизолирующей прослойкой. Кейн и Нис догадались прибегнуть к этой мере. И после откровений Макса заключения Ниса на основании диагностики «Авроры» для меня наконец-то обретают смысл. Работающие на пределе гасители шума, чего быть не должно, плюс перерасход энергии. Все эти отклонения вызывались чертовым устройством «Верукса».

Знала ли я об этом раньше? Что причина загадочного хаоса на лайнере механическая, искусственная. Понятия не имею, да это уже и неважно.

Я опускаюсь на пол рядом с Кейном, который встречает меня настороженным взглядом.

К нам устремляется Рид, но спотыкается об угол матраса. Все еще в скафандре и шлеме, выглядит он несколько нелепо.

— Что происходит? Что ты делаешь?

— Нам отведена роль легенды, — спокойно объясняю я, дергая застежки на скафандре. — Они собираются взорвать «Аврору» и свалить все на нас. Точнее, на меня.

— Он не посмеет… Это не… — лепечет Дэрроу. — Да я…

— Ваша смерть придаст их истории убедительности, — перебиваю я его. — Это всего лишь составляющая плана. Им необходимо подать случившееся так, будто они тоже понесли потери.

Про себя задумываюсь, сколько же обещано за участие в операции сотрудникам службы безопасности. Пожалуй, достаточно, чтобы соблазниться обеспеченным будущим для семей и любимых, но не вполне, чтобы не раскаяться в собственной неосмотрительности после высадки на «Авроре».

У Рида так и отвисает челюсть.

— Что… Почему?

— Не знаете, на кого работаете, что ли?

Уж я-то знаю. За отсутствием выбора — стараниями все того же «Верукса» — я уже давно отказалась критично рассматривать решения своего работодателя. И вот теперь пожинаю посеянное.

Я придвигаюсь поближе к Кейну, но при этом слежу, чтобы случайно не прикоснуться к нему. Важно не напугать его.

— Кейн. Это я.

Он хлопает глазами, но затем его взгляд проясняется.

— Клэр?

— По-прежнему я, — киваю я. Пока, во всяком случае. Скидываю скафандр с плеч и, высвободив руки, опускаю его болтаться на поясе.

Кейн хватает меня за руку. Наши пальцы сплетаются, и ледяной ком где-то внутри меня тут же оттаивает.

— Ты что делаешь? — волнуется Рид.

— Устраиваюсь поудобнее.

У него округляются глаза под щитком шлема.

— Но ты не можешь просто…

— А что мне еще, нахрен, делать, а, мистер Дэрроу? Мы здесь основательно застряли.

— Но должен же быть какой-то способ…

Я пренебрежительно перебиваю его:

— Даже если удастся выбраться из номера, как, по-вашему, нам покинуть лайнер?

— В спасательной капсуле, — помявшись, предлагает Рид.

— Далеко и быстро на ней не уйти. Накроет взрывом. А нет, так Макс расстреляет нас не задумываясь. Как-никак он на боевом корабле класса «Ударник». Их стрелку попасть в нас раз плюнуть.

— Тогда на твоем маленьком анализаторе, — не сдается следователь.

— Мы кое-что сняли с ЛИНА, чтобы привести в действие «Аврору», — вздыхаю я. — Но даже если бы нам и удалось восстановить мой корабль, остается все та же проблема. На ЛИНА нет ни оружия, ни средств защиты. Не говоря уж о том, что сама перспектива проникнуть на нее крайне сомнительна. По «Авроре» шастают три вооруженных отделения, и по меньшей мере одно из них почти наверняка дислоцируется в грузовом отсеке, где и находится ЛИНА. — Занятое поисками устройства или же переносом на «Арес» формальных останков избранных пассажиров «Авроры», которые послужат доказательством истории Макса. — Нисколько не сомневаюсь, у них приказ во что бы то ни стало удержать нас на борту. — Даже если от наших тел что-либо и останется, проще будет объяснить огнестрельные ранения, нежели позволить нам сбежать.

Рид снова порывается возразить, но я продолжаю:

— Мне нравится это не больше, чем вам. Но истина заключается в следующем: Мы. В полной. Жопе, — отчеканиваю я каждое слово. — Покинуть «Аврору» только и получится, что вылететь в открытый космос во время взрыва.

И какая-то незначительная часть меня — возможно, именно та самая, что порывалась отстегнуться от страховочного троса во время ремонта нашего последнего маяка комсети, — испытывает облегчение. Все кончено. У меня не остается выбора — абсолютно никакого, ни хорошего, ни плохого.

Да, «Верукс» — ворье и беспринципные твари, бесчеловечная кучка дерьма. От одной лишь мысли, что подобное преступление сойдет им с рук, кровь у меня в жилах вскипает так, будто мы подлетели к самому солнцу. Вот только как-либо помешать этому не в моих силах. А когда твои шансы нулевые, ничего не остается, кроме как успокоиться, насколько только возможно. Верно ведь?

Внезапно идея вечного космоса вовсе не представляется мне столь заманчивой, как прежде. Меня словно бы распирает под кожей, побуждая к действию — к какому угодно, лишь бы спастись. Я стараюсь игнорировать это чувство.

А Рид все стоит и стоит, таращась на меня.

Возможно, это первый раз в его жизни, когда фамилия его не спасла. Первый раз в его жизни, когда нечто гораздо большее и совершенно ему неподвластное решило взять и насрать на его существование.

Дэрроу резко разворачивается, неуклюже подбегает к двери и принимается лупить кулаками по гладкой поверхности.

— Эй! — заходится он. — Кто-нибудь слышит? Я заплачу, если меня выпустят! Я заплачу больше!

Пожалуй, вот и подтверждение моей догадки насчет первого раза. Несмотря на обстоятельства, я закатываю глаза.

Кейн сжимает мне руку, вновь привлекая к себе мое внимание.

— Изабелла?

Поначалу я не уверена, разговаривает ли он с видением дочери или же спрашивает меня о ней. Затем понимаю, что его взгляд сосредоточен на мне и текущем моменте. Пока, во всяком случае.

— Кажется, я ее видела. Если это действительно была она, с ней все в порядке. — Я решаю не уточнять, что видела девочку среди протестующих — скорее всего, с матерью, бывшей женой Кейна, — требовавших отчета о трагедии, в которую мы оказались вовлечены. Не стоит ему представлять дочку в такой сцене. Несчастной, жаждущей разрешения неопределенности, которого наверняка никогда не настанет. По крайней мере, в том виде, на какой они с мамой надеются.

Кейн кивает и расслабляется, спокойно и безмолвно смиряясь с судьбой. Со своей утратой. В реальности он, вероятно, принял тот факт, что больше никогда не увидится с дочерью, еще несколько недель назад, разуверившись в спасении или моем возвращении. Но сейчас, думаю, это произошло окончательно.

И его смирение вгрызается мне под кожу зудом, который никак не унять. Кейн, стольким пожертвовавший ради своего ребенка, окончательно сломлен. Он провел долгие недели в одиночестве, в условиях недоедания и чудовищного напряжения для психики — и выжил. И вот теперь, когда дом так близок, буквально на соседнем корабле, для него все кончено. И для Изабеллы.

Еще один ребенок, который больше никогда не увидит своего родителя, у которого не будет даже могилы, куда можно было бы наведываться. Только пустая и бессмысленная глыба мрамора с вырезанным именем, установленная в красивом и банальном парке где-нибудь на Земле.

Во мне снова вспыхивает ярость, стремительно разгораясь на щедро подкинутом Максом сухом хворосте. Одно дело — сдаться перед неминуемым мне. Но вот сдаться Кейну, оказаться сломленным, да еще по моей вине… это неправильно. Просто неправильно.

Меня переполняет бурная энергия, выметая смиренный покой и побуждая к движению. К действию.

Я отпускаю руку Кейна и встаю.

Он смотрит на меня со смешанным выражением надежды и замешательства.

Стиснув зубы, ковыляю по матрасам туда-сюда. Это нелепо. И даже бесполезно. Невозможно. В точности как я и выложила Риду. Ну, допустим, выберемся мы из номера — так бегством в спасательной капсуле выгадаем лишь несколько дополнительных минут жизни. Максимум час. Та же история и с ЛИНА.

Единственный корабль, на котором можно спастись от гребаного Макса, — это тот, на котором он сейчас и находится.

Я замираю, пытаясь ухватить какую-то мысль на периферии сознания. Медленно-медленно подбираюсь к ней, опасаясь спугнуть.

Корабль, на котором находится Макс. Практически в одиночестве, лишь с минимальным экипажем. В данный момент защищен он куда слабее, нежели «Аврора».

В голове у меня возникает образ моста между лайнером и «Аресом».

Если он по-прежнему наведен, перейти по нему будет вполне возможно.

А поскольку на «Арес» должны переносить тела и оборудование… мост еще не втянули. Теоретически. Более того, в скафандрах — при условии, что удастся отыскать подходящий и для Кейна, — мы не особо-то и отличаемся от безопасников.

А если удастся проникнуть на «Арес», у нас появится шанс.

Тем не менее сам замысел проблемы не решает. Точнее, проблем, во множественном числе. Выбраться из номера — задача номер один. После нее вторая — пересечь мост, не привлекая внимания безопасников, которых там неизвестно сколько. И в довершение, обе задачи необходимо выполнить еще до того, как найдется это чертово устройство, или Макс решит свернуть поиски и перейти к следующей фазе — то есть к подрыву «Авроры».

Если бы только найти какой-то способ отвлечь их, замедлить…

Я замираю на месте. Или свести с ума.

По словам Макса, оружие провоцирует паранойю, страх, галлюцинации. Призраков. Но я всю свою жизнь живу, считай, с полным набором таких побочных эффектов. И увидела на «Авроре» маму еще даже до запуска двигателей. Значит, ее появление было вызвано вовсе не устройством «Верукса».

Возможно, причиной некоторых моих видений на борту лайнера действительно послужила эта штуковина — например, той женщины под кроватью, призрака или галлюцинации, черт ее знает, — но вот другая их часть всего лишь… я сама.

Мне трудно угнаться за собственными мыслями.

Столкнувшись с загадочным воздействием на «Авроре», я оказалась подготовленной к нему лучше других. Даже пыталась наставлять Кейна и остальных. Как-никак мне было не в диковинку видеть то, что не открывается никому другому. Я давным-давно освоилась с восприятием неестественно измененной реальности. Возможно, менее подвержена я вибрациям и благодаря своему травмированному слуху — частичной глухоте левого уха. Но уверенной в этом быть нельзя.

Как бы то ни было, на моей стороне имеется преимущество. Хоть какое-то.

Но вдруг именно оно нам и поможет? И если Нис ради снижения оказываемого воздействия увеличил мощность гасителей шума, быть может, мне стоит поступить наоборот — отключить гасители совсем? Или же вибрации можно увеличить, разогнав двигатели на холостом ходу.

И внезапно ко мне возвращается воспоминание — у меня даже дыхание перехватывает.

— …Это должно быть что-то механическое. При увеличении скорости побочные эффекты обостряются. Никакие это не инопланетяне или призраки, — доносится до меня сквозь сумрак мостика шепот Ниса. Я лежу на полу, поле моего зрения сужено до гало вокруг источника скудного света. Каждый удар сердца отдается в голове болью, и по телу пробегают волны мучительной агонии. Рядом с собой я ощущаю какое-то присутствие, движение, вот только не могу заставить себя повернуть голову и взглянуть. Не только из-за боли, но еще из страха перед тем, что может предстать глазам.

— Что-то связанное со звуком или вибрациями. Поэтому-то гасители и работают на пределе, пытаясь справляться с дополнительной нагрузкой…

Воспоминание так же резко обрывается, и какое-то время я только и хватаю ртом воздух.

Они практически разобрались в происходящем… А я сбежала. По причине, до сих пор мне непонятной.

Но сейчас это не имеет значения. И ничто не будет иметь значения, в том числе и зачаток моего плана, если только мы не найдем способ выбраться отсюда.

Я возвращаюсь к Кейну, опускаюсь перед ним на колени и предупреждаю:

— Это по-прежнему я. — Впрочем, навряд ли моя галлюцинация сказала бы ему что-то другое.

Мужчина кивает, но, судя по его виду, собственным глазам он доверяет не вполне. Я выпустила его руку и ушла, и его помутившемуся разуму отнюдь непросто разобраться, та же я сущность или нет, что находилась рядом с ним всего несколько мгновений назад. Мне это всецело понятно.

— У тебя здесь что-нибудь есть? Припасы? Инструменты? — пытаюсь я растрясти Кейна.

Однако его взгляд устремляется в сторону и фокусируется на пустом углу.

— Она так не поступит! — задыхаясь, кричит он невидимке. — Даже если ты сам так поступил!

— Кейн… — пытаюсь я снова.

— То было другое! — огрызается он.

Зыркнув напоследок на своего фантомного собеседника, мужчина встает и бредет в противоположный конец номера. Раскидав груду сваленной одежды, он отгибает пару матрасов и достает некий темный предмет. Что-то вроде кейса.

После некоторых колебаний Кейн несет добычу. И лишь когда он протягивает мне вещь, я узнаю ее. Это же один из наших наборов инструментов с ЛИНА: на передней панели ярко-красными буквами напечатано обозначение корабля и логотип «Верукса».

Еще даже не открыв чемоданчик, я уже знаю, что найду внутри: комплект небольших инструментов — отвертки, гаечные ключи, универсальные ножи, пластиковые стяжки и даже микропила, все аккуратно разложенные по размеру и расцветке.

Одна ячейка, естественно, пустая. Отсутствует самая большая отвертка, с синей рукояткой. Потому что она так и торчит из головы Ниса, в атриуме. Воткнутая в ухо в попытке положить конец страданиям — или хотя бы заткнуть нашептывающие голоса.

Я морщусь, но все же киваю Кейну.

— Спасибо.

Теперь мне понятно, с кем он якобы разговаривал минуту назад — с галлюцинацией Ниса, предостерегающей о моем замысле.

Да пошло оно все! Да, черт побери, я замышляю использовать эти инструменты для бегства — но на этот раз просто через гребаную дверь.

## 29

Вторая по величине отвертка в наборе оказывается совершенно бессильной против затвердевшего вещества, которым Диас залила дверной замок. Нельзя даже кусочков отколоть, только наконечник инструмента и затупляется.

Микропила раскалывается на две части, не оставив на таинственной субстанции даже заметной вмятины. Чего бы только сейчас не отдала за наш плазменный бур!

— Ты слишком сильно нажимаешь! — заявляет Рид, наблюдая из-за моего плеча. — Это же «БыстроЗамок». Мы разработали его для колониальных модулей, запирать помещения или преступников. Так просто его не пробьешь. Я лично контролировал испытания качества этого средства.

Стиснув зубы, встаю, сую ему в ладонь обломки пилы и приглашающим жестом указываю на замок:

— В вашем распоряжении!

К моему удивлению, он неуклюже подходит к двери — на нем по-прежнему скафандр и шлем — и опускается на колени. Затем обломком пилы покрупнее принимается осторожно скоблить «БыстроЗамок» по кромке, снимая микроскопическую стружку.

Я закатываю глаза, руки сами собой сжимаются в кулаки. Да мы умрем от старости, прежде чем Рид расковыряет замок!

Впрочем, конечно же, нет. Потому что еще задолго до этого нас разорвет на кусочки взрывом.

Черт побери! Мысленный таймер у меня в голове отсчитывает, как иссякает каждая драгоценная секунда. В любой момент мы можем услышать и ощутить грохот отдаленного взрыва — и уже в следующий наше убежище разнесет, вместе с нами. Липкий пот страха пропитывает каждый клочок моего комбинезона, да и болтающийся на поясе скафандр не добавляет приятных ощущений.

В довершение всего, в номере не смолкает тоненькое хихиканье Бекки, буквально на пороге моей слышимости. Едва различимый и приглушенный смех можно даже принять за механический шум — гул в вентиляционной системе или отголосок воя двигателей на холостом ходу.

Еще краешком глаза я то и дело замечаю маму. Мелькает белый халат, развеваются темные волосы, рот широко раскрыт в безмолвном предостерегающем крике. Начинаю подозревать, что мама показывается лишь в случаях, когда меня угораздило влипнуть в настоящие неприятности. Текущая ситуация, безусловно, всецело подтверждает догадку.

А вот Лурдес и Воллер, доходит до меня, ни разу не показывались — с тех самых пор, как я вступила на борт «Авроры». И что же это означает? Да откуда мне знать…

Внезапно Кейн хлопает меня по плечу, и от неожиданности я подскакиваю на месте. Он протягивает руку, и сначала я решаю, будто он хочет взять меня за руку. Потом соображаю: ему всего лишь нужна отвертка, которую я по-прежнему сжимаю в кулаке.

Меня, однако, одолевают сомнения как, наверное, и его самого пару минут назад, когда я спросила об инструментах.

— Не буду. Обещаю, — хрипло заверяет меня Кейн моими же словами.

Надеюсь, это не просто подражательство, вроде неосмысленного повторения ребенком «пожалуйста» или «спасибо».

Он кивает в сторону двери, и я прослеживаю его взгляд, направленный на… петли. Ох, черт, ну конечно же! Петли здесь расположены внутри помещения! В отличие от ЛИНА, «Аврора» — пассажирское судно со всеми удобствами и фишками пространства, предназначенного для человеческого проживания. В том числе и дверьми, открывающимися вовнутрь.

— Стоит попробовать, — киваю я и вручаю Кейну отвертку. Да уж, если угораздило угодить в ловушку на готовом взорваться корабле, несомненно, лучше оказаться в ней с превосходным и наблюдательным механиком — пускай и полубезумным.

— Отойдите, — говорю я Риду.

