Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке BooksCafe.Net

Все книги автора

Эта же книга в других форматах

Приятного чтения!

Камилла Лэкберг

«Проповедник»

Посвящается Микке

~ ~ ~

День начался многообещающе. Он проснулся рано, когда вся семья еще спала. Почти беззвучно оделся и незаметно прокрался наружу. Он был доволен тем, что удалось взять с собой шлем и деревянный меч, которым он радостно размахивал, пока бежал от дома до подножия Кунгсклюфтана.[1] Бежать было недалеко — метров сто. У скал он ненадолго остановился и с благоговением взглянул на двухметровую расщелину, рассекавшую надвое отвесный массив. Скалы по сторонам провала вытянулись башнями на десятки метров, вздымаясь к самому небу. И между башнями как раз в этот момент начал высвечиваться краешек поднимающегося солнечного диска.

Три огромные каменные глыбы, навечно застывшие в самой середине пропасти, выглядели на редкость красиво и живописно. Место обладало просто магической притягательной силой, особенно для малышни, а то, что оно считалось опасным и поэтому запретным, делало его еще более привлекательным.

Скалы получили свое название в конце XVIII века, когда Фьельбаку посетил король Оскар Второй. Но он этого пока не знал, а если бы даже и знал, вряд ли бы это его сейчас интересовало. Он медленно, крадучись, пробирался через кусты, держа свой деревянный меч на изготовку, чтобы атаковать или обороняться. Папа рассказывал ему, что одну из сцен фильма «Рони, дочь разбойника» снимали здесь, на Кунгсклюфтане. И когда он сам в первый раз смотрел этот фильм, у него внутри как-то особенно защекотало при виде предводителя разбойников Маттиса, скачущего возле Кунгсклюфтана. Иногда он сам представлял себя разбойником, играя здесь, но сегодня он был рыцарем, настоящим рыцарем Круглого Стола, как в большой красивой книге с яркими цветными картинками, которую ему подарила бабушка.

Пробираясь по крупным камням, которые покрывали всю землю, он ждал нападения большого огнедышащего дракона, готовый сразить чудовище, победить его мечом и мужеством. Солнце не проникало сюда, в самое сердце скал, где всегда было темно и холодно, — идеальное логовище для драконов. Но скоро из горла злобной твари брызнет кровь, и после беспощадной битвы не на жизнь, а на смерть дракон падет мертвым к ногам рыцаря.

Краем глаза он заметил кое-что интересное. Лоскут красной ткани виднелся из-за большого камня. Он заколебался, но любопытство победило. Может быть, там спрятаны сокровища? Он изловчился, запрыгнул на камень и заглянул на другую сторону. На какой-то момент показалось, что сейчас он скатится назад, но, качнувшись из стороны в сторону и широко раскинув руки, через несколько секунд он восстановил равновесие. Позже он бы, конечно, ни за что не признался, что струсил, но тогда, в тот самый момент, он перепугался так, как никогда еще раньше за всю свою долгую шестилетнюю жизнь. Какая-то тетя лежала и рассматривала его. Она лежала на спине и глядела прямо на него — пристально, немигающим взглядом. Инстинктивное чувство тут же подсказало ему — убегай, убегай прежде, чем она тебя поймает и начнет выговаривать за то, что ты играешь там, где играть совсем не положено. Может быть, она даже заставит его сказать, где он живет, а потом потащит домой, к папе и маме, которые непременно очень рассердятся и, конечно, спросят его, сколько еще раз надо повторять, чтобы он не ходил один, без взрослых, на Кунгсклюфтан.

Но странно — тетя даже не шевельнулась. На ней совсем не было одежды, и ему стало стыдно, что он стоит и смотрит на голую тетю. То красное, что виднелось за камнем, оказалось не куском материи, а сумкой, брошенной рядом, но никакой одежды поблизости он не заметил. Удивительно, что она лежит здесь голая. Ведь тут всегда тень и холодно.

А потом ему в голову пришла невозможная мысль, что эта тетя мертвая, — никакого другого объяснения, почему она лежит так тихо, он не находил. И опять инстинкт подсказал ему бежать. Он спрыгнул с камня и медленно, пятясь, стал возвращаться к краю расщелины. Лишь отойдя от мертвой тети на несколько метров, он повернулся и изо всех сил бросился бежать к дому. Ему уже было все равно, будут его ругать или нет.

Пропитавшиеся потом простыни прилипали к телу. Пытаясь заснуть, Эрика крутилась в кровати, переворачиваясь с боку на бок, но никак не могла найти удобное положение. Очень светлая летняя ночь затрудняла эту и без того нелегкую задачу. И Эрика в тысячный раз напомнила себе не забыть купить и повесить на окно плотные шторы или, точнее говоря, сподвигнуть на это Патрика.

Его безмятежное посапывание бесило ее до сумасшествия. Как только ему не совестно лежать тут и храпеть, в то время как она ночь за ночью мается не смыкая глаз. Это ведь, между прочим, и его ребенок. Ну разве не может он хоть чуть-чуть не поспать тоже, хотя бы из солидарности. Эрика легонько потрясла Патрика, надеясь, что он проснется, — ничего подобного, даже не пошевелился. Она тряхнула его посильнее, в ответ Патрик лишь что-то пробурчал, натянул на голову одеяло и повернулся к ней спиной.

Вздыхая, она перевалилась на спину и скрестила руки на груди. Живот не просто округлился, он торчал вверх, как глобус. Эрика попробовала вообразить в нем младенца — как он там внутри плавает в темноте в этой жидкости. Она по-прежнему не могла до конца поверить в происходящее, все это казалось ей не вполне реальным. Даже будучи на восьмом месяце, она все еще не полностью осознавала, что их уже двое. Ну конечно, все происходит как-то слишком быстро. Ее чувства колебались между нетерпеливым ожиданием и страхом, и было трудно не думать о том, что скоро все разрешится. Но, честно говоря, ее сейчас больше занимала другая, более актуальная проблема — то, что она больше не может спать на животе. Эрика посмотрела на светящийся циферблат будильника: 4 часа 42 минуты. Может, попробовать зажечь свет и просто полежать и почитать?

Тремя с половиной часами и одним паршивым детективом спустя, когда Эрика уже приготовилась выбираться из кровати, затрезвонил телефон. Она привычным жестом протянула трубку Патрику.

— Алло, это Патрик, — ответил он хриплым голосом, еще не проснувшись. — Да, конечно, вот дерьмо. Да, я могу туда подъехать. Да, в пределах пятнадцати минут. Там тогда и увидимся.

Он повернулся к Эрике.

— У нас тревога, срочный вызов. Я должен бежать.

— Но ты ведь в отпуске. Неужели больше некому этим заняться?

Эрика сама услышала, что ее вопрос прозвучал довольно сварливо, но очередная бессонная ночь мало способствовала хорошему настроению.

— Речь идет об убийстве. Мелльберг хочет, чтобы я там был. Он сам сейчас тоже подъедет.

— Убийство? А где?

— Здесь, во Фьельбаке. Один парнишка нашел утром мертвую женщину на Кунгсклюфтане.

Патрик проворно оделся. В середине июля, в жару, ему не потребовалось на это много времени. Прежде чем ринуться за дверь, он подошел к кровати и поцеловал живот Эрики примерно в том районе, где, как она смутно припоминала, у нее когда-то был пупок.

— Пока, малыш. Пожалуйста, веди себя хорошо с мамой, а я скоро вернусь.