— Нет. Я знаю, что делаю, — отвечает тот, даже не поднимая головы.

С терпением у меня всегда были проблемы, и я без всяких церемоний пихаю Дэрроу в плечо. В своей коленопреклоненной позе, да еще в тяжелом шлеме на голове он моментально теряет равновесие и заваливается набок.

Признаю, крошечная и мелочная часть меня получает удовольствие от зрелища.

Впрочем, Рид немедленно снова встает на колени — физиономия красная, губы поджаты от злости.

— Да как ты смеешь…

— Смею, посмела и посмею снова, если не заткнетесь. Я пытаюсь вытащить нас отсюда. Строго говоря, в данный момент пытается Кейн, но ведь это одно и то же.

— Неудивительно, что твоя команда взбунтовалась и вышвырнула тебя в спасательной капсуле, — огрызается младший следователь и, опираясь о стену, неуклюже поднимается на ноги.

Машинально демонстрирую ему средним палец, толком даже и не осознав смысла ею фразы А ведь прежде Рид говорил совсем другое, точно-точно. Обычно в его версии развития событии я выступаю убийцей, злодейкой и стяжательницей, ради собственной выгоды жертвующей всеми и вся.

Да какая разница. Сейчас у меня нет времени на такую фигню.

По устранении помехи в виде Рида, Кейн принимается за самую верхнюю петлю двери.

Он резко бьет по основанию рукоятки отвертки, и металлический винт выскакивает до смешного быстро. Второй оказывает некоторое сопротивление, а от поведения третьего у меня и вовсе перехватывает дыхание, Однако нашему замечательному механику удается справиться и с ним.

Но вот с громким треском выскакивает последний винт, и дверь тут же перекашивается в раме. Ее правая сторона, с петлями, теперь слегка заваливается внутрь — по-видимому, залитый Диас «БыстроЗамок» разбух и сместил изначально отвесное положение двери.

Я втискиваюсь рядом с Кейном, сажусь на корточки и осторожно подсовываю пальцы в узкую щель под дверью.

— Готов?

Однако мужчина молчит, лишь тупо таращится на гладкое дерево перед собой.

— Кейн! — повышаю я голос.

Он осматривается по сторонам, и поначалу его взгляд лишь скользит по мне, словно бы я невидимка, но затем все же возвращается на меня.

— Ты, — выдавливает Кейн.

— Да, по-прежнему я. — Меня одолевают отчаяние и страх. Буквально минуту назад он был в порядке. Ну, вроде того. По крайней мере, достаточно вменяемым, чтобы понимать происходящее и какие действия от него требуются. А сейчас от того Кейна и следа не осталось…

Я вся холодею от подобной метаморфозы.

Что же сейчас творится у него в голове? Окружены ли мы массой людей, которых я не вижу? А вдруг слушать меня для него все равно что пытаться разобрать шепот в переполненной народом комнате? Что, если он потерялся в этой иной версии мира — в постоянно набитом призраками номере — навсегда?

Передо мной встает мысленный образ Кейна в серой пижаме Башни покоя и гармонии. Он одиноко сидит в углу комнаты отдыха и что-то бормочет себе под нос.

И я вижу его в роли пациента столь ясно, что цепенею от ужаса.

Вот только в реальности — на текущий момент — даже такой его образ чересчур оптимистичен. Чтобы ему угодить в Башню, сперва нам необходимо сбежать с «Авроры».

Что возвращает нас к этой гребаной двери.

— Мне нужна твоя помощь, — обращаюсь я к Кейну, стараясь сохранять ровный и спокойный голос. Мало мне волнений, так еще от неудобной позы мышцы бедер уже начинает сводить судорогой. Киваю на дверь и принимаюсь объяснять: — Я потяну снизу, и если сбоку появится щель, ты тоже тяни. — Понятия не имею, насколько крепок расхваленный Ридом «БыстроЗамок», но хотя бы узкий зазор да должен образоваться.

Выражение лица механика сменяется с потерянного на целеустремленное.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторяю я с облегчением, хотя и всерьез опасаюсь, что прояснение сознания долго у него не продлится. — Тогда погнали!

Обхватываю пальцами нижний край двери и откидываюсь назад, упираясь ногами в пол для создания рычага и придания дополнительного усилия.

Правая сторона двери заваливается внутрь уже на пару сантиметров, и Кейн не мешкая сует пальцы в зазор. Мы тянем сообща, и теперь решительности мне прибавляет и необходимость сохранить ему пальцы — ко всему прочему еще и увечья не хватало.

По спине у меня струится пот, в согнутых ногах покалывает от онемения. А пальцы неумолимо начинают соскальзывать.

— Это бессмысленно, — громко заявляет Рид позади нас.

Так и хочется перенаправить усилия, чтобы заткнуть его поганый рот, но я не позволяю себе отвлекаться.

— «БыстроЗамок» как раз и предназначен для предотвращения подобного способа взлома, — назидательно сообщает Дэрроу.

И он, скорее всего, оказался бы прав, будь мы на боевом корабле, судне какого-то специального назначения или в жилом модуле. Там устанавливаются металлические двери, металлические рамы. Но я готова биться об заклад — а если надо, то и молиться, — что этот вот деревянный косяк, неотъемлемая составляющая обстановки «ух-ты-как-шикарно» для пассажиров Платинового уровня, более призван радовать глаз, нежели противостоять взлому. Кроме того, само воздействие «БыстроЗамка», столь стремительно разбухающего в замкнутом пространстве, тоже должно было причинить некоторые повреждения, верно ведь?

Как раз когда мои пальцы уже практически не держат, дверь внезапно капитулирует и с громким треском отгибается на добрый десяток сантиметров. Из-за отдачи я не очень-то грациозно плюхаюсь на задницу, а Кейн отшатывается на пару шагов назад.

Вскидываю голову и, к величайшему облегчению, обнаруживаю дверь открытой.

Ну, почти.

Точнее было бы сказать, что она по-пьяному заваливается внутрь: наверху образовался проем сантиметров в пятнадцать, внизу раза в два меньше.

Вскакиваю на ноги и хватаюсь за высвобожденный край двери. Кейна на этот раз уговаривать не требуется, и он живо следует моему примеру. Вместе нам удается оттянуть дверь еще сантиметров на пятнадцать.

Теперь в проем можно протиснуться. Меня охватывает ликование — не без примеси, впрочем, тошнотворного страха перед дальнейшим.

Подбираю шлем и набор инструментов с ЛИНА — мало ли, вдруг еще пригодится — и прищелкиваю крепежную петлю чемоданчика к подвеске на поясе скафандра, прямо как в старые добрые времена.

— Ну, пошли, — шепчу я. Конечно же, если Диас оставила кого-то нас караулить, возня с дверью уже давно привлекла их внимание, и все же лишняя осторожность не помешает.

Подталкиваю Кейна, чтобы он пролезал первым. На несколько мучительных секунд механик застревает, но в конце концов оказывается в коридоре. За ним следую я.

Во всяком случае, прилагаю к этому усилия.

Мне удается выбраться практически полностью, но вот шлем застревает между перекошенной дверью и рамой. В отличие от скафандра, материал сферической штуковины абсолютно неподатливый.

Проделанный проем слишком мал.

— Не, не пролезет, — цокает языком Рид.

На этот раз он прав.

И здесь мы сталкиваемся с проблемой. Причем не с одной. Без шлема воздействие устройства MAW 500Х будет сказываться гораздо сильнее — при условии, разумеется, что вторая часть моего плана сработает и мне удастся придумать, как отключить гасители. Но это еще не самое худшее. Я надеялась экспроприировать у какого-нибудь безопасника скафандр и шлем для Кейна. Тогда мы представляли бы собой лишь трех безликих астронавтов, ничем не отличающихся от прочих сотрудников службы безопасности, занятых переноской тел или изъятых личных вещей для подтверждения легенды «Верукса». Однако без шлемов нас с Ридом немедленно опознают еще задолго до «Ареса».

— Черт, — вырывается у меня. Отчаянно дергаю шлем еще раз, однако бряканье металла и пластика о дерево звучит безжалостным приговором.

Шлем придется оставить.

Так я и поступаю, хотя брошенная вещь воспринимается едва ли не капитуляцией. Я словно бы смиряюсь с судьбой, даже не начав бороться.

Свирепо смотрю на Рида, как будто в подобном повороте событий виноват именно он. Строго говоря, так и есть. Это он виноват во всем происходящем. Он и «Верукс».

За спиной беспокойно расхаживает по коридору Кейн. Мне не хочется, чтобы он удалялся. Без нашлемного фонаря здесь темно хоть глаз выколи, но я слышу шуршание его комбинезона, шарканье ботинок по роскошному ковру.

Во всяком случае, я надеюсь, что это действительно Кейн.

Вздрагиваю и тут же отмахиваюсь от мысли. Если за спиной не Кейн — это ненастоящее. Как и все остальные фантомы. Всего лишь обман чувств и ощущений, создаваемый чертовой машиной.

— Идем, — говорю я Дэрроу, скорее бросая ему вызов, нежели приглашая. Если уж мне было нелегко отказаться от шлема из практических соображений, этот-то наверняка упрется руками и ногами.

На мгновение он исчезает из виду, однако возвращается, не успеваю я и шикнуть на него. Без шлема, зато с умирающей аварийной лампой с ЛИНА. Догадался выдернуть из матраса, куда ее воткнул Кейн или Нис.

Яркость светильника оставляет желать лучшего, но это все же лучше, чем ничего.

Удивленно вскидываю брови. Хм, пожалуй, Рид не так уж и бесполезен.

Словно бы прочитав мои мысли, мужчина кичливо ухмыляется.

Ой, да пожалуйста.

Отступаю от проема, освобождая ему место, и протягиваю руку:

— Давайте сюда фонарь.

Рид, однако, отказывается, лишь крепче вцепляясь в тусклый овал. И это меня обвиняли в маниакальной тяге к контролю!

Впрочем, его отказ получает иное объяснение, едва лишь он выбирается наружу.

Младший следователь мгновенно разворачивается от нас — от мостика — и припускает в сторону переборочной заслонки и винтовой лестницы в атриум.

Я бросаюсь за ним, пустые рукава скафандра только и хлопают по бедрам и ногам.

Нагнав беглеца, толкаю его к стенке, и он спотыкается о собственную ногу. Двигается в скафандре Дэрроу по-прежнему не столь проворно, хотя определенного прогресса все же достиг.

— Какого хрена вы творите? — тихо цежу я, с трудом подавляя желание заорать во все горло.

Поднявшись, Рид норовит оттолкнуть меня, однако я готова к его сопротивлению, и ему не удается даже сдвинуть меня с места.

— Это моя миссия, мое задание, — рявкает он. — И я намерен снова взять его под контроль.

Мужчина выпрямляется, и его рука машинально дергается вверх, словно бы поправить отсутствующий галстук или, доходит до меня, свой чертов значок поколений.

Я так и ахаю:

— Вы прослушали ту часть, в которой они планируют убить нас?

Он раскрывает было рот, однако я опережаю его:

— Нет, даже не так! Как насчет той части, в которой вашей смерти отводится роль доказательства версии произошедшего, состряпанной «Веруксом»?

— Мой отец — администратор высшего уровня…

— Именно поэтому корпорации и выгодна ваша смерть здесь, — снова перебиваю я его. — Да и потом, вы в любом случае не выберетесь отсюда живым. Макс этого не допустит. Вы же его гребаный преемник.

Рид ошарашенно моргает, и физиономия у него вытягивается. Подобная мысль явно ему в голову не приходила.

— А всем этим людям, безопасникам, совершенно плевать, кто ваш папаша. Они вписались в эту акцию ради денег… пособий для семей или еще чего, неважно. Может, ваш отец лично и не подписывал вам смертный приговор, но кто-то из руководства точно это сделал. И вздумаете сейчас вмешаться — что ж, станете лишь еще одной помехой на пути к их цели, ради которой они готовы пойти даже на смерть.

Дэрроу подозрительно прищуривается и выпаливает:

— Ты не хочешь, чтобы я вернулся к ним, потому что тогда они узнают о твоем побеге!

И он снова абсолютно прав. Вот только почему при этом не видит и моей правоты насчет уготовленной ему судьбы — за гранью моего понимания.

Упаси меня, Господи, от дураков.

— Согласна, но я говорю совсем о другом.

Я рискую быстро оглянуться через плечо в сторону, где оставила Кейна. Уже какое-то время его не слышно, однако без чертовой лампы, которой завладел Рид, в коридоре ничего не видно.

Мое и без того ограниченное терпение истощается.

— Слушайте, — цежу я. — Вы мне не нравитесь, но можете оказаться полезным.

Хм, точнее говоря, его отец. Если нам все-таки удастся выбраться с «Авроры» и связаться с ним, пока еще живой Рид может послужить ценной разменной монетой. При условии, разумеется, что Дэрроу-старший действительно важная шишка, как это не перестает твердить его сынок, и будет готов выступить за жизнь своего отпрыска против «Верукса» — или же против фракции, ответственной за данную операцию.

— И потому моя задача — сохранить вам жизнь и вытащить отсюда. Можете сказать подобное о ком-нибудь еще на этом гребаном корабле?

Младший следователь мнется в нерешительности, и этого ответа мне вполне достаточно. Я вырываю у него из руки лампу.

— Эй! — возмущается он.

Тем не менее, когда я двигаюсь обратно в сторону мостика, Рид неохотно следует за мной.

Возле двери покинутого нами люкса Кейна нет. А когда я не обнаруживаю его и в коридоре, меня потихоньку охватывает паника.

Да где же он?

На всякий случай заглядываю в номер — вдруг помраченное сознание подтолкнуло механика вернуться к своим матрасам. Нет, насколько позволяет разглядеть скудное освещение, внутри никого.

Хреново.

Снова осматриваю коридор. Куда же Кейн исчез? Если отправился бродить по кораблю, я могу уже и не найти его. По крайней мере, раньше безопасников.

— Кейн! — зову я настолько громко, насколько осмеливаюсь.

Рид тут же шикает на меня — просто чтобы я не забывала, какой он урод, так что не обращаю на него внимания.

Затем, однако, мой слух улавливает… нет, не отклик, и даже вовсе не слово, а просто какой-то приглушенный звук. Доносящийся с мостика.

Я устремляюсь в том направлении.

На мостике уже заметно светлее благодаря мерцающим звездам в смотровых окнах и тусклому свечению индикаторов на приборных панелях.

Кейн сидит на корточках перед раскрытой стойкой навигационного блока и, бормоча себе под нос, перебирает болтающиеся провода. По-видимому, что-то ищет.

В планировке мостика «Авроры» я до конца так и не разобралась, однако почти уверена, что управление гасителями вибраций располагается вовсе не в этой стойке.

Медленно подхожу к механику.

— Кейн?

Он как будто меня и не слышит.

— Нужно отправляться за ней. Прошло слишком много времени. Необходимо придумать способ.

«За ней». Это он про меня?

Я прочищаю горло.

— Кейн. Это я. — Беру его за руку, отрывая от нервного перебора проводов.

Он поднимает взгляд, направленный, увы, сквозь меня. В жизни не ощущала себя такой невидимой, и сердце у меня так и падает.

— Нис, я вижу ее постоянно, — произносит мужчина с обеспокоенным выражением лица. — Даже прямо сейчас.

Я сжимаю ему руку.

— Ты сделал это, — напоминаю я ему. — Ты отправился за мной. Я здесь.

— Какое трогательное воссоединение, — фыркает подошедший Рид. — Но ты обещала вытащить меня отсюда живым.

Смотри-ка, никак занервничал? Похоже, успокоился и наконец-то проникся моей логикой.

— Мне нужно отключить гасители, — говорю я Кейну.

— Зачем? — возмущается Дэрроу. — Какой в этом смысл?

Раздраженно оглядываюсь через плечо и выпаливаю:

— Смысл будет такой, какой мне нужен. — Можно было бы и объяснить ему замысел, но если он опять решит смыться, хотя бы не растреплет Максу или безопасникам.

Снова поворачиваюсь к Кейну:

— Гасители, как мне их отключить?

Однако он так и продолжает таращиться сквозь меня.

Черт. Ладно. Я смогу это сделать. Навряд ли процедура такая сложная.

И с этой мыслью решительно перехожу в тот конец мостика, где Нис демонстрировал нам на экране перегрузку гасителей и необъяснимый расход десяти процентов энергии.

Увы, лишь окинув взглядом массивы параметров и аббревиатур на экране, я проклинаю «Верукс» — и отнюдь не в первый раз — за профессиональный изоляционизм. В общих чертах я знаю ЛИНА, но в основном за счет обучения и механического запоминания, в то время как устройство двигателя и прочего для меня темный лес. Подобные тонкости были по части Ниса, Воллера и Кейна.

Сейчас только и не хватало, что запустить не ту систему. Ошибусь с кнопкой — и, например, включу освещение или, еще хуже, какую-нибудь тревогу.

Слева встает Рид и принимается наставлять.

— Вот эта. — Он укатывает на иконку с надписью «ОБЛ ДВГ».

— Да откуда вы знаете-то! — усмехаюсь я, подавляя в себе порыв просто кликнуть на кнопку, такой уверенный у него тон.

— «Обслуживание двигателей», — фыркает Дэрроу. — Что же еще это может быть?

— Разве совпадает по буквам? — хмурюсь я.

Ему требуется секунда, чтобы сообразить, после чего он напыщенно отмахивается:

— Да это же сокращение, буквы просто выкидываются!

Больше не обращая на него никакого внимания, я делаю медленный вдох и мобилизую жалкие остатки терпения. И еще стараюсь не думать о том невидимом таймере, что неумолимо отсчитывает секунды.