Он чмокнул ее в щеку и заторопился прочь. Эрика, вздыхая, слезла с кровати и оделась. Вся ее нынешняя одежда была просторной, как палатка, и ей сейчас особенно не приходилось выбирать, что носить. Чтобы лучше разобраться в теме материнства, она прочитала кучу книг для будущих мам и пришла к выводу, что, по ее разумению, всех тех, кто пишет о радостях беременности, надо взять за шкирку, вытащить на площадь и публично выпороть. Бессонница, боли в ногах, разрывы, геморрой, потливость, по большей части сильные гормональные нарушения — вот это уже больше похоже на правду жизни. Помимо прочего, Эрика полыхала так, будто у нее внутри черти швыряли уголь в топку. Недовольно бормоча себе под нос, она медленно спустилась по лестнице, желая поскорее выпить первую за день чашку кофе, в надежде, что он поможет ей взбодриться и туман перед глазами будет не такой густой.

К тому времени, когда Патрик прибыл на место, там вовсю развернулась бурная деятельность. Подножие Кунгсклюфтан было ограждено туго натянутой желтой лентой, и он насчитал три полицейские машины, плюс еще одна — «скорой помощи». Криминалисты из Уддеваллы уже вплотную занимались своей работой. Патрик очень хорошо знал, что ни в коем случае нельзя мешать криминалистам и лезть прямо на место преступления. Такие вещи — типичная ошибка начинающего полицейского, и эту ошибку, естественно, не преминул сделать его шеф комиссар Мелльберг, расхаживающий сейчас среди экспертов. Они с отчаянием глядели на его ботинки и одежду, которые в этот момент подбавляли тысячи частичек и волокон ткани к месту преступления и усложняли их деликатную работу. Патрик остановился перед желтой полицейской линией, не пересекая ее, и помахал оттуда Мелльбергу. Комиссар, к явному облегчению криминалистов, оставил их наконец в покое и перешагнул через ограждение.

— Привет, Хедстрём.

Тон был доброжелательным, почти сердечным, что заставило Патрика удивиться и насторожиться. На какой-то момент ему даже показалось, что Мелльберг собирается обнять его, но, слава богу, только показалось. Шеф совершенно преобразился. А ведь еще неделя не прошла с начала отпуска Патрика. Но этот Мелльберг казался совсем другим и ничуть не походил на того хмыря, что неделю назад бурчал из-за стола с кислой миной, что отпуск не ко времени и неплохо бы его отложить.

Мелльберг истово потряс руку Патрика и хлопнул его по спине.

— Ну и как там дома дела? Как курочка на сносях, скоро разродится?

— Говорят, что не раньше чем через полтора месяца.

Патрик по-прежнему не мог понять причину такого внимания к своей персоне со стороны Мелльберга и, вообще, чему шеф так радуется, но унял любопытство и вместо этого предпочел сконцентрироваться на задаче, ради которой его, собственно, сюда и вызвали.

— Ну и что вы здесь обнаружили?

Мелльберг с заметным усилием согнал с лица лучезарную улыбку и махнул рукой в направлении затененного пространства между скалами.

— Мелкий пацанчик шести лет драпанул рано утром из дома, пока родители спали: собирался он, ясное дело, в рыцаря среди камней поиграть, но вместо этого доигрался до мертвой женщины. Так что он ее и нашел. Родители позвонили нам. Вызов поступил в шесть пятнадцать.

— А когда криминалисты начали осматривать место преступления?

— Они приехали где-то с час назад. Сначала появилась «скорая», но врачи сразу определили, что медицина тут бессильна и помощь ей уже ни к чему. Так что после этого эксперты могли начать работу. Знаешь, что я тебе скажу: такой капризный народ… Я хотел только глянуть, что и как, а они, представляешь, прямо грубить стали. Ну да, понятно, если целыми днями ползаешь на коленках и разную ерунду пинцетом собираешь, то может и крыша поехать.

Вот теперь Патрик вновь узнавал своего шефа. Такой Мелльберг был намного больше похож на себя. Патрик из собственного опыта знал, что бесполезно возражать, поправлять или пытаться как-то повлиять на представления Мелльберга. Гораздо легче и проще впускать его слова в одно ухо и выпускать в другое.