Наконец, под иконкой «ДИАГН» я обнаруживаю меню и следую его пунктам, пока на экран не выводится информация о гасителях. Они и вправду функционируют с превышением эксплуатационных характеристик, как показывает диаграмма, над которой некогда колдовал Нис.

Следом мне попадается отметка меню и для самих гасителей. И, слава богу, уже во втором подменю я вижу простую клавишу «ОТКЛ».

Кликаю на нее, и результат проявляется мгновенно. Рокот двигателей на холостом ходу теперь ощущается волнами вибраций, отдающимися непосредственно в подошвах.

Физическими сотрясениями дело не ограничивается. Тяжелым удушающим одеялом на меня опускается ужас. Сдавливает грудь так, что даже дышать становится трудно.

Сердце начинает заходиться, словно бы пытаясь сбежать из грудной клетки.

Краем глаза улавливаю какое-то движение и резко поворачиваюсь к задней части мостика, хотя мне ли не знать, чего ожидать.

Там, однако, ничего нет.

По крайней мере, на первый взгляд.

Но чем дольше я всматриваюсь в темноту за кругом тусклого света от нашей умирающей лампы и индикаторов панелей, тем отчетливее проявляются фигуры. Пока не становятся такими же различимыми, какими были бы и при жизни.

Капитан Линден Джерард, пошатываясь, пятится к выходу, на ее лице отражаются потрясение и гнев, на груди расползается багровое пятно. Однако она не падает, но покачивается в воздухе.

Гравитация исчезает: системы жизнеобеспечения отключены.

Я инстинктивно хватаюсь за край пульта управления позади, чтобы удержать равновесие. Вот только никакого ощущения ослабления гравитации — сродни тому, когда во время продолжительного перетягивания каната этот самый канат перерезают, — я не испытываю.

Прорисовывается и другая фигура — мужчина, спиной ко мне. Он вцепляется Джерард в плечо и тащит ее с мостика, наполовину ступая по-обычному, наполовину отталкиваясь от пола и паря. Очевидно, это Кейдж Уоллес, старший помощник. Внедренный агент «Верукса».

Чем капитан здесь занималась? Запускала аварийный буй? Кто-то же да сделал это.

Мгновение спустя раздается выстрел, приглушенный и отдающийся эхом. Я вздрагиваю от неожиданности.

— О боже…

Через открытую дверь наползает туман из дыма, капелек крови и мозгового вещества.

Внезапно мостик снова погружается в полумрак, и я несколько раз зажмуриваюсь, чтобы разглядеть получше.

Или стереть из памяти увиденное.

Только что я стала свидетельницей конца капитана Джерард и первого помощника Уоллеса. Убийство и самоубийство, как Воллер с самого начала и подозревал. Сцена разворачивалась у меня перед глазами столь живо, как будто происходила в действительности. Вот только… Я никак не могла ее увидеть. Из-за темноты. Из-за более чем двадцатилетней давности. И тем не менее…

Были ли это призраки или же галлюцинации, вызванные воздействием оружия — MAW, как его назвал Макс? А может, и то и другое?

И тут мне впервые — и, увы, слишком поздно — приходит в голову одно соображение насчет MAW. В чем бы ни заключалось его действие на обычных, не видящих призраков людей, на мне оно может сказываться в гораздо большей степени. И вправду, если из-за этого чертова устройства люди начинают видеть призраков, как тогда оно влияет на тех, кто и без него обладает этой способностью? Благодаря богатому опыту игнорирования необычного — раз никто не в курсе кое-каких явлений, лучше прикинуться, будто их и нет, — ранее мне удавалось вполне неплохо справляться с воздействием оружия. Но тогда оно ослаблялось гасителями.

Теперь же, без их защиты, трудности могут стать куда серьезнее, нежели я предполагала. Нам предстоит проделать путь до грузового трюма через корабль, битком набитый трупами, буквально пропитанный сотнями насильственных и ужасных смертей. Даже без вмешательства MAW здесь наверняка и так обосновалась уйма «настоящих» призраков.

Если уж это не готовый рецепт лишиться остатков рассудка, то другого мне просто и не вообразить.

## 30

Я вздрагиваю от внезапно раздающихся где-то в отдалении криков. Ответом им служит отчетливое «тра-та-та» автоматического оружия. Временный паралич как рукой снимает, ко мне вновь возвращается уверенность.

Мой план, уж какой есть, работает.

И хотя подобного результата я и ожидала, уповала на него, мне становится не по себе от ужасного шума, исходящего от разом лишившихся самообладания закаленных и послушных безопасников. Настороженно оглядываю мостик, опасаясь появления следующей реконструкции смерти, однако никакого движения в темноте не замечаю. Чем следует незамедлительно воспользоваться, пока есть такая возможность.

— Двигаем! — с напускной уверенностью говорю я Риду и Кейну. — Нечего здесь рассиживаться!

Увы, оглянувшись назад, я вижу, что Кейн так и сидит перед ворохом вытащенных из навигационного блока проводов. И черты его лица теперь дряблые, руки безвольно обвисают по бокам. Затрудняюсь сказать, слышит ли он меня. Затрудняюсь сказать что-либо о нем вообще.

Меня охватывает ужас. Ранее он, по крайней мере, хотя бы общался. Пускай и с призраками, но эта его появившаяся полнейшая отрешенность… дело совсем хреново.

Все мое естество заходится: «Сделай же что-нибудь!»

Отпихнув Рида, я бросаюсь к Кейну, опускаюсь рядом с ним на колени и тихо говорю:

— Это я.

Никакой реакции. Даже когда беру его за руку.

Кейн моргает, сглатывает, дышит, хоть и медленно, и неглубоко, но взгляд его отсутствующий и несфокусированный. Как будто… Как будто его просто нет.

Перед глазами у меня все расплывается от слез. Отключение гасителей окончательно его добило.

— Держись! Я вытащу тебя отсюда. Обещаю!

Я сжимаю мужчине ладонь, но его пальцы так и остаются вялыми.

— Просто встань, пожалуйста, — шепчу я.

Даже не шелохнется.

— Вставай! — умоляю я Кейна. Я просто не могу оставить его здесь. И ни за что не оставлю. Даже если и сбежала отсюда несколько недель назад.

Вне себя от отчаяния, я поднимаюсь и, откидываясь спиной назад, изо всех сил тяну мужчину вверх.

— Пожалуйста! — измученно вырывается у меня на грани крика. Даже не знаю, к кому сейчас обращаюсь. К Кейну. К богу. К судьбе. К любому, кто передо мной в долгу.

Наконец, ноги мужчины приходят в движение. Поначалу беспорядочно, просто сгибаясь и разгибаясь — словно бы кукловод на мгновение запутался, за какие ниточки тянуть. А потом Кейн все-таки встает.

Больше похоже на мышечную память, нежели на осознанное движение. Тем не менее на данный момент даже это — сущее чудо, и я не в силам сдержать слез облегчения. Поспешно вытираю их тыльной стороной ладони.

Крепко держа Кейна за руку, тяну его в сторону двери, и он послушно плетется за мной.

— Дэрроу, давай шевелись! — зову я Рида.

И только тогда осознаю, что все это время младший следователь вел себя на удивление тихо. Столько было возможностей для него поглумиться — и не последовало ни одного едкого комментария.

Оборачиваюсь и вижу, что застывший на месте Рид с ужасом таращится на что-то на противоположной стороне мостика.

Такой взгляд мне знаком. Даже слишком хорошо.

— Рид! — Я щелкаю пальцами. — Идем!

— Ты его видишь? — шепчет он в ответ.

— Никого я не…

— Мой отец, он здесь. — Помолчав, Дэрроу добавляет, одновременно недоуменно и уязвленно: — Он сердится на меня.

Я подхожу к Риду, однако все его внимание по-прежнему сосредоточено на фантоме отца.

Свободной рукой хватаю его за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Его здесь нет. Он ненастоящий. Твой отец на Земле. — Там, где он нам и нужен, раз уж мы намереваемся выбраться из этой передряги. — Ничего этого нет. Держи себя в руках.

Еще мне не хватало тащить через весь корабль этого типа, упирающегося и заходящегося о своем папаше.

Рид рассеян но потирает себе грудь.

— Но я чувствую это. Чувствую, как он сердится на меня, — хнычет он, целиком отдавшись своей паранойе, и снова устремляет взгляд на призрака.

И тогда я от души влепляю ему пощечину — на физиономии даже остается красная отметина.

Мужчина вскрикивает и свирепо смотрит на меня.

— А вот не надо было делать MAW пятьсот-с-чем-то таким эффективным, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Он несколько раз моргает, а затем опять косится в дальний конец мостика и ошарашенно сообщает:

— Он исчез!

— Его там никогда и не было. Не забывай об этом. Почти все, что ты сейчас увидишь, нереально.

Рид кивает, однако вид у него не очень-то уверенный.

Только оказавшись в коридоре, с полубессознательным Кейном рядом и бредущим позади Дэрроу, я осознаю совершенную ошибку: в спешке я забыла лампу на мостике.

А здесь так темно, что собственной руки перед глазами не различить.

Да мать твою.

Но, быть может, благодаря этому будет легче перенести следующее явление призраков, раз уж мы их не увидим.

А может, и нет.

Нащупываю стену и начинаю движение вперед.

— Держись ближе, — говорю я Риду. — Если идти быстро, может, получится избежать…

Впереди появляется Бекка. Смеясь и приплясывая в своей ночной рубашке, она манит меня за собой.

Так. Не получится.

Всячески стараюсь не обращать на девочку внимания и продолжаю идти дальше, не отрывая руки от стены. Пальцы ощущают то рельефные обои, то гладкую древесину дверей. Если я вдруг отвлекусь на Бекку и последую за ней, чего доброго, мы заблудимся и потеряемся здесь на веки вечные. Как те дети в сказке, чьи метки из хлебных крошек склевали птицы. Как я, когда увязалась за подружкой в закрытый на карантин модуль.

Внезапно Бекка исчезает.

От неожиданности я на секунду останавливаюсь.

— В чем дело? — выпаливает Рид, натолкнувшись на меня сзади.

— Ни в чем. Я….

И тут на гладкую деревянную поверхность, к которой в данный момент прикасаются мои пальцы, обрушиваются тяжелые удары. Изнутри. Дверь так и сотрясается в раме.

Я инстинктивно отдергиваю руку, словно обжегшись о раскаленный металл.

— …Выпустите меня! Выпустите меня! Я больше не причиню им вреда, обещаю!.. — доносится из номера, насколько могу судить, мужской голос. Потому что из-за истеричного визга и сумасшедшего смеха в нем едва ли различается что-либо человеческое.

— Ты слышишь? — машинально спрашиваю я, хотя ответ мне и без того известен.

— Да ничего я не слышу, — бурчит Дэрроу. — И ни хрена не вижу, кстати, тоже. — Тон у него теперь скорее раздраженный, нежели испуганный. Впрочем, в следующее мгновение в нем уже звучат и привычные язвительные нотки. — Как раз то, что тебе и нужно. Чтобы быть главной.

— Заткнись, Рид. — У меня нет времени на его нытье.

Сжимаю руку Кейна и иду дальше.

Стоит нам возобновить движение, как вопли и стук прекращаются.

Вот только на этот раз вместо облегчения меня охватывает страх. Все указывает на то, что на передышку рассчитывать не приходится.

И буквально мгновение спустя ощущаю на щеке холодное дыхание, как будто кто-то стоящий рядом собирается прошептать мне на ухо.

Я хочу обернуться, всецело ожидая увидеть пугающий, но знакомый образ мамы, однако некое глубинное чутье предостерегает: «Нет!»

Меня практически парализует от ужаса — перед тем, чего я не вижу, перед тем, что могу видеть, — по лбу струится пот.

Сколько же мы идем по этому коридору? Разве он не должен уже закончиться?

Вот только могу ли я вообще доверять своим ощущениям?

Стискиваю зубы и усилием воли заставляю себя продолжать переставлять ноги.

Что-то холодное легонько бьет меня по плечу — как будто прикасаются кончиком пальца и тут же его отдергивают. А потом еще раз, и еще.

И лишь когда я чувствую, как по спине у меня что-то скатывается, до меня доходит, что это капли.

Они падают все быстрее и быстрее, отдаваясь на коже дуновением студеного воздуха, как будто ко мне склоняется кто-то насквозь мокрый.

— …Он удерживал мою голову под водой. Я не знаю за что, — слышу я женский голос, расстроенный и обескураженный.

Та пассажирка, что замерзла в ванной. Принцесса. Я помню ее. Фигурка, беззащитно сжимающаяся в клубок в глыбе льда.

— Надо было убить его первой…

И вслед за этими словами что-то резко дергает меня за щеку, пронзая кожу жгучей болью.

Я невольно вскрикиваю, отпускаю руку Кейна и хватаюсь на лицо. Неужто… Неужто она укусила меня?

Пальцы ощущают мокрое и теплое. Может, кровь. Может, пот. Откуда мне знать. Но если призраки способны причинять нам вред…

Нам этого не пережить.

Нащупываю руку Кейна и снова двигаюсь вперед.

— Живее, — бросаю Риду через плечо.

— Ты не можешь не понимать, что тебе ни за что не поверят, — отзывается он. — Ни «Верукс», ни мой отец. Они-то прекрасно знают, что представляют собой тебе подобные. Жадные. Эгоистичные. Только и норовящие, что захапать чужое.

Во мне начинает разгораться гнев.

— А еще ты… Ты просто хочешь выставить меня в дурном свете, — не унимается Рид, и негодование в его голосе внезапно сменяется яростью.

Моему мысленному взору предстает атриум, каким я увидела его в первый раз — плавающее над головой бесконечное сборище мертвецов. Одна из сестер Данливи — с лиловыми волосами, в халате и с примотанным к руке ножом. Мужчина с петлей на шее из ремня, второй конец которого по-прежнему сжимает другой пассажир.

Энтони Лайтфут и Джейсен Уаймен в люксовом номере, забившие друг друга насмерть видеоаппаратурой.

Паранойя — как раз один из симптомов, которыми бахвалился Макс. Неудивительно, что пассажиры только и убивали друг друга.

— Рид, я всего лишь хочу выбраться из этого гребаного корабля. Не распаляйся, — как можно спокойнее произношу я. Начну возмущаться — и это взвинтит его еще больше. — Ты поддаешься этой штуковине.

— Ты хочешь, чтобы я так думал, верно? — парирует Дэрроу. — Вот только меня не проведешь! Теперь-то мне все гораздо очевиднее. Я словно прозрел. Прозрел!

Ох, ясно. У Рида едет крыша. Черт, как же я не додумалась пропустить его вперед, а не оставлять позади. В этой гребаной темноте.

Так и подмывает сжаться для защиты. Такое чувство, будто у меня на спине нарисована светящаяся мишень, провоцирующая Рида наброситься.

Вот только поделать я пока ничего не могу. Остается лишь стараться поскорее выбраться из коридора. Тьма впереди едва-едва рассеивается — похоже, мы приближаемся к винтовой лестнице в атриум, где отделение Диас расставило осветительные приборы. Не знаю, облегчит ли свет наше положение, но уж точно в нем можно будет заранее разглядеть приближающуюся опасность.

Я так думаю.

Совсем близко, буквально в паре метров, раздаются негромкие всхлипывания. Безутешный, убитый горем плач, иногда прерываемый глубокими вздохами. Звучит… совсем как настоящий, гораздо реальнее всего, что мы слышали прежде.

Мне хочется замедлиться, но я сопротивляюсь порыву и продолжаю двигаться дальше.

Это всего лишь прибор, оружие, воздействие вибраций на барабанные перепонки, вызывающее неестественные эффекты. Только и всего.

Нет, не только. Прибор или же нет, множество людей здесь встретили свою жуткую насильственную смерть. Если в каком месте и должны завестись привидения, то точно на «Авроре». И так ли уж удивительно, что орды озлобленных и сбитых с толку призраков пытаются заявить о себе?

И даже более того: складывается ощущение, будто лайнер зажил собственной жизнью. Превратился в нечто большее, нежели просто скопление заточенных фантомов. По сути, это некое существо. Которое не хочет нас отпускать.

Качаю головой в ответ на подобные мысли. Ну и кто теперь поддается «этой штуковине»? Паранойя, Ковалик. Она выйдет тебе боком, если не будешь держаться настороже.

— Ты плачешь, что ли? — фыркает Рид.

— Давай шевелись, — огрызаюсь я, скрывая удивление. Выходит, он слышит то же, что и я? Так настоящий это плач или нет?

Всхлипывания становятся громче. Судя по всему, мы наткнемся на кого-то — на нее? — буквально через секунду.

Быть может… Быть может, какая-то сотрудница службы безопасности сбежала сюда от разворачивающегося внизу насилия и хаоса.

Одной лишь этой мысли достаточно, чтобы меня охватили сомнения, и я замедляюсь, как раз когда под ладонью начинается гладкая поверхность двери.

Большего и не требуется.

Едва лишь я собираюсь сделать следующий шаг, как в левую лодыжку мне пребольно вцепляются холодные пальцы. Я немедленно теряю равновесие и отчаянно взмахиваю руками, отпуская при этом руку Кейна.

Падать нельзя. Она только этого и ждет.

Та женщина из-под кровати. Я не осмеливаюсь опустить взгляд, но знаю, что это она. Уши и рот заткнуты тряпьем, на глазах повязка — но она все равно видит…

Прежде чем мне удается восстановить равновесие, сзади в меня с кряканьем врезается Рид.

Мы единым клубком с размаху валимся на пол.