— Что мы о ней знаем?

— На настоящий момент ничего. На вид приблизительно лет двадцать пять. Единственная шмотка при ней, которая хоть что-то, может быть, и подскажет, это сумка, а так она совсем голая, как селедка. Что еще сказать? Очень приличные сиськи.

Патрик прикрыл глаза, мысленно повторяя про себя раз за разом, как мантру: «Недолго осталось ждать, он скоро выйдет на пенсию. Недолго осталось ждать, он скоро выйдет на пенсию…»

Мелльберг невозмутимо продолжал:

— На первый взгляд явных признаков, указывающих на причину смерти, не видно, но обошлись с ней довольно-таки зверски: синяки по всему телу и порезы — похоже, лезвием ножа. Да, вот еще что: она лежит на сером шерстяном одеяле. Патологоанатом здесь, он ее осмотрел, так что, наверное, предварительное заключение мы сможем получить довольно скоро.

— А у нас не было никаких заявлений о пропаже кого-нибудь ее возраста?

— Нет, ничего похожего, по крайней мере, в последнее время — ни у нас, ни поблизости. Ну, вообще-то вроде заявляли недавно о пропаже одного малого, но оказалось, что ему осточертело торчать в доме на колесах возле своей бабы. Он слинял и закрутил с одной птичкой, которую подцепил в «Галере».

Патрик увидел, что группа вокруг тела приготовилась осторожно поднять и положить его в специальный мешок для перевозки трупов. На руки и ноги жертвы, согласно правилам, были надеты пластиковые пакеты, для того чтобы сохранить возможные следы и улики. Криминалисты из Уддеваллы слаженно, с привычной ловкостью опустили тело женщины в мешок. Потом они взялись за одеяло, на котором ее нашли, и тоже упаковали в пластик, чтобы позже тщательно изучить.

Изумленное выражение на лицах экспертов и то, как они внезапно замерли, подсказали Патрику, что они наткнулись на что-то неожиданное.

— В чем дело?

— Ты, наверное, не поверишь, но они обнаружили там два черепа и человеческие кости. Насколько я могу судить по количеству, их хватает примерно на два скелета.

~ ~ ~

Лето 1979 года

Ее велосипед здорово мотало из стороны в сторону, когда она ехала, возвращаясь домой ночью на Иванов день. Празднование оказалось намного более бурным, чем она предполагала. Но это не играло никакой роли. Она ведь, в конце концов, взрослая и может делать, что хочет. А больше всего она хотела хоть на время оторваться от ребенка. От ребенка — с его постоянными криками, требованиями внимания и ласки, которых она не могла ему дать. Она сама виновата в том, что по-прежнему вынуждена жить у матери, а эта ведьма едва позволяла ступить за порог, хотя ей уже исполнилось двадцать. Она просто чудом смогла удрать из дома, чтобы повеселиться и отпраздновать Иванов день.

Если бы не этот ребенок, она могла бы жить для себя, как сама захочет, и зарабатывать собственные деньги. Она могла бы уходить из дома, когда вздумается, и возвращаться в любое время, когда заблагорассудится, и никто не совал бы нос в ее дела. Но с ребенком ничего не выйдет. Ей вообще хотелось избавиться от ребенка: где-нибудь оставить или куда-нибудь отправить, но старая карга не позволит. Так что теперь приходилось расплачиваться за свою ошибку. Если бы даже ей и хотелось ребенка, то разве смогла бы она сама о нем позаботиться?

Ведьма на стенку полезет, когда она заявится домой под утро. А от нее еще и выпивкой несет, так что запах перегара наверняка останется и завтра. Но что сделано, то сделано. Она так не веселилась со времени рождения ребенка.