Я немедленно поднимаюсь на четвереньки и спешу отползти, с ужасом ожидая прикосновения ледяной руки снова. На этот раз, возможно, к лицу, с намерением добраться до моих глаз…

Мне удается отдалиться лишь немного, как за ногу меня дергает другая рука — эта, впрочем, теплая и явно живая. Дэрроу тащит меня обратно к себе. Я отчаянно пытаюсь остановиться, хватаясь за ковер, но лишь обжигаю ладони.

— Ты что делаешь…

— Я так и знал, — цедит Рид сквозь стиснутые зубы. — Хочешь выставить себя героем, а меня дураком. Но я тебе не позволю! Ты слышишь меня?

Я брыкаюсь, однако распростершись на животе ногой не особенно-то и вдаришь.

— Да ты сам себя послушай, что за бред ты несешь! Мне нужно поговорить с твоим отцом. Ты должен…

И тут он рывком переворачивает меня на спину и сразу же плюхается сверху, лишая возможности подняться.

В голове у меня немедленно завывает сирена.

Я отбиваюсь руками и ногами, вот только ни хрена не вижу. После одного особенно неистового взмаха кулаком костяшки пронизывает боль как от удара током — кажется, я вмазала ему по подбородку.

Реакция Рида, однако, сводится лишь к судорожному вдоху. Похоже, он окончательно заблудился в своей параноидальной реальности.

Он наваливается локтями мне на плечи, да так, что у меня вот-вот затрещат кости. Я невольно вскрикиваю, на глаза наворачиваются слезы.

Кейн. Он же где-то рядом. Вот только его совершенно не слышно.

— Что, нравится? — шипит Рид, обрызгивая мне лицо слюной. — Теперь-то ты не такая крутая, а?

Внезапно давление на плечи исчезает, и к глотке машинально подкатывает вздох облегчения. Но я подавляю его, не желая доставлять удовольствие этому ублюдку, гребаному Риду Дэрроу.

А затем его руки смыкаются у меня на горле.

Тело заходится в панике, реагируя куда быстрее сознания, все еще отказывающегося поверить в реальность происходящего. Спина сама собой изгибается, пытаясь сбросить мужчину, а руки вскидываются к шее, чтобы оторвать пальцы безумца. И только тогда — наконец-то! — в дело вступает и мозг. Упираюсь ногами в пол, смутно припоминая прием самообороны с курсов «Верукса».

Вот только Рид гораздо тяжелее, нежели по нему можно сказать. Его хватка непоколебима и даже становится еще сильнее. В затылке и за глазами у меня бешено стучит кровь — начинает сказываться нехватка кислорода.

Все они собираются вокруг меня, желая с первого ряда понаблюдать за очередной смертью. Я чувствую их. Слепую женщину из-под кровати. Гогочущего мужчину, требовавшего выпустить его из номера. Оттаявшую девушку из ледяной ванны, укусившую меня за щеку.

Только и ждут, когда я к ним присоединюсь. Еще одна жертва «Авроры», примыкающая к сотням других в этом гребаном бесконечном параде смерти.

Царапаю Риду плечи, однако его защищает скафандр. С усилием вскидываю руки к его лицу и впиваюсь в него ногтями. Хватка ослабевает, но лишь на секунду. Окружающий мрак озаряют яркие цветные вспышки.

«Ты умрешь здесь».

В глазах должно уже темнеть, но вместо этого одна из таких вспышек внезапно взрывается цветом, светом и звуком.

Передо мной моментально предстает корабль, каким им он, наверное, когда-то был. Запах «нового» от свежелакированных деревянных панелей в коридоре, аромат выставленных редких цветов, смех вперемешку с негромким звоном бокалов и низким гулом голосов.

Я усаживаюсь на пол — боль прошла, Рид позабыл — и наблюдаю за тремя женщинами, направляющимися в мою сторону. На всех троих длинные вечерние платья. Возможно, возвращаются с мероприятия в зале торжеств или атриуме внизу. Красавица с темными волосами словно бы плывет по коридору в наряде, на вид состоящем всего лишь из нескольких слоев розовой сетки. Платье кажется мне знакомым, хотя сейчас не могу сказать, почему именно.

Самая молодая из трех, чьи волосы выкрашены в серебристый металлик в тон платью, беззаботно размахивает туфлями, держа их за ремешки. На шее у нее блестящая золотая цепочка, свисающая до ее тонкой талии, где болтается старомодный ключ, выставленный на обозрение словно алмаз. Данливи, младшая из сестер. Я узнаю ее, хотя девушка выглядит совсем другой… живой.

Эти две расходятся по своим номерам, оставляя последнюю женщину из трио в одиночестве. Она одета в черное, ее белокурые волосы элегантно зачесаны наверх. Когда же она подходит ближе, я понимаю, что на ней вовсе не платье, а нечто вроде смокинга без рукавов — между черными лацканами на груди ослепительно белая вставка — и длинная юбка с разрезами.

Капитан. Линден Джерард. По-видимому, направляется на мостик. Лоб у нее озабоченно нахмурен, и она держится пальцами за место между бровями, надавливая так сильно, что белеют их кончики.

— …Ты просто устала. Всего лишь… — шепотом повторяет она самой себе, пока не равняется со мной.

И тогда женщина отрывает руку от лба и пристально смотрит на меня.

Вот только это уже не капитан Джерард, а я сама.

Я смотрю снизу вверх на собственное лицо.

«Помоги мне. Помоги нам», — артикулируем мы обе. Ее руки дергаются по бокам, а затем взметаются к собственному горлу, словно бы она душит саму себя.

Краешком глаза замечаю мелькание белого медицинского халата и черных волос.

— Клэр!

Мама. Стоит мне, однако, повернуться в ее сторону, как она исчезает. Исчезает вообще всё. И я снова оказываюсь на полу в абсолютной темноте коридора. Рид по-прежнему стискивает мне горло. Мои же руки безвольно обвисают по бокам. Я сдалась.

Давление в голове такое, как будто череп буквально через несколько секунд разнесет на мелкие кусочки. Из-за боли я несколько запоздало осознаю, что рука моя опирается на что-то громоздкое и шероховатое. Внезапно образ предмета ясно предстает у меня перед глазами: износоустойчивый брезент с вышитым ярко-красным названием «ЛИНА», буквы которого несколько истрепались от частого использования.

Чемоданчик с инструментами.

Я шарю онемевшими и практически неслушающимися пальцами, и в конце концов мне удается нащупать рельефную пластмассовую рукоятку какого-то инструмента. Отвертка.

Собравшись с остатками сил, я вскидываю руку вверх, целясь острым концом отвертки в висок Рида.

Удар получается слабым, и все же я ощущаю, как лопатка инструмента чиркает по чему-то мягкому, встречая лишь незначительное сопротивление, а затем останавливается сплошной стенкой — по-видимому, костью.

Дэрроу вскрикивает, и его хватка на моем горле разом исчезает.

— Мой глаз!

Он наполовину сползает, наполовину сваливается с меня.

Перекатившись на бок, я жадно втягиваю воздух, кашляя и задыхаясь. Для саднящего горла каждая порция вдыхаемого воздуха что толченое стекло.

— Я не вижу! Я не… Ах ты, сука! — истерично вопит Рид. Ерунда, что в окружающей кромешной тьме ему и не разобрать, ослепила я его или нет. — Да я тебя… Ты заплатишь… И это только начало…

Пока он заходится бессвязными криками, я встаю на четвереньки и уползаю подальше от него. Травмированное горло пульсирует болью, но все же функционирует.

«Надо подняться. Надо бежать. Нам надо бежать», — лихорадочно соображаю я. Нисколько не сомневаюсь, что Дэрроу в своем нынешнем состоянии убьет меня, если ему выпадет еще одна возможность. А если попадется Кейн, то и его.

Стоит мне принять более-менее вертикальное положение, как немедленно накатывает дурнота, и я испытываю сильнейшее головокружение, еще более усугубляющееся темнотой. Мне уже и не понять, падаю ли я, где верх, где низ, в то время как тело панически сигнализирует о стремительно приближающейся поверхности. Я машинально выкидываю рута в надежде найти опору.

Пальцы задевают грубую ткань, согретую человеческим теплом.

Отдергиваю руку, и только затем включается мозг. Ведь Рид позади, все еще верещит, хотя уже и тише. А призраки — во всяком случае, с которыми я до сей поры сталкивалась, — всегда холодные.

Кейн.

Снова протягиваю руку, нашариваю его спину и затем плечо. Спускаюсь по руке к кисти и нащупываю такие знакомые мозолистые кончики пальцев.

Это он.

От непомерного облегчения я едва не задыхаюсь. В горле встает ком, по щекам катятся слезы боли.

Как и раньше, Кейн не берет мою руку, но позволяет взять свою. Что я и делаю.

И мы тут же срываемся на бег. Я тяну его за собой как могу быстро. В темноте лишь и остается, что полагаться на чутье. Где-то в этом ничто есть выход, вот только где…

Каждый шаг ощущается как последний.

Лихорадочно пытаюсь вспомнить плавный изгиб коридора, где в нем располагаются пристенные декоративные столики.

Один из них немедленно обнаруживается, и весьма болезненно, когда я натыкаюсь на него бедром. Ваза с засохшими цветами с клацаньем покачивается из стороны в сторону, а потом с грохотом разбивается об пол.

Причитания Рида позади сменяются рычанием и топотом. Он гонится за нами.

Мать твою.

Прихрамывая после столкновения, снова тяну Кейна. Под ногами хрустит битое стекло, выдавая наше расположение Дэрроу. Если, конечно же, ему все еще достает вменяемости делать простейшие выводы.

Тем не менее мрак впереди начинает рассеиваться, теперь я уверена в этом. И все же становится недостаточно светло, исходя из запомнившегося мне количества и яркости устанавливавшихся отделением Диас ламп.

Под поднятой заслонкой мы выбегаем на площадку Платинового уровня перед спиральной лестницей в атриум. Опустевший пьедестал, на котором раньше высилась «Грация» (или «Скорость») — столь желанный и знакомый ориентир.

И, считай, единственный.

Не сбавляя скорости, мчим к лестнице — мне отнюдь не хочется, чтобы Рид нас нагнал, а если это произойдет на ней, нам точно крышка, — и я на ходу бросаю взгляд вниз.

На какое-то мгновение мне застилает глаза, и я вижу атриум ярко и жизнерадостно освещенным. По нему туда-сюда прогуливаются десятки пассажиров — кто в вечернем туалете для зала торжеств, кто в купальных костюмах или халатах для водных процедур, Небольшая группка весело переговаривается, устроившись на пока еще не запачканных диванах. Никакого намека на кровь и побоище, сидят себе и чокаются бокалами с шампанским.

«Аврора» в один из своих последних моментов нормальной жизни. До того, как старший помощник Уоллес включил спрятанное устройство и обрек всех на ад.

Я моргаю, и видение исчезает, оставляя лишь тускло освещенный атриум, заполненный мертвецами.

Которых стало больше.

Лампы на стойках опрокинуты или разбиты пулями, хотя парочка все еще шипит и мерцает. А среди трупов пассажиров появилось несколько новых, облаченных в знакомые скафандры.

Пол заляпан свежей кровью, красной и пугающе яркой. Дорожки из ее жирных капель, кое-где собирающиеся в лужицы, убегают из зала и теряются в коридоре.

Значит, стрельба и крики доносились отсюда. Во всяком случае, какая-то их часть.

Прекрасно. Я пытаюсь подавить поднимающуюся внутри волну мрачного удовлетворения. От этого чувства мне не по себе. Я не хотела, чтобы кто-то погиб.

Но если дело сводится к выбору мы или они, насчет стороны гадать не приходится.

Практичная, прагматичная, гадкая. Пожалуй, я все-таки дитя «Верукса» в большей степени, нежели всегда осознавала. Но, опять же, я не подписывалась на смерть ради легенды прикрытия и, уж как пить дать, не я начала это, нахрен.

Перед полем боя на коленях сидит поникшая Диас, устремив невидящий взгляд на своих подчиненных. На то, что от них осталось. Ее шлем валяется на боку рядом на полу, фонарь на нем под неестественным углом отбрасывает луч света на противоположную стену. Пальцы безвольно опущенной руки по-прежнему сжимают пистолет, но вряд ли она о нем помнит. Ее грудь тяжело поднимается и опускается под оболочкой скафандра, Диас все еще жива.

Меня охватывает неуверенность. Как глубоко она погружена в свои видения? Насколько отвлечена на утрату или галлюцинацию — или на то и другое вместе? Быть может, нам удастся проскользнуть незамеченными?

Прежде чем я успеваю что-либо сделать, даже решиться на что-то, Диас резко поднимает голову и берет меня на прицел.

## 31

Я отступаю, отталкивая назад и Кейна. Вот только если Диас нажмет на крючок прямо сейчас, я не успею спасти ни себя, ни его.

Напряженно ожидаю оглушительного грохота выстрела и молниеносного, сокрушительного удара в грудь.

Ничего.

Выманивает меня на видное место? Или затеяла что-то другое?

Но если бы она хотела, выстрелила бы еще мгновение назад. Зачем ей хитрить со мной? Тогда, опять же, почему она не выстрелила?

— Ковалик! — ревет Рид позади нас. Звуки его неуверенных шагов все ближе.

Черт! Я рискую оглянуться. Пока Дэрроу не видно, но это ненадолго. Необходимо что-то предпринять, или мы умрем. Так или иначе. Но раз уж приходится выбирать, то пускай уж будет быстро из пистолета Диас.

Я осторожно снова приближаюсь к лестнице и заглядываю через перила в атриум.

Женщина по-прежнему целится в меня, твердо держа оружие двумя руками, однако не стреляет.

— Я тебе не верила, — говорит она.

Не совсем понимаю, что происходит, но почему бы и не поговорить, если это спасет нам жизни. Я медленно киваю и с усилием вылавливаю из травмированного горла слова, более похожие на скрежетание.

— Никто не верил.

Кроме разве что Макса, этого сраного лжеца.

Дыхание у Диас прерывистое, и я понимаю, что она плачет.

— Я его видела, — продолжает женщина.

Мгновенно соображаю, кого она имеет в виду. Маккохи.

— Он злился на меня. — У нее дрожит голос. — И был прав.

О черт. Меня охватывает тревога.

— Нет! — Поднимаю руки и делаю еще один шаг к лестнице. — Нет, он вовсе не злился! Он присматривал за тобой.

Существовавшая между ними эмоциональная связь сохранилась даже после смерти Маккохи.

— Он погиб, спасая меня… — Пистолет опускается на колени.

— Да, конечно же, — тараторю я, — только он не злился. Уверяю тебя. Человек… Призрак, которого я видела… — Мне так трудно подобрать верные слова. — Он заботился, даже после смерти. Понимаешь? А то, что ты чувствуешь и что якобы видела — это всего лишь тот прибор. Да ты и сама знаешь. Просто чертова штуковина вынуждает тебя думать, будто все плохо и что…

Диас двигается столь стремительно, столь неожиданно, что я даже не понимаю, что происходит. Только что пистолет лежал, ни на кого не нацеленный, а в следующее мгновение он уже направлен ей в висок. Как раз куда я и метила Риду.

Вот только она не промахивается.

— Нет! — кричу я, хотя эхо выстрела уже разносится по огромному залу атриума. Фонтаном бьют кровь и мозги, и Диас мешком заваливается набок.

Черт!

— Ковалик! — снова вопит Рид, уже гораздо ближе. И когда я оглядываюсь на этот раз, он уже выходит из коридора Платинового уровня. Всего в каких-то пяти метрах от нас.

Вместо левой стороны лица у него кровавое месиво. Веко разорвано и болтается, словно криво повешенная потрепанная занавеска. Глазное яблоко под ним пробито — похоже, попросту распорото пополам. Его центральная часть, со зрачком и радужкой, все еще держится, но еле-еле, и покачивается в такт движениям.

Я волоку Кейна к лестнице. Из-за спешки спотыкаюсь и скатываюсь через несколько ступенек разом, едва не увлекая нас обоих за перила. Тем не менее нам удается благополучно спуститься вниз.

Дэрроу к этому моменту пока лишь на самом верху лестницы, но все равно неумолимо следует за нами.

Времени останавливаться, чтобы снять с одного из погибших безопасников скафандр для Кейна, у нас нет. Остается надеяться, что попадется кто-нибудь еще, после того как мы оторвемся от Рида. Быть может, в грузовом отсеке, если отделение Шина по-прежнему находится там — в том или ином состоянии.

Но небольшую задержку я все же себе позволяю: подхватываю шлем Диас — фонарь уж точно не будет лишним — и вытаскиваю пистолет и> ее все еще теплой руки. Чтобы оружие не мешалось, пока засовываю его в шлем.

— Прости, — уже на бегу бросаю я женщине через плечо.

* * *

На нижних уровнях, пассажирских и экипажном, царит сущий ад.

Со всех сторон доносятся крики. По дверям изнутри номеров молотят невидимые кулаки — да так, что их стук сливается в пулеметный огонь. Кожу обдает холодным шепотом, со всех сторон и в таком количестве, что я уже не различаю отдельных слов. Головокружительный и нескончаемый океан звуков.

А сзади — в отдалении, однако совершенно недостаточном для успокоения, — то и дело раздается грохот и бессвязные выкрики Рида, не думающего оставлять погоню.

В свете моего нашлемного фонаря носится туда-сюда Бекка, то полупрозрачная, то почти как живая. До грузового отсека остается уже совсем немного, однако мы оказываемся в том самом коридоре, что загроможден баррикадами из мебели и прочих предметов, и наше продвижение существенно замедляется. Я натягиваю скафандр, чтобы не цепляться за многочисленные препятствия, и надеваю шлем, чтобы освещать завалы. Вынужденная необходимость, хоть пятно света и служит гигантской стрелкой, указывающей Риду наше месторасположение: «Убить их — это сюда!»

— Диас, как слышно? — вдруг раздается в наушниках голос Макса.

Вопли остальных безопасников по связи умерли — в буквальном смысле, осмелюсь предположить, — но Донован продолжает запрашивать сведения о текущей обстановке.

Маневрируя по узкому пространству, одной рукой я держу Кейна, а в другой сжимаю позаимствованный у Диас пистолет. Который мне очень не нравится. Его вес в ладони. Потенциальная мощь. Искушение.

Здесь физическое воздействие MAW сказывается гораздо больше. Возможно, ввиду близости к источнику, где бы таковой ни был спрятан. Давление в голове, прежде ощущавшееся всего лишь нажимающим между бровей пальцем, теперь воспринимается вгрызающимся в череп сверлом дрели, безжалостно перемешивающим мозговое вещество.

Я вспоминаю Воллера. Наверно, он пытался прекратить это ощущение. Или хотя бы сделать его настоящим.

Меня передергивает. Потому что прямо сейчас идея дырки в голове представляется облегчением, а не самоубийством.

А если Кейну не суждено восстановиться, не будет ли более милосердным…

Я неистово мотаю головой, словно от этого мысль разом исчезнет.

Надо спешить. И не только из-за Рида.

Наконец, мы достигаем шлюзовой камеры, открытой с обеих сторон — надругательство над самим предназначением гермошлюза.

Состояние шлюза, очевидно, объясняется растерзанным телом, распростертым в проеме заслонки, открывающейся — и теоретически закрывающейся — на стороне грузового отсека. Наверное, одна из подчиненных Шина. Ее тело практически разрублено надвое, как раз под грудной клеткой. Похоже, шлюз пытались закрыть, когда женщина отползала. Жуткая зияющая рана открывает розовое месиво из кишок и уже не поддающихся идентификации органов.

Я останавливаюсь.

Сцена буквально гипнотизирует меня своей чудовищностью и нелепостью. Этот кровавый хаос когда-то был человеком. Даже не верится.

Наверно, это какая-то шутка или бутафория.

Вот только не шутка. Не бутафория.

Отведя взгляд, я снимаю шлем и внимательно прислушиваюсь. Мы оставили здесь отделение Шина, семерых сотрудников, занятых обследованием и, надо полагать, эвакуацией оборудования «Верукса» для колонии Мира, послужившего прикрытием для тайного внедрения MAW на борт «Авроры».

Теперь улики ни в коем случае нельзя оставлять на лайнере, даже если его и разнесет взрывом на части.

Однако сейчас в отсеке совершенно тихо. Не слышно ни голосов, ни шагов, ни звуков перемещения или какой другой активности. Я только и различаю, что странную беспорядочную капель. Слишком громкую, и почему-то от нее у меня по спине пробегает холодок.

Надеваю шлем и прохожу в грузовой отсек, старательно обходя труп женщины на пороге. Кейн явно не столь осторожен, и хлюпанье крови под его ботинками я теперь буду слышать до конца жизни. Даже если таковой настанет всего через несколько минут. Особенно если.

В зале, однако, я снова резко останавливаюсь. Поначалу мозг не способен переварить зрелище, открывающееся в ограниченном луче света фонаря.

Наверху, в атриуме, хотя бы можно было заключить, что паника вкупе с галлюцинациями и наличием мощного оружия вылилась в убийственный хаос, и что смерти безопасников отделения Диас носили случайный характер.

Здесь же, однако, только… только части тел. Словно подчиненные Шина сцепились между собой и намеренно поубивали друг друга. И стрельба с близкого расстояния привела к ампутациям, обезглавливаниям и невероятному количеству крови.

На уже покореженной пассажирской дверце «Маха 10» красуются красные пятна, а по капоту разбросаны бесформенные куски чьей-то плоти.

На останках разбитого рояля лежит безголовый труп, и кровь с него капает и капает, собираясь в лужу на полу.

Боже.

Меня начинает трясти, из-за чего пятно света от фонаря дрожит и отбрасывает дергающиеся тени, как будто между мертвецами движется что-то неестественное и зловещее. Может, впрочем, то восстают их призраки, чтобы присоединиться к остальной компании.

На мгновение я зажмуриваюсь. Так, успокойся. Дыши.

Я не солдат, не профессиональный специалист по безопасности. С видениями мертвых или без, я капитан анализатора комсети. Несчастные случаи происходят, да, особенно в космосе. Однако нам не встречается подобное умышленное насилие над личностью, да и насилие вообще, кроме разве что эпизодических стычек коллег. «Да прекратишь ты чавкать, мать твою?» — вот и все, что у нас происходит.

Я крепко держу вялую руку Кейна, что ему, вполне возможно, неприятно, однако концентрация на этом контакте придает мне уверенности. Напоминает о моей задаче: убраться, черт побери, отсюда, пока у нас есть такая возможность.

И мы почти у цели.

Заставляю себя открыть глаза и сосредотачиваюсь.

Бросаю взгляд на дальнюю стену: выдвижной мост с «Ареса» по-прежнему на месте. По крайней мере, хоть что-то. Рядом в ожидании лежат переносной контейнер, несколько наполненных черных сумок и мешок с трупом. По-видимому, кто-то готовился к переходу на «Арес», однако помешала вспышка безумия.

Велико искушение броситься на мост прямо сейчас. У нас остается очень мало времени, я чувствую это. Рации умолкли, даже Макс больше не требует докладов об обстановке. Сколько еще он станет выжидать, прежде чем отдать приказ убрать мост и удалиться на безопасное расстояние? Даже если все его безопасники погибнут — или уже погибли — на «Авроре» до инициации намеченного взрыва, нисколько не сомневаюсь, Донован не уйдет, не уничтожив лайнер тем или иным способом.

Однако Кейну необходим скафандр. Без него нас не впустят на «Арес».

Мы подходим к ЛИНА, и я поднимаю трап к шлюзу. Подняв затвор, завожу Кейна внутрь, где усаживаю на скамью, на которой мы переодевались в скафандры. Их здесь уже не осталось, и даже если где-то на корабле и хранится запасной, такой не подойдет. Чтобы на «Аресе» не возникло подозрений, необходим скафандр безопасника «Верукса».

Я снимаю шлем, и меня немедленно обдает волной запахов дома — перегретого металла, старого пластика, апельсинового чая Лурдес. В груди щемит от тоски, и меня так и подмывает опустить заслонку и спрятаться на корабле, притворяясь, будто ничего не изменилось.

— Сиди здесь, хорошо? — шепчу я Кейну. На ЛИНА он будет в большей безопасности, чем в грузовом отсеке, где может куда-нибудь забрести или наткнуться на Рида.

Моих слов мужчина не воспринимает, как и моего присутствия вообще. Он моргает, но это всего лишь механика, моторные рефлексы.

«Ему станет лучше. Как только мы выберемся отсюда, ему станет лучше. Он вернется. Это все из-за чертового прибора», — говорю я себе и пытаюсь поверить в собственные слова.

Но когда я отпускаю руку Кейна, замечаю у него на середине предплечья рваный порез, все еще вяло кровоточащий.

Я так и ахаю. Рана глубокая, и ее необходимо заклеить, а то и вовсе зашить.

Когда же он так порезался? Во время бегства от Дэрроу? Или когда мы протискивались через баррикады из мебели?

Поднимаю руку к своей щеке, к месту возможного укуса. Возможно, Кейна цапнуло что-то и похуже.

Как бы то ни было, про порез он даже не обмолвился. Не издал ни звука, даже не крякнул от боли.

«Он не вернется. И ты знаешь это».

На глаза у меня наворачиваются слезы, и на мгновение я тону в непомерной тоске. Хочется упасть на колени и умолять Кейна проснуться, услышать меня.

Временно перевязываю ему руку чистым лоскутом, обнаруженным в одной из ячеек стеллажа. Медиком у нас был Кейн, а не я, но на данный момент я только так и могу снизить опасность заражения. Затем покидаю ЛИНА, закрыв за собой шлюз.

Мне требуется больше времени, нежели я рассчитывала, — и больше, чем у меня имеется, — чтобы отыскать практически неповрежденный скафандр и стащить его с прежнего владельца. (Наилучшим вариантом оказывается тот самый парень на рояле. На вид его скафандр совершенно целый. Как и он сам — ниже шеи, разумеется.)

Каждую секунду я ожидаю клацанья, свидетельствующего о начале процедуры отвода моста. После чего до разгерметизации у меня останется несколько секунд, от силы минута. До того, как атмосфера — и все остальное, включая и меня, — начнет извергаться в открытый космос.

«У меня уходит слишком много времени. Слишком много. Слишком много», — стучит у меня в голове, пока я бегу обратно к ЛИНА с добытым скафандром.

Внезапно раздающийся сигнал тревоги в шлеме застигает меня врасплох.

— Внимание, — мурлычет записанный женский голос мне на ухо. — Низкий уровень кислорода.

Ну разумеется. Нисколько не удивлюсь, если Макс приказал сократить мой запас. Или же из-за гребаного бега ради спасения расходуется слишком много воздуха.

— Остается менее двенадцати процентов, — продолжает голос. — Пожалуйста, проследуйте в безопасное место.

Конечно-конечно, как раз над этим работаю. Вот только нужно еще найти шлем для Кейна.

По вполне понятной причине парень на рояле таковым не располагал.

Я получаю предупреждение лишь в последнее мгновение. Слух улавливает шарканье, и становится чуть посветлее — от какого-то нового источника.

Бросаю скафандр возле шлюзовой заслонки ЛИНА и с пистолетом наготове разворачиваюсь в сторону коридора, откуда мы и пришли. Все-таки придется помериться силами с Ридом.

Лишь теперь я осознаю собственную ошибку. Угол отсека перед моими глазами все такой же темный. Да и разве смог бы Дэрроу в своем состоянии найти фонарь и воспользоваться им? Когда я видела его в последний раз, он лишь метался во тьме, совершенно не предпринимая попыток изменить свое положение. Его только и волновало, как бы поскорее добраться до меня.

Не опуская пистолета, я запоздало разворачиваюсь в противоположном направлении, к выдвижному мосту с «Ареса». Как раз в тот самый момент, когда на нем показывается Макс с мощным фонарем. Прикрепленным к винтовке.

## 32

Все в Максе такое знакомое — измятый костюм, потертые туфли, невозмутимое и серьезное выражение лица, — что моя первая реакция, как ни абсурдно это звучит, оказывается облегчением. Как будто на основании предыдущего опыта общения с Донованом мой мозг определил его союзником. Другом. И вопреки всему, что с тех пор я узнала и пережила, первоначальная оценка так и не изменилась.

Или же какая-то часть меня полагает, будто против Макса мои шансы выше, нежели против Рида.

Донован замечает меня и вздрагивает от неожиданности, но в следующее мгновение растягивается в улыбке, весьма убедительно выражающей облегчение. И все же оружие — такую же автоматическую винтовку, которыми вооружены и безопасники, только в его руках она выглядит комично гигантской — он направляет на меня.

— Я поражен. — В голосе мужчины и вправду звучит некоторая нотка восхищения. — Так и подумал, что без постороннего вмешательства ситуация не могла ухудшиться столь стремительно.

Я автоматически испытываю некоторую гордость от его похвалы. Испытывая к самой себе отвращение, стараюсь игнорировать это чувство. Надо полагать, это всего лишь… годы привычки, свидетельство той роли, что когда-то Макс сыграл в моей жизни.

Я сжимаю руку на подобранном пистолете покрепче, не сводя прицела с его груди.

— Как ты выбралась? — интересуется Макс и оглядывается по сторонам, словно бы ожидая увидеть переметнувшихся на мою сторону Диас с подчиненными.

Проблема заключается в том, что если я выстрелю и попаду в него, «Арес» просто-напросто отведет мост и оставит нас умирать. Нисколько не сомневаюсь, что за нами сейчас оттуда наблюдают.

С другой стороны, если я выстрелю и промахнусь, велика вероятность, что в шлюзовом мосту или в чертовски хрупком уплотнителе образуется дыра. В итоге снова побеждает смерть.

Я словно переворачиваю одну карту за другой при игре в покер — хоть никогда и не присоединялась к этому развлечению своей команды — и неизменно получаю джокера.

Макс делает пару шагов в мою сторону, на вид совершенно не опасаясь направленного на него пистолета. В свою очередь, его поведение лишь еще больше распаляет во мне желание нажать на крючок.

— Стоять! — кричу я. Руки дрожат от напряжения, а голова буквально раскалывается, особенно по линии сросшегося перелома. От боли на глаза наворачиваются слезы.

«Он не остановится. Он убьет тебя», — нашептывает паранойя внутри меня. И шепот ее такой ясный, такой близкий, что меня так и подмывает оглядеться по сторонам в поисках говорящего.

«Превратит тебя в ничто. Станешь еще одним куском мертвого мяса в скафандре, как и все остальные. Как все бедолаги-пассажиры на этом корабле».

Звучит паранойя совсем не так, как мне ранее представлялось. Никакой паники и злости. Напротив, спокойный и ровный голос, самонадеянный и убедительный.

«Ты умрешь, если не убьешь его первой…»

Макс, однако, останавливается, на самом стыке моста с «Авророй». Не впустить ли его? Если я прикончу Донована в грузовом трюме, может так статься, команда «Ареса» сразу этого и не поймет.

Вот только, позволь я ему приблизиться, у него будет больше шансов подстрелить меня, если — и когда — он нажмет на спусковой крючок.

И в этом отношении, кстати, я вообще не понимаю, чего Макс ждет. Ближе не подходит, стрелять как будто тоже не собирается.

— А где мистер Беренс? — спрашивает мужчина.

— Мертв. — Ложь вырывает кусок из моего сердца. И, боюсь, это может обернуться вовсе и не ложью. Тем не менее Доновану незачем знать правду. Для него Кейн стал бы лишь дополнительным рычагом воздействия на меня. Или еще одним кандидатом на занесение в список мертвых.

— Мне очень жаль, — вздыхает он почти искренне.

— Уж не сомневаюсь, — с отвращением фыркаю я. Краем глаза замечаю какое-то движение. Но чтобы разглядеть, мне придется повернуть голову, вместе с фонарем на шлеме. Бекка? Мама? Или Рид?

— Ты принимаешь происходящее на свой счет, и совершенно напрасно. Это всего лишь бизнес, никаких претензий к тебе лично. На самом деле, мне всегда нравилось проводить с тобой время. Я восхищался твоей волей к жизни. И, сложись обстоятельства иначе, ты наверняка бы построила новую жизнь, в которой…

— Заткнись! — рявкаю я. — Я была тебе полезна. Только и всего.

Моя зависимость — безразличная и послушная зависимость — от «Верукса» теперь меня нервирует. Хотя я и была всего лишь ребенком, сиротой без семьи, когда все это началось. Что я могла тогда поделать? Образно выражаясь, «Верукс» стал моей семьей, и эти отношения оказались столь же несостоятельными, как и любые другие, построенные на крови, тайнах и лжи.

Или же, быть может, наша кровь, тайны и ложь просто другого сорта. Кровь проливали посторонние. Тайны подходят под определение электронного шпионажа и саботажа. Ложь — шоу для прессы и общественности.

И все равно я оставалась с ними.

— Но разве не этого мы все и хотим? — эдак задумчиво произносит Макс. — Быть полезными, ценными. Привносить достойный вклад. Создавать наследие, которое останется даже после нас.

— Избавь меня от своей ахинеи «я-уже-старик-и-так-далее», — огрызаюсь я. — Твое наследие — станция Феррис и вот это. — Свободной рукой я обвожу трюм «Авроры». — Загубленные жизни, смерти, убийства. — Даже если об этом наследии никто и не узнает.

Донован хмурится, но затем лицо его снова проясняется.

— Я не создавал прибор, не принимал решения разместить его на борту. Моя задача — исправить ситуацию. Распутать этот трагический узел, который вызвал бы лишь…

— Для кого исправить ситуацию? — перебиваю я его. — Ты скрываешь правду от людей, которые имеют на нее право, и покрываешь тех, кто должен понести наказание за содеянное!

Он виновен ровно в той же степени, что и неизвестные руководители «Верукса», двадцать лет назад разработавшие гнусный преступный план.

Вдруг откуда-то из-за пределов грузового отсека доносится грохот падения. Просто обрушилась одна из покосившихся баррикад? Или подбирается Рид?

Мне стоит усилий, чтобы не обернуться в сторону шума.

Донован, однако, и бровью не ведет. То ли не слышит, то ли ему плевать. Да и все равно, наверняка он в любом случае планирует нас убить, так что какая разница?

По его лицу пробегает тень раздражения.

— «Верукс» больше сделал миру добра, чем причинил вреда. Даже ты это знаешь. Только подумай о проделанных нами исследованиях, о колонизации планет. Одни лишь достижения медицины, которых мы достигли благодаря узнанному на Феррисе…

— Расскажи это пассажирам и их семьям. Расскажи безопасникам, которых ты послал сюда на смерть. Расскажи это Лурдес, Воллеру, Нису и Кейн, — чеканю я, отчаянно пытаясь сдержать гнев. В груди у меня клокочет лава ярости, стремящаяся выплеснуться на него расплавленной ненавистью.

Макс улыбается мне столь миролюбиво, что по коже у меня бегут мурашки.

— И все же, дорогая моя, — мурлычет он. — это не я послал сюда твою команду. И не я подбивал их загерметизироваться на мертвом корабле ради славы, богатства и лучшей жизни.

Его слова как удар под дых, да такой, что оставляет после себя сквозную дыру в теле. У меня перехватывает дыхание.

— Весьма сомневаюсь, что в данном случае у тебя есть хоть какое-то моральное превосходство, — сухо добавляет Макс.