Она миновала перекресток возле заправочной станции и проехала еще немного вперед, потом свернула налево в направлении Брэкке. Ее повело, и она едва не заехала в канаву. Ей удалось выправить велосипед, и она поднажала на педали, чтобы набрать скорость перед подъемом на первый крутой холм. Она ехала быстро, ее волосы развевались по ветру. Светлая летняя ночь казалась наполненной совершенным покоем. На секунду она закрыла глаза и подумала о такой же светлой ночи, когда тот немец наградил ее ребенком. Это была чудесная и запретная ночь, но она не стоила той цены, которую ей пришлось заплатить.

Она опять открыла глаза. Велосипед почему-то внезапно резко остановился, и последнее, что она запомнила, — асфальт, с необыкновенной быстротой летящий ей в лицо.

~ ~ ~

Вернувшись в полицейский участок Танумсхеде, Мелльберг, что для него было совсем нехарактерно, погрузился в глубокие раздумья. Патрик тоже был не особенно разговорчив. Он сидел напротив Мелльберга в комнате отдыха за обеденным столом и размышлял об утренних событиях. Жара не располагала к тому, чтобы пить кофе, но он чувствовал настоятельную потребность глотнуть чего-нибудь бодрящего, а спиртное едва ли можно считать подходящим напитком в такую жарищу. Оба оттягивали на себе рубашки и пытались ими обмахиваться, чтобы хоть чуть-чуть охладиться. Кондиционер сломался две недели назад, но им до сих пор не удалось найти кого-нибудь, чтобы его починить. С утра в первой половине дня было еще более или менее терпимо, но после обеда температура в участке зашкаливала.

— Что за хреновина происходит? — изрек задумчиво Мелльберг и поскреб в середине гнезда из волос, которое он обыкновенно сооружал у себя на голове, чтобы прикрывать лысину.

— Честно говоря, не имею ни малейшего понятия. Ничего себе икебана — женский труп, лежащий на двух скелетах. Если бы не полная определенность в том, что действительно произошло убийство, я бы в первую очередь подумал о розыгрыше. Допустим, ребята решили пошутить, раздобыли скелет в какой-нибудь лаборатории, скорее всего, свистнули, ну, что-нибудь вроде того. Но тут совсем другое дело. Женщина была убита. И кроме того, я слышал, как судебный медик сказал, что, возможно, кости пролежали там довольно долго, хотя, разумеется, очень многое зависит от условий: были ли останки закрыты, точнее засыпаны, или лежали открытые дождю и ветру. Эксперт говорил, что, по-видимому, он сможет хотя бы приблизительно определить, сколько им лет.

— Да, ясное дело. Как думаешь, когда мы сможем получить от него первый отчет? — спросил Мелльберг и озабоченно сморщил потный лоб.

— Надеюсь, предварительное заключение он нам отправит в течение дня, а потом ему понадобится, вероятно, еще дня два для более тщательного исследования. До этого надо начинать работать, чтобы сделать все, что можно, — прямо сейчас. А где все остальные?

Мелльберг вздохнул.

— Ёста взял отгул, у него какие-то чертовы соревнования по гольфу, в общем, фигня в этом роде. Эрнст и Мартин поехали патрулировать, а Анника улетела на Тенерифе. Она почему-то подумала, что нынешний июль окажется таким же дождливым, как в прошлом году, — во дуреха-то! Умудрилась уехать из Швеции, когда у нас здесь такая погода.

Патрик по-прежнему с большим удивлением смотрел на Мелльберга и задавался вопросом, чем вызвано столь необычное проявление симпатии и человеколюбия со стороны шефа. Происходило что-то странное — о чем, о чем, а уж об этом он мог судить с полной уверенностью. Но сейчас не имело смысла тратить время и забивать себе голову тонкостями Мелльберговой натуры, следовало подумать о более важных вещах.

— Конечно, ты на этой неделе в отпуске, но, может быть, все-таки подумаешь, сможешь выйти на работу и помочь с этим делом