И он прав. Как он выложил, так все и было. Неважно, сколь благими были мои намерения. Неважно, как отчаянно я пыталась запоздало исправить ошибку. Они все равно мертвы. Из-за меня. Из-за моих желаний.

У «Верукса» и меня гораздо больше общего, чем мне казалось. Похоже, каков корпоративный приемный отец, такова и дочь.

Моя дрожащая рука с пистолетом медленно опускается. Прямо сейчас мне только и хочется, что свернуться клубком на полу грузового отсека и просто… прекратить. Все.

Внезапно рация в моем шлеме разражается треском, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Нашел, — раздается изнуренный мужской голос, или скорее даже хрип. Затем слышится натужное и неровное дыхание.

Кто-то все еще жив? Это только и может быть, что безопасник. Голос мне незнаком, но я уверена, что отделение Шина здесь, в этом зале, в полном составе. Хоть и по частям.

Макс касается ком-импланта возле уха.

— Отличная работа, Монтгомери. Отсоедините и несите в грузовой трюм.

Монтгомери? Я поставила крест на нем и всем его отделении в ту же секунду, как увидела Диас и ее подчиненных. С уменьшением расстояния воздействие прибора, несомненно, усиливается.

Справедливости ради, Монтгомери и звучит прескверно. Мужчина заходится мокрым кашлем и хрипит:

— Подтверждаю.

И все же он справился. Нашел устройство и теперь несет его начальнику, словно послушная собака — палку.

У меня падает сердце. Все-таки Макс выйдет победителем. Получит прибор, вернется на «Арес» и взорвет нас. Все было напрасно.

Вдруг по коже у меня, несмотря на скафандр, пробегает волна озноба, вызывая мурашки. Вот только ощущение больше похоже на… откат, вроде океанского отлива от берега. Безжалостное давление в голове ослабевает — как будто вытягивают пробку из бутылки — а затем исчезает вовсе.

Прибор отключен. Его действие прекратилось.

Наблюдающий за мной Макс кивает. И затем входит в отсек, чтобы встретить Монтгомери.

И тут до меня доходит. Вот оно что! Этого-то Донован и дожидался.

Итак, он вернется и доложит «Веруксу» о своем финальном успехе. Будет победителем, героем, хоть и в последний раз, — а «Верукс» будет продолжать делать свои дела и дальше. Правды никто не узнает. Снова дети потеряют своих отцов. Та же Изабелла Беренс. Пускай вины в этом случае больше моей, нежели корпорации, но коли я ее продукт — дефектный, — тогда какая-то часть вины лежит и на ней. «Верукс» причиняет людям вред ради прогресса и, естественно, ради прибыли и притворяется, будто совесть его чиста.

Надо было застрелить Макса в ту самую секунду, что я его увидела. Все равно нам с Кейном уже не выбраться с «Авроры». Надежда на бегство была лишь очередной бредовой идеей. В которую мне просто хотелось верить.

Я сжимаю в потной ладони пистолет Диас и направляю его на приближающегося ко мне Донована.

— А вот этого не надо, — качает он головой. — Поверь, уж в этом-то опыта у меня побольше, чем у тебя.

Мужчина продолжает медленно наступать.

Я пячусь, сохраняя расстояние между нами. Можно только догадываться, что поручали молодому Максу в его ранних командировках по линии Отдела контроля качества.

— Маловероятно, что по твоим останкам будет возможно установить причину смерти, но если ты вынудишь меня стрелять, рисковать мы все же не станем, — невозмутимо продолжает мужчина. — Придется состряпать новую легенду. Согласно которой ты еще и напала на моих людей, и невинные поплатились своими жизнями.

— Значит, я либо просто помешанная, либо буйнопомешанная. — Слова даются мне с трудом, и не только из-за покушения Рида. В горле стоит ком невыплаканных слез. Я как будто всю свою жизнь отчаянно пыталась избежать этого ярлыка, но, вопреки всем усилиям, это клеймо, похоже, как раз и станет моим наследием.

Донован задумчиво наклоняет голову из стороны в сторону, затем отзывается:

— Да вроде так и есть. Разве нет? Но я предпочел бы избежать подобного исхода. Возникнет слишком много ненужных вопросов.

Ах, не приведи Господь, моя смерть еще и доставит им хлопот.

Вдруг я наталкиваюсь на что-то спиной и резко останавливаюсь. Бросаю взгляд вверх и вижу лебедку ЛИНА с болтающимся страховочным тросом. Оказывается, я подошла к задней части собственного корабля. Возможно, подсознательно ища укрытия.

Поддерживаю пистолет второй рукой, чтобы он не так дрожал. Уж как пить дать Макс застрелит меня еще до того, как я успею укрыться в ЛИНА. Он не пойдет даже на микроскопический риск, что во время взрыва «Авроры» я уцелею внутри своего анализатора. Сама же я отнюдь не уверена, что смогу уложить его с первого выстрела, прежде чем он откроет ответный огонь. Я практически бессильна что-либо поделать, разве что развернуться спиной к Доновану и попытаться удрать.

Принимаюсь лихорадочно обдумывать этот вариант. Грузовой отсек огромный, и если мне удастся отбежать достаточно далеко и выключить нашлемный фонарь, быть может…

— Ковалик! — раздается вдруг из темноты гортанный вопль, и я так и подскакиваю на месте от неожиданности.

Рид. На мгновение застываю. После отключения MAW у меня в голове прояснилось, однако непохоже, что и Дэрроу вернулся в адекватное состояние. И еще он явно очень близко. Прямо перед входом в грузовой отсек.

Меня охватывает паника. В данный момент от Рида меня закрывает ЛИНА, но, оказавшись внутри, он меня сразу же увидит. И после этого Максу уже не придется заботиться о новой легенде. Достаточно будет отойти в сторонку и наблюдать, как меня убивают. Разумеется, я вооружена, но у Дэрроу преимущество темноты, в которой я свечусь подобно маяку, к тому же мне приходится отвлекаться на Донована.

— Ковалик! — снова ревет Рид. По отсеку уже разносятся его шаркающие шаги.

Взгляд Макса перемещается с меня на шлюзовую камеру.

Ага, значит, не мне одной приходится отвлекаться.

И в этот момент мне приходит в голову мысль — столь же замечательная, сколь и ужасная.

Я ведь все равно умру. Это неизбежно, даже без всяких «практически». Но, быть может, у меня получится сделать нечто большее, чем предоставить «Веруксу» подходящую историю. И даже неподходящую.

Набираю в легкие воздух и ору:

— Я здесь!

Рид нетвердо входит в зал, натыкаясь на все подряд. Под ногами у него хлюпает кровь.

Донован смотрит на меня как на сумасшедшую. А что, сам же меня такой и называл. Он касается ком-импланта и произносит:

— Монтгомери, ожидаемое время прибытия?

Ах да, бедного Макса только и может защитить, что единственный командир-безопасник — явно не в лучшей форме и затерявшийся в недрах огромного лайнера. Да еще занятый переноской MAW.

Воспользовавшись его отвлечением, я дотягиваюсь до конца страховочного троса и пристегиваю его карабин к одной из подвесок на поясе своего скафандра. Мне остается только уповать, что эта штуковина столь же надежна, как и упрочненные подвески на скафандрах ЛИНА, служащие именно этой цели. Хм, ладно, не совсем этой.

Макс с подозрением смотрит на меня.

— Ты что затеяла?

И в этот момент из-за ЛИНА показывается Рид. Донован в буквальном смысле содрогается от его вида. Мне же разглядывать Дэрроу некогда, поскольку приходится следить за Максом и мостом.

— Это твоих рук дело! — вопит младший следователь предположительно мне, однако его внимание быстро переключается на старшего коллегу. — Хотел моей смерти, Донован? — спрашивает он скорее обиженно, чем рассерженно. В следующую секунду, однако, в его голосе вновь звучит презрение. — Всего лишь потому, что не выдерживал конкуренции. Ничего, я тебе покажу, где раки зимуют! Когда мы вернемся, и мой отец…

Не успеваю я и глазом моргнуть, как Макс стреляет.

От раскатов выстрелов я вся цепенею. Со столь близкого расстояния грохот просто оглушает, и когда оружие смолкает, у меня какое-то время звенит в ушах.

Рид не отшатывается, не оседает, схватившись за рану, как я видела в фильмах. Просто ломается пополам и падает на пол, словно внезапно лишившись опоры. Скорее всего, именно в этом причина и заключается.

Я смотрю в ужасе, в горле застревает крик.

Тем не менее глухой стук падения тела выводит меня из паралича. Макс подходит к своей жертве, словно бы желая убедиться в ее смерти. Сейчас ему определенно не до меня.

Делаю один болезненный вздох, затем второй. Поднимаю пистолет над головой Донована и нажимаю на спусковой крючок. От отдачи оружие подпрыгивает в руке, раз, другой. Пули врезаются в шлюзовой мост.

Какое-то ужасное мгновение ничего не происходит.

Макс машинально пригибается, но быстро понимает, что я промахнулась.

Если бы целилась в него.

Он довольно ухмыляется.

— Я же говорил…

Уплотнитель раскалывается и рушится кусками на стыковой порог «Авроры» и выдвижного моста. Откуда-то раздается частое пиканье тревоги, предупреждающее об аварии.

Донован оглядывается на мост и непонимающе хмурится. Но затем до него доходит, и он снова поворачивается ко мне — глаза округлившиеся, рот раскрыт от паники и ярости.

Однако уже слишком поздно.

Еще один кусок затвердевшего пенного уплотнителя отваливается на пол — и оказывается той самой метафорической последней каплей. Цельность конструкции бесповоротно нарушена.

Остальное довершает космический вакуум. Воздух в отсеке начинает вырываться наружу.

За какую-то долю секунды мост изгибается, и его, словно соломинку, смятую гигантским капризным ребенком, отбрасывает от «Авроры». Лавинная декомпрессия.

Макс, находящийся прямо у проема отсека, теперь открытого и незащищенного, исчезает в тот же миг. Я лишь успеваю заметить изумленное выражение его лица.

В глубине моей души зарождается скорбь по человеку, за которого я его некогда держала. Вот только человека этого никогда и не существовало, так что чувство немедленно угасает. У меня не оставалось выбора.

Пускай мне и не удастся привлечь «Верукс» к ответственности за их действия — двадцатилетней давности и нынешние, — но никто не вынесет с лайнера этот дьявольский прибор.

## 33

Чудовищным потоком хлещущего наружу воздуха меня отрывает от пола и подкидывает до уровня лебедки. Однако дальше не уносит. Карабин троса пугающе оттягивает материал скафандра, но все составляющие страховочной системы держат. Пока.

Грузовой отсек стремительно опустошается. Мимо проносятся тела, контейнеры — я узнаю даже обломки рояля.

В это время снаружи «Арес» стремительно отходит в сторону, оставляя после себя пустынный космос. Боюсь даже представить, как у них там сейчас заходятся сирены. И если вырванным мостом кораблю не пробило корпус, им повезло. Впрочем, проектировщики должны были предусмотреть подобный инцидент. Откуда мне знать. В любом случае рисковать они не желают.

И вот «Арес» разворачивается, следует яркая вспышка, и корабль уносится прочь.

Однако ураган в отсеке продолжает бушевать. Хотя пора бы уже и прекратиться, разве нет? Зал огромный, но не настолько же…

И тут до меня доходит. Шлюз.

Шлюзовая камера на экипажную палубу лайнера по-прежнему открыта.

— Охренеть.

Поток не стихнет, пока не выровняется давление. Пока весь воздух с корабля не улетучится в космос.

Что ж, катаклизм продлится гораздо дольше, нежели я ожидала. Но пока страховка держит, со мной все будет в порядке…

И внезапно я ощущаю, как смещаюсь к открытому проему. Всего на несколько сантиметров, а потом еще немного.

По-видимому, начинает поддаваться подвеска на скафандре. Материал все-таки недостаточно прочный.

Я отбрасываю пистолет и неистово хватаюсь за подвеску с пристегнутым карабином, как будто в моих силах остановить разрушение крепления.

Однако материя как будто целая, никакого разрыва не видать.

И снова меня дергает вперед, но на этот раз сквозь рев потока отчетливо различается металлический скрежет.

Меня охватывает нехорошее предчувствие.

Я оглядываюсь назад, чтобы проверить догадку. Задняя часть ЛИНА сейчас наклонена к проему грузового отсека больше, чем некоторое время назад.

По прибытии на «Аврору» мы не нашли стыковочные зажимы. Строго говоря, даже не пытались отыскать их, поскольку не видели в этом необходимости — ведь мы рассчитывали вскорости покинуть лайнер.

Что означает, что ЛИНА просто стоит на палубе грузового отсека. Удерживаемая только магнитами. Пока.

А через минуту-другую, увы, мой корабль выкинет в открытый космос — и меня вместе с ним.

Если повезет.

Если нет, может расплющить между ЛИНА и стеной — пока сложно предугадать, куда корабль сместится в потоке воздуха и куда меня закинет на коротком страховочном тросе.

Я пытаюсь отстегнуться, однако трос столь натянут, что мне даже не высвободить карабин.

Я в полной жопе.

Пытаюсь подобраться по страховочному тросу к лебедке, чтобы выбрать дополнительную длину, однако это все равно что подтягиваться вверх против ураганного напора воздуха, и мне не хватает сил.

Наклонившаяся ЛИНА снова смещается в сторону зияющего проема. Нижняя часть ее корпуса хоть и немного приподнята, но все равно скрежещет по палубе.

Я зажмуриваюсь.

Внезапно натяжение троса в моих руках ослабевает, но лишь на какое-то мгновение. Я открываю глаза и успеваю только заметить, что лебедка бешено раскручивается. Перед глазами все размазывается, и меня кувырком выносит прямо в проем.

По-видимому, что-то не выдержало нагрузки и сломалось. Что-то в запорном механизме лебедки, предназначенном для предотвращения отдаления астронавта от корабля.

Снаружи неистовая схватка между вырывающимся воздухом и пустотой стихает. Я лечу дальше лишь по инерции. От столь знакомой тишины, невесомости и черного фона с булавочными проколами звезд меня охватывает облегчение.

Дом. Наконец-то я дома.

Но вот трос наконец-то полностью раскручивается, следует рывок, и меня влечет в обратном направлении, к «Авроре».

В полете я наблюдаю рождение ЛИНА из чрева трюма — неуклюжее и практически боком, как я и опасалась. Задняя часть корабля тяжелее, и потому ее развернуло. Да уж, не особенно изящный выход.

Спустя мгновение, впрочем, ЛИНА уже свободна и плывет в окружении мелкого мусора.

Свободна, как и я. У меня получилось. Макс погиб, прибор тоже. Или погибнет совсем скоро, когда сработает часовой механизм и «Аврору» разнесет взрывом.

Прости, Монтгомери.

Делаю глубокий вздох. Наконец-то я именно там, где так хотела оказаться на протяжении месяцев нашего последнего задания. В космосе. Навсегда.

Вряд ли я даже почувствую взрыв лайнера. А если и почувствую, то всего лишь на пару мгновений.

А потом настанет ничто. Блаженное ничто.

Вот только на этот раз мысль не приносит мне облегчения.

Я закусываю губу. Почему «ничто» уже не звучит столь заманчиво, как прежде? Сама идея представляется какой-то плоской и пустой… И даже трусливой. Как будто я прячусь за своими прежними желаниями только потому, что привыкла хотеть этого.

Перевожу взгляд на ЛИНА, дрейфующую на другом конце моего троса. Внутри нее Кейн. Не отдающий себе отчета в происходящем, потерянный в собственном мире, но живой. Он все еще дышит. Сидит себе на скамейке в шлюзе, где я его и оставила. Один-одинешенек.

И от этого образа меня пробирает такая тоска, что стремление к ничто меркнет.

Не хочу, чтобы в самом конце он оставался один. И сама тоже не хочу оставаться одна.

Но есть и еще кое-что.

В такой близости от смерти, когда больше ничего не осталось, притворяться просто глупо.

Я хочу быть рядом с ним. Как и хотела всегда, пускай даже и не желала признаваться себе в этом. Хочу держать его за руку, когда воздух вокруг нас охватит пламенем. Держать за руку мужчину, который считал меня чего-то стоящей, хотя это было и не так.

— Я иду, — произношу я, даже если Кейн и не слышит меня.

Я подтягиваюсь по тросу и, перебирая руками, начинаю медленно и осторожно продвигаться к ЛИНА. К Кейну.

Еще даже не преодолеваю и половины пути, как вдруг в скафандре снова раздается тревога.

— Остается три процента запасов кислорода, — воркует женский голос. — При текущем расходе хватит на две минуты.

Я ускоряю темп, насколько только получается без риска выпустить трос из рук.

Вот только мне уже видно, что до ЛИНА слишком далеко. Трос вытянут полностью, на все пятьдесят метров.

— Я не успею, — выдавливаю я немеющими губами. Голова идет кругом, перед глазами все плывет.

— Два процента, — сообщает скафандр.

После всего пережитого, в самом конце я терплю поражение. Умру в одиночестве в космосе, едва лишь успев осознать, что это совсем не то, чего мне на самом деле хочется. Смерть, одиночество, космос — все не то.

— Черт. — Я часто моргаю, чтобы разогнать наворачивающиеся слезы. В невесомости плакать нельзя. Слезы не будут капать. Затуманят взор. Или утопят меня.

Я упрямо продолжаю двигаться вперед. Но руки уже не слушаются, каждое движение нескладнее и медленнее предыдущего.

И тут трос дергается в моих руках, подобно пробуждающейся из спячки змее, и затем стремительно скользит в онемевших пальцах вперед — как та же самая змея, вырывающаяся на свободу.

Моему заторможенному разуму требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что же происходит.

Лебедка. Она наматывает трос, тянет его — и, естественно, меня — к ЛИНА гораздо быстрее, нежели было бы в моих силах при каких угодно обстоятельствах.

И этому имеется одно-единственное объяснение: Кейн.

Он пришел в себя. По крайней мере, настолько, чтобы заметить выпущенный страховочный трос, чего быть не должно.

Из последних сил сжимаю непослушные руки. Сердце готово выпрыгнуть из груди, а трос мчит меня вперед, все приближая к кораблю.

— Один процент, — уведомляет женский голос, в то время как ЛИНА неумолимо увеличивается передо мной. — Ситуация критическая.

Из-за дурноты не могу завопить в ответ: «Блин, да неужели?»

Первыми с ЛИНА сталкиваются мои ноги. Я больше чувствую это, чем вижу. Поле зрения сужается и сужается, стягивается в точку, уступая тьме.

На ощупь добираюсь до заслонки шлюза и обнаруживаю, что она уже открыта в ожидании моего прибытия.

Вваливаюсь в тамбур. Женский голос даже не удосуживается оглашать мне дальнейшие предупреждения, вместо него в шлеме звучит непрерывный сигнал тревоги, до жути напоминающий писк кардиомонитора при остановке сердца.

Шум закрывающегося шлюза доносится словно бы издалека. Перед снятием шлема необходимо дождаться наддува в камеру, вот только я не могу… не могу дышать.

Обессилевшей рукой нащупываю замок шлема.

Мое внимание привлекает приглушенный стук, как будто молотят кулаком по массивной стенке.

— Нет!

Кейн.

Кричит мне. Колотит по заслонке шлюза изнутри ЛИНА.

Мне нужно поднять голову и увидеть его. В последний раз, чтобы…

## 34

— Не шевелись. Просто расслабься.

Я парю, не осознавая, что нахожусь в сознании, пока не слышу этих слов.

И вот теперь я ощущаю стук в висках, боль по всему телу и беспощадную в своей твердости поверхность под спиной.

Легкие отчаянно требуют наполнения, и я втягиваю воздух — только чтобы весь его растерять в приступе кашля, от которого череп готов взорваться.

Поворачиваю голову набок и смутно ощущаю, что под ней у меня что-то помягче пола.

— Клэр, — произносит Кейн и осторожно гладит меня по волосам. — Ты слышишь меня?

С усилием открываю глаза. Из-за слепящей яркости мне приходится сразу же закрыть их, но я успеваю узнать тамбур шлюза ЛИНА.

У меня получилось. Точнее, у Кейна получилось.

— Не торопись, — говорит он.

Вот только торопиться как раз и нужно. У нас просто нет времени.

Я снова продираю глаза, позволяя им увлажниться, пока не привыкнут к яркому свету. Который ярким оказывается лишь по сравнению с предсмертным мраком.

Наконец, мне удается поднять взгляд.

Кейн сидит, прислонившись к стене. Все такой же истощенный и грязный, каким я его и помню. Вот только в глазах у него появилась искра рассудка и осмысленности, напрочь отсутствовавшая прежде.

Позади мужчины створка распахнута в коридор. Моя голова лежит у него на коленях, шлем валяется на боку.

— Что, черт возьми, произошло? — бормочет он. Даже не знаю, обращаясь ко мне или к самому себе. — Прости, что так долго возился, чтобы вызволить тебя. Я не понимал, что тебе требуется помощь. И даже не был уверен, что это ты болтаешься на тросе. Все пытался… разобраться. Я как будто только проснулся. Вроде бы нахожусь на ЛИНА, но в памяти совсем другое…

Голос у него озадаченный, потерянный.

Мне хочется спросить Кейна, что же в его памяти, вот только ему больше пойдет на пользу, если он сможет избавиться хотя бы от части своих воспоминаний.

— Когда я увидел, как ты карабкаешься по тросу, мне стало понятно, что ты стремишься попасть на ЛИНА, и я тогда включил лебедку, но…

Я отталкиваюсь от пола рукой и усаживаюсь. В голове стучит так, что хочется умереть. Но, по крайней мере, я хотя бы способна держаться прямо.

— Эй-эй, потише! — предостерегающе вскрикивает Кейн. — В твоем состоянии…

Мотаю головой, и тут же раскаиваюсь в этом из-за накатившей дурноты.

— «Аврора» вот-вот взорвется. Заложены заряды. С таймером.

У него округляются глаза.

— Маршевый двигатель ЛИНА в рабочем режиме, но управления нет. — Мужчина задумывается. — А у нас… Нет, мы его разобрали. Это я помню. — Он начинает восстанавливать цепь событий.

Мне ненавистна мысль, что у него вот-вот оживут в памяти моменты, о которых я только и мечтаю, чтобы они никогда не происходили. Впрочем, для этого ему просто-напросто может не хватить времени.

— Это я знаю. А маневровые двигатели у нас действуют? — Насколько мне известно, с ними-то все должно быть в порядке.

Кейн хмурится.

— Да.

— Я понимаю, что далеко мы на них не уйдем, но…

Сомнение на его лице сменяется решительностью.

— Днище ЛИНА прочнее всего остального корпуса. Если удастся развернуться низом к «Авроре», будет дополнительная защита от взрыва.

Я киваю, и Кейн вскакивает и устремляется на мостик.

Медленно следую за ним. На камбузе, однако, ненадолго задерживаюсь, чтобы окинуть взглядом нашу скорбную коллекцию артефактов с лайнера. Две скульптуры Траторелли, «Скорость» и «Грация», и аварийный буй, вытащенный из космоса по настоянию Ниса, которого поддержали и остальные.

Все было напрасно. Абсолютно все. Пускай Макс и погиб, а прибор совсем скоро сгорит, это нисколько не помешает «Веруксу» вести бизнес — или продолжать вести — в точности так же, как они делали это на протяжении многих лет — пережевывая и выплевывая человеческие жизни.

Кейн уже пристегнулся в пилотском кресле. Весьма вероятно, что эти ремни безопасности используются впервые, поскольку сам-то Воллер предпочитал, чтобы они болтались над полом. Я вспоминаю, как он разворачивался в этом самом кресле и отпускал какое-нибудь замечание на грани оскорбительного, при этом ухмыляясь, подзадоривая нас огрызнуться в ответ, и сердце мое обливается кровью.

В подобном настроении я едва ли не ожидаю голоса Ниса по внутренней связи, с лекцией, например, о воспламеняемости лака на панелях из настоящего дерева на Платиновом уровне «Авроры». Кресло Лурдес тоже ощущается мучительно пустым. Ее наушники так и лежат на пульте связи, где она их и оставила. Как будто всего лишь отлучилась заварить чай и в любую секунду может вернуться. О боже, как бы мне хотелось, чтобы именно так и было…

Я пристегиваюсь на своем обычном месте, и мы с Кейном наблюдаем, как маневровые двигатели корректируют наше положение и медленно, но неуклонно уносят нас прочь от лайнера. Каждый метр — давшийся дорогой ценой шаг к спасению.

Увы, камеры показывают, что мы все еще близко, слишком близко.

— Как ты думаешь… — начинает Кейн, однако закончить уже не успевает.

На экранах «Аврора» на мгновение озаряется изнутри ярким светом, словно бы там восстановили подачу электричества и пассажиры снова танцуют, болтают, пьют шампанское — живут.

Но лишь на мгновение. Уже в следующее свет выплескивается наружу, и лайнер раскалывается на части и исчезает во вспышке взрыва, словно тень в показавшемся из-за облаков полуденном солнце.

Все происходит беззвучно, но в конце концов до нас докатывается взрывная волна, и следует чудовищный удар.

Меня бросает в сторону, и весом собственного тела мне пригвождает руку к упрочненному подлокотнику кресла.

Я чувствую, как ломается кость, и кричу, приготовившись к последним секундам воздуха и жизни, перед тем как ЛИНА расплющится подобно яйцу.

Вместо этого, однако, мы начинаем бесконечно вращаться. Завывает сирена, мостик наполняется дымом.

Но мы живы. Пока.

— Клэр! — кричит Кейн.

— Я в порядке, — выдавливаю я.

Сквозь клубы дыма я различаю лишь смутный силуэт, двигающийся над приборной панелью.

Вращение постепенно замедляется. По-видимому, Кейн пытается остановить его с помощью маневровых двигателей.

А затем снова включается генератор гравитации, и под аккомпанемент стука падений различных предметов мир ЛИНА возвращается к привычному устроению.

— Клэр! — Кейн возится с ремнями и, высвободившись, опускается на колени рядом с моим креслом.

И ахает при виде моей руки. Самой мне страшно на нее смотреть, но, очевидно, дела и вправду плохи, если такую реакцию у него вызывает один лишь взгляд на нее.

Здоровой рукой я прижимаю сломанную к животу, и от одного лишь этого движения меня прошибает холодный пот.

— Я в порядке, — повторяю я и немедленно разоблачаю собственную ложь, перегибаясь через подлокотник и заливая рвотой весь мостик.

* * *

— Управления нет. Связи тоже. Припасы и средства жизнеобеспечения на исходе. Наверно, стоило просто остаться на «Авроре». Быстрая смерть.

Говорю я главным образом для того, чтобы отвлечься от процедуры наложения шины. Кейн помог мне выбраться из кресла и отвел на камбуз, где уложил, насколько это было возможно, на сиденья и сделал какой-то укол. Уж не знаю, что это было за средство, но его определенно недостаточно.

Он действует очень осторожно, но все равно я стискиваю от боли зубы.

По крайней мере, дым рассеялся, а потрепанный корпус вроде как держит. Скульптуры Траторелли катаклизм не перенесли и теперь лежат мраморными глыбами на полу, а аварийный буй всего лишь завалился на бок. При любых других обстоятельствах оценка полученного ущерба являлась бы задачей номер один, при нынешних же я весьма сомневаюсь в ее необходимости.

— Нет, — отзывается Кейн, сосредоточенно забинтовывая мне руку фиксирующей повязкой. — Здесь у нас, по крайней мере, есть шанс. — Он поднимает взгляд на меня. — Ты все сделала правильно.

Его слова словно пробивают во мне дыру, отметая какие бы то ни было оставшиеся у меня оправдания.

— Прости, — всхлипываю я. — Прости, что втянула всех нас в это. Прости, что сбежала. Я даже не знаю почему. Почему я не взяла тебя и Ниса к себе в спасательную капсулу? Или можно было каждому в отдельной капсуле… Я просто не понимаю. — В отчаянии качаю головой. — Не помню.

Описывающий круги по моей руке бинт замедляется и в конце концов останавливается полностью.

— Никого ты не втягивала. Мы же все согласились, разве не помнишь? — Сам он явно помнит. По крайней мере, эту часть.

— С возражениями, — уточняю я.

— С каких это пор пять человек могут сойтись на чем-либо без возражений? — пожимает плечами Кейн.

— Все равно ответственность лежит на мне. Я не должна была…

— Клэр, не хочу показаться грубым, но ты не настолько хороший капитан. — Уголки его рта вздрагивают в усталой улыбке. — Если бы мы не считали, что цель стоит риска, то и не вписались бы. И точка. У каждого из нас имелись собственные причины.

— Но я сбежала.

— Сбежала? Что-то я не… Все как будто в тумане… — Мужчина смолкает, скривившись словно от боли. Не знаю, кого он вспоминает. Лурдес, Воллера или Ниса. Но точно кого-то из тех, кого мы потеряли. — Но это было на самом деле?

Я киваю и, прочистив горло, произношу:

— Да, на самом деле.

Кейн молчит.

— Чуть более двух месяцев назад спасательный корабль обнаружил меня в эвакуационной капсуле «Авроры». Последнее мое воспоминание — как я просыпаюсь на мостике рядом с… Лурдес… — Я не в силах выговорить «труп». — А вот своего бегства совершенно не помню. — От собственного признания меня переполняет стыдом. — У меня был перелом черепа, но его вылечили. И память, вообще-то, должна была вернуться, но я так ничего и не вспомнила. Все последние события просто… стерлись.

Мужчина снова принимается бинтовать мне руку.

— И ты решила, будто бросила нас умирать. Что сбежала, спасая свою жизнь. И якобы поэтому твое сознание заблокировало память.

В одном глазу у меня наворачивается слеза, и я отворачиваюсь, чтобы Кейн не увидел.

— Да.

Он задумчиво мычит, затем спрашивает:

— А тебе не приходило в голову, что ты сбежала, чтобы спасти нас? Отправилась за помощью?

Я порываюсь подняться, однако мужчина кладет мне на грудь ладонь и мягко укладывает обратно.

— Почему же тогда я не взяла тебя и Ниса? — возражаю я. — Мы запросто поместились бы в капсуле все.

Кейн все молчит и молчит, и меня охватывает чувство мрачного удовлетворения. Наконец-то он понимает, кто я такая.

— Я не помню всего, — признается он наконец.

Теплившаяся во мне все это время частичка надежды обращается в пепел.

— Но я знаю, что к тому моменту уже трудно было сказать, что опаснее, — продолжает Кейн. — Лайнер с провизией, кислородом, водой и действующими двигателями — или же спасательная капсула с ограниченными возможностями и запасами, более двадцати лет проболтавшаяся в космосе без всякого обслуживания.

Я немедленно улавливаю логику в его предположении. И едва ли не слышу наше обсуждение. Как мне представляется, лично я рискнула бы и отправилась за помощью. Ведь я не обладаю техническими или компьютерными навыками для поддержания функционирования (хотя бы основного) «Авроры» до прибытия помощи, так что для меня уместнее было бы настаивать именно на вылазке.

Только все это лишь допущение. Наверняка-то Кейн не знает.

Я открываю было рот для возражений, однако он опережает меня:

— Да, мне неизвестно, что произошло. Но я знаю тебя. И как бы ты ни сторонилась нас, как бы ни старалась держать дистанцию, ты бы ни за что на свете нас не бросила. Ты боялась вреда от людей, но ты не трус.

Он заканчивает бинтовать и заклеивает скотчем свободный конец перевязки.

— На..

Кейн откидывается назад и поднимает на меня взгляд.

— Пускай ты не доверяешь себе, но мне-то ты можешь доверять? — Он твердо смотрит мне в глаза.

Я застываю, однако мужчина и не думает отступать, так и продолжает пристально глядеть на меня, дожидаясь ответа.

— Да, — выдавливаю я хрипло.

— Вот и прекрасно. Тогда, быть может, ты направишь свою энергию на разработку способа, как нам выбраться из этой передряги? А заодно и расскажешь то, чего я не помню. — Он протягивает мне руку, чтобы помочь усесться.

Я принимаю ее и ощущаю в его пожатии тепло и отзывчивость — такой контраст по сравнению с тем, что чувствовалось еще несколько часов назад, что мне даже и не хочется отпускать его ладонь.

Я и не отпускаю.

Кейн смотрит на наши сомкнутые руки, но ничего не говорит. Только на губах появляется слабая улыбка.

— Я, конечно же, расскажу тебе, что помню, — говорю я, пытаясь не обращать внимания на сущий пожар на своем лице. — Вот только никаких грандиозных планов спасения у меня нет.

— Ты что-нибудь придумаешь, — уверенно отзывается мужчина.

Я закатываю глаза.

— Боюсь, это выше моих сил. Мы не можем восстановить двигатель без запчастей, которые в данный момент рассеяны миллионом обломков где-то там, — неопределенно машу рукой в направлении останков «Авроры». — Наше месторасположение никому не известно. «Верукс» считает нас мертвыми — что, впрочем, и к лучшему. Даже если в один прекрасный момент кто-нибудь и явится исследовать взрыв, мы не располагаем средствами связи для призыва о помощи. И у нас ничего нет для…

И тут я осекаюсь, остановив взгляд на опрокинутом аварийном буе.

Тот самый, который мы подобрали по настоянию Воллера и который по его наущению отключила Лурдес, чтобы по сигналу нельзя было засечь координаты «Авроры». Тот самый, которым Нис захотел разжиться в качестве сувенира. И который все еще пребывает в безупречном состоянии и лежит себе в окружении кусков мрамора прямо на камбузе.

Глубоко вздыхаю и неохотно признаю:

— Ладно. Есть у меня одна идея.

## Эпилог

Два года спустя, космопарк «Эпикуреец», Нью-Смирна-Бич, штат Флорида


— Ах, ничто не сравнится с запахом нового «старого корабля», — провозглашает Кейн и, морща нос, с гулким топотом поднимается по металлическому трапу.

Я встречаю его наверху хмурым взглядом и таким же провожаю, когда он проходит мимо меня внутрь.

— Между прочим, модель Т-176 — классика! — кричу я ему вслед. По крайней мере, именно так уверял торговец. — И он не стал бы хуже, окажись еще даже чуть старее! — Строго говоря, мой «новый» корабль — много старее. Он существует в нашем бренном мире на пятнадцать лет больше меня. Не то чтобы старик, но гораздо ближе к сему почтенному возрасту, нежели нам хотелось бы это признать. — Ведь его и строили, чтобы хватило надолго.

Массивный и надежный корпус. Огромный грузовой отсек. Даже несколько чрезмерные по объему помещения экипажа из той эпохи, когда полеты были дольше и медленнее. Заправка до отдаленных районов обойдется в целое состояние, но ничего такого я и не планирую. Хватит с меня.

Вдобавок «Шарлотта» — это частично переоборудованный продукт «Сити-Футуры» — из их серийных транспортников, — которому нынче я доверяю гораздо больше. Но все равно первым делом убедилась, что фирменное устройство для дистанционного отключения двигателя демонтировано.

Не стану спорить, царапины и вмятины на корпусе имеются. Я протягиваю руку и провожу пальцем по довольно длинной отметине на боку фюзеляжа. Похоже, некогда в прошлом пилот-новичок перепутал левый борт с правым, что весьма плачевно сказалось на оказавшемся поблизости некоем стационарном объекте.

Но все это несущественно. Сам корабль крепкий. Надежный. Да, порой на нем улавливается запах перегретого металла и горелой пыли, но со временем он выветрится. Наверное. А даже если и нет, ничего страшного. Этот запах напоминает мне о доме. Которым «Шарлотта» теперь для меня и является. Я живу на ней последние шесть месяцев, подготавливая ее к новой жизни. Как и себя.

Корабль, названный в честь моей матери, занимает ключевое место в моем плане. И он является почти единственной крупной покупкой, что я совершила на свою долю с вознаграждения за находку, которое «Веруксу» все-таки пришлось выплатить, когда мы с Кейном вернулись. Когда они еще надеялись откупиться от негативных отзывов в прессе и выставить наше спасение чудом — хотя для них-то таковое оказалось несчастным случаем.

Утильщики, поймавшие сигнал с нашего аварийного буя, с превеликой радостью взяли нас к себе на борт и позволили опубликовать нашу историю на Форуме и новостных каналах. За плату, разумеется. Мы отдали им единственное, что у нас оставалось, — ЛИНА. Юридически корабль не являлся нашей собственностью, чтобы раздаривать его, однако в той ситуации утильщики привередничать не стали, а мы уж тем более.

По большому счету мы так и придерживались изначального плана, лишь с некоторыми отклонениями. Доказательство у нас имелось. Обломки скульптур Траторелли сошли за свидетельство почти столь же убедительно, как могли бы и целые статуи. А уничтоживший «Аврору» взрыв еще и вырубил порядочную часть комсети, что послужило лишним подтверждением нашей истории. Не говоря уж о том, что «Верукс» за годы своей деятельности нажил уйму врагов, готовых поверить в самое худшее о нем. По сути, план всего лишь не сработал в точности так, как мы предполагали в самый день его разработки. И его плоды пожали не все из нас.

В моем случае плодами явились собственный транспортник и собственная транспортная компания. «ЛИНА Шиппинг Ко». ЛШК. Естественно, это и близко не возмещает того, что мы потеряли. Кого мы потеряли. Но я стараюсь выжать из этой компенсации все возможное.

Это мое будущее — созданное мною, а не алчностью «Верукса» или какой другой компании. Пускай на данный момент оно и составляет лишь один корабль да меня саму.

Впрочем, данное обстоятельство я надеюсь изменить.

Я наблюдаю, как Кейн ощупывает люк — вероятно, по старой привычке проверяя надежность уплотнителя, — и сердце у меня так и замирает от невообразимой смеси трепетного предвкушения и разящего ужаса.

«Еще не поздно, Ковалик, — закрадывается мне в голову мысль. — Покажи все ему тут, да и дело с концом. Ты не обязана этого делать».

Вот только я хочу это сделать. Кажется. Просто не знаю, что победит — желание или страх. Шанс на успех противостоит истовому облегчению от отказа идти на риск вообще.

Но прямо сейчас я следую за мужчиной внутрь.

— Огромное количество имеющихся на рынке запчастей подразумевает удешевление ремонта. Твои собственные слова, — напоминаю я, вытирая взмокшие ладони о брючины старенького комбинезона. Какая-либо другая одежда по-прежнему ощущается для меня неестественной, даже после долгих месяцев куда более изящных нарядов для слушаний в Конгрессе и допросов на следствии и в суде.

Кейн оставляет возню с люком. Теперь-то вид у него гораздо здоровее. Кожа не пугает серым оттенком, исчезли и черные круги под глазами от стресса и недосыпа. На полное восстановление у него ушло несколько месяцев, но даже по прошествии всего этого времени его порой донимают головные боли.

— Да, мои, — с готовностью соглашается мужчина. — Но для поддержания корабля в рабочем состоянии потребуется постоянный контроль. Это я тебе тоже говорил. — Он не сводит с меня взгляда, и его ясные голубые глаза видят меня насквозь. Мой затаенный страх для него отнюдь не тайна.

Внезапно мы оказываемся слишком близко друг к другу.

— Идем. — Я разворачиваюсь, при этом слегка задевая плечом его грудь.

По телу пробегает дрожь, щеки вспыхивают жаром.

Делаю глубокий вздох и подавляю разнузданные эмоции, после чего следую на мостик, вверх по небольшой лесенке и налево по узкому коридору. Потолки на «Шарлотте» высокие, так что Кейну хотя бы не приходится пригибаться.

Краешком глаза замечаю фигуру Дерика, праздно бредущего по коридору в противоположную сторону. Он чуть ли не с нежностью ведет рукой по стене. Дерик мертв, насколько я могу судить, по меньшей мере лет двадцать. В документации на «Шарлотту» его имя мне пока не встречалось, но, кем бы он ни был, корабль он явно любил, и здесь ему определенно по душе. И в своем довольстве Дерик совершенно меня игнорирует. Пока, во всяком случае.

Я все высматривала маму, но она, кажется, и вправду появляется, лишь когда я в беде. Так что ее отсутствие, пожалуй, самый лучший знак. Но думаю, ей понравился бы и корабль, и его название.

Узкий коридор упирается во взрывостойкую дверь — еще одна мера безопасности, ввиду неизменной в транспортном бизнесе угрозы нападения пиратов. Дверь в данный момент открыта, и нашим взорам предстает мостик, по сравнению с ЛИНА едва ли не зал. Здесь даже имеется сиденье для механика, если таковое ему — или ей, или кому угодно! — вдруг потребуется. Вне зависимости от дальнейших событий, экипаж нанимать мне все равно ведь придется.

— Все кресла заменены, — обвожу я рукой помещение. — Модели старые, да, зато модифицированные. Так что больше никакой продавленной набивки и выпирающих пружин. — Тон несколько оправдывающийся, что вызывает у меня досаду.

Кейн лишь кивает.

— Пульт связи тоже полностью… — Я как раз указываю на консоль, когда на ней раздается сигнал о поступившем сообщении. А поскольку сейчас на корабле только я и живу, защита конфиденциальности мне ни к чему, вследствие чего сообщение немедленно высвечивается на главном экране.

Мужчина удивленно вскидывает брови:

— Подписка на Форум. На ветки по «Авроре»?

Пытаюсь сохранить непроницаемое выражение лица.

— В прошлом это оказалось полезным.

Кейн молчит, однако у него явно возникли вопросы, да и исходящая от него обеспокоенность едва ли не осязаема. Только все совсем не так. Я вовсе не одержима «Авророй».

— А ты видел этот гребаный памятник? — взрываюсь я, приходя в ярость от одного лишь воспоминания. — Всего-навсего пустая каменная глыба с вырезанными именами. — Вполне в духе всех прочих просёров «Верукса». Сварганили памятник для отмазки, и думают, что и так сойдет. Нет. Нет, черт побери!

Делу может помочь гражданский иск, который мы с семьями пассажиров «Авроры» возбуждаем против «Верукса». Если, конечно же, мы выиграем процесс до того, как корпорация обанкротится. Но я стараюсь не искушать судьбу.

— По крайней мере, Ниса будут помнить хотя бы так, — тихонько добавляю я.

Семья Ниса отказалась встречаться и разговаривать со мной — даже после того, как я перевела им его долю. Они так и не признали публично смерть своего сына.

— Их всех будут помнить.

— Что ты сделала? — спрашивает Кейн, не сводя с меня подозрительного взгляда.

— Проследила за тем, чтобы Воллера, Лурдес и Ниса официально признали на ветке как обнаруживших «Аврору», наравне с нами. — В последнее время пресса чересчур сосредоточилась на нас с Кейном, совершенно позабыв, что некогда наша команда состояла из пятерых.

— И? — продолжает допытываться мужчина.

Я вздыхаю.

— Допустим, заплатила Форуму, чтобы администрация переименовала на постоянной основе соответствующий раздел. Теперь он называется Архив и форум «Авроры» имени Диониса. — Это и есть моя другая крупная покупка.

— Несколько длинновато получилось, — с улыбкой замечает Кейн.

— Да, но зато его имя теперь на каждой странице, на самом верху, — указываю я.

Тут уж мужчина и вовсе смеется:

— Ему бы это понравилось.

— Вот-вот.

Воцаряется неловкое молчание, и я нервно тереблю нагретую теплом моего тела металлическую капсулу со свитком, что висит на тонкой цепочке у меня на шее. Вещица эта не принадлежала Лурдес, но в точности такая же. Мать девушки вручила мне ее на прощание, когда я приносила им долю дочери. Ни денег, ни слов, что нашлись у меня для них, оказалось недостаточно для выражения моего сожаления.

Тем не менее мать Лурдес настояла, чтобы я взяла капсулу, — по ее словам, этого хотела бы и сама Лурдес. Надеюсь, так оно и есть.

Понятия не имею, что говорится на свитке внутри. Предпочитаю не знать. Просто ношу возле сердца благословение Лурдес. Разумеется, это может быть и проклятием — за все, что я ей сделала, — но меня почему-то не оставляет уверенность, что это не так. И еще этот подарок для меня сродни руководству к дальнейшим действиям. Как и многое другое.

— …Кэп, давай же, — сказала бы мне сейчас Лурдес, будь она рядом. — Просто спроси у него…

Я качаю головой — и в осуждение собственного поведения, и в отрицание гипотетического предложения. Еще рано.

— Но тебе, наверно, хочется взглянуть на машинное отделение? — тараторю я, вновь устремляясь в коридор. — Кстати, я рассказывала, что наконец-то повстречалась с матерью Воллера? Когда передавала ей его долю. Она такая высокая, и такая ярко…

— Клэр, — перебивает меня Кейн.

— …рыжая.

Я останавливаюсь и разворачиваюсь к нему. Сердце в груди заходится, как пойманный в клетку зверек.

— Что ты водишь меня по кораблю, который я уже видел? — мягко спрашивает мужчина. — Я же осматривал его еще даже до того, как ты предложила за него цену.

— Я… — только и удается выдавить мне.

Кейн скрещивает руки на груди и присаживается на краешек пульта связи, терпеливо дожидаясь ответа. Он знает. Я знаю, что знает. Но хочет, чтобы я сама сказала. Чтобы сама спросила.

Какая-то моя часть — взбешенная, что Кейн загнал меня в угол, — желает просто развернуться и уйти. Уж я ему покажу! И все же большая часть испытывает облегчение. В деликатных вопросах мне все еще требуется подобная помощь, такой вот толчок в нужном направлении.

— Ты пытаешься нанять меня? — подсказывает он.

— Нет! Я же знаю, что тебя зовет «Зенит». — Я тоже получила предложение от этого крупнейшего конкурента «Верукса». Вот только это была бы все та же хрень, только под другим названием. Нет уж, спасибо.

— Хочешь меня соблазнить? — поддразнивает Кейн, хотя тут же краснеет от подобной выходки.

— Нет! — гневно рявкаю я.

Мужчина в знак капитуляции поднимает руки.

— Просто спросил.

Я закатываю глаза.

— Чего ты хочешь, Клэр?

Вот теперь вопрос задан напрямик, и мне уже не отвертеться.

— Хочу, чтобы ты стал моим партнером. В ЛШК. — Слетающие с языка слова мне самой кажутся дерзкими, громкими и непростительными. — Понятное дело, ты вовсе не обязан соглашаться.

Так же как и приобретать половинную долю. Основным собственником остаюсь я. — Потому что никто не отнимет у меня мой бизнес. — Отсюда до колоний рукой подать. Максимум две недели, так что ты не будешь разлучаться с Изабеллой надолго. И уж точно рекламы для раскрутки у нас более чем достаточно.

— Ты хочешь, чтобы я с тобой работал… — протягивает Кейн чуть ли не разочарованно.

Мгновенно выбитая из колеи, я механически приглаживаю волосы.

— Я не твой капитан. Я тебе вообще никто.

Он встревоженно выпрямляется, руки падают вдоль боков.

— Клэр, я вовсе не…

— Я просто хочу, чтобы ты был со мной. Чтобы мы были вместе. Как бы это ни выглядело. — Я воинственно вздергиваю подбородок, хотя лицо у меня так и пылает. — Если не хочешь работать на ЛШК, воля твоя. Но я…

— Да.

Я замираю с раскрытым ртом.

— Да?

— Да, — улыбается Кейн, и в уголках глаз у него собираются морщинки. — Хотя я вроде как ожидал подобного разговора еще два месяца назад, когда ты позвала меня осмотреть корабль, — добавляет он, подходя поближе.

— Ах, ну да… Тогда мог бы и сказать что-нибудь, — лепечу я.

— Нет, — спокойно отзывается он. — Не мог.

И он прав, как бы ни досадно это звучало. Заговорить об этом я должна была сама.

Кейн протягивает руку, и я пожимаю ее.

Даже спустя все это время мне доставляет облегчение ощущать его крепкое и уверенное рукопожатие, а не безвольную ладонь, лишь удерживаемую моей.

Меня по-прежнему преследуют кошмары об «Авроре». Обо всем произошедшем. Но тут уж ничего не поделаешь, остается только ждать, когда вылечит время. И еще заботиться о будущем, не забывая прошлое.

— И что теперь? — спрашивает Кейн.

— Вроде у меня на камбузе припрятана бутылочка шампанского. Так, на всякий случай. — Мне представлялось уместным именно в такой форме воздать должное Воллеру в новой версии экипажа. Алкоголь-то он точно оценил бы, если уж не сентиментальность. — Новая бутылка, — быстро уточняю я.

— Вперед, к богатству? — напоминает Кейн слова Воллера, но в его улыбке сквозит грусть.

— Вроде того. Разве что на этот раз нам хватит и поменьше, — отзываюсь я, крепко прижимаясь к нему.

— Меня вполне устраивает, — кивает он и целует меня в висок.

## Благодарности

Эта книга, как и любая другая, — маленькое чудо. И я очень благодарна всем тем, кто помог мне его сотворить. Подобрать слова для испытываемой мной признательности очень трудно, но я все же попробую.

Девин Росс — спасибо, что была увлечена замыслом наравне со мной. Пожалуй, без твоей поддержки и ободрения я никогда бы и не закончила рукопись.

Сюзи Таунсенд, Дани Зегельбаум, Пуя Шахбазян, Кэтрин Кёртис и все-все-все в «Нью лиф литерари энд медиа» — вы всегда поддерживаете меня и печетесь о моих интересах. В современном мире подобное отношение уже редкость, и я безмерно благодарна, что мне выпала такая честь.

Мелисса Фрейн — спасибо, что разделяешь мою одержимость «Титаником». Но еще больше зато, что полюбила книгу и жаждала ее выхода в свет. Твои замечания по рукописи согревали мне душу, и я всегда помнила о них, когда меня охватывали сомнения.

Келли Лоунсам — мне невероятно повезло, что моим редактором были именно вы. Спасибо, что боролись за мою книгу и помогли сделать ее сильнее. И просто за то… что взялись за нее. Или меня. Впрочем, это, наверно, одно и то же!

Фриц Фой и все в «Найтфэйр энд Тор» — спасибо, что отважились работать со мной и моей книгой.

Линнея Синклер — за перечитывание множества версий моего романа, терпеливое выслушивание моих метаний с замыслом, а также консультации по космическим кораблям, фантастике и невесомости (любые замеченные ошибки целиком на моей совести). Мне не выразить всей своей признательности за знакомство с вами и вашими книгами много лет назад, как и за то, что вы взяли меня под свое крыло.

Мелисса Ландерс — за то, что позволили представить вам по электронной почте ужасно сырую версию книги и поделились впечатлениями об этом словесном винегрете, что роман и представлял собой на той стадии.

Сьюзан Барнс Ольденбург — за то, что вышла замуж. И еще за то, что приходишься мне сестрой и лучшей подругой. И непревзойденным консультантом по издательскому делу, сочинительству и жизненным кризисам. (Все выслушивает она, так что остальные избавлены от этой пытки.)

Мэтт Ольденбург — за то, что женился (см. выше). И за то, что смешишь меня. И за то, что предоставил мне крытую парковку зимой. Я так рада, что ты официально являешься частью нашей (официально чокнутой) семейки.

Марк Билли — за то, что задал правильный вопрос в правильное время!

Деви Пиллей — за терпеливое выслушивание моих попыток ответить на вышеуказанный вопрос и за то, что ты самая крутая, кого я знаю в реальной жизни (в моей нереальной это «Скала»).

Ребекка Томпсон — за название поп-хита принцессы Маргариты.

Манделанская средняя школа, и особенно отделение английского языка, и все мои коллеги по Медиацентру — спасибо вам за дом на работе и за то, что разделяли со мной восторг от этого издательского путешествия.

Районная библиотека Фокс-Лейка — за обучение меня «библиотекарству». И за неизменную поддержку моих книг и устремлений.

Эми Блэнд и Кимберли Дамиц — за все вечера в «У Джорджио». Скучаю по вам обеим и с нетерпением жду следующей встречи.

Родители, Стивен и Джуди Барнсы, — с двумя детьми, занятыми в издательском деле, вы сущие чемпионы по выслушиванию производственных драм и переживанию вместе с нами успехов и неудач. Вы всеми силами поддерживали меня, и мне никогда не выразить вам всей благодарности за это.

Грег Кламштайн — спасибо за терпение и поддержку на протяжении более двадцати лет. Спасибо, что время от времени вытаскиваешь меня из зоны комфорта — и позволяешь вернуться в нее, когда мне необходимо. И спасибо за всю твою изумительную готовку! (Р. S. Можешь приготовить сегодня ту штуку с цыпленком, рисом и морковью? Это мое самое любимое блюдо!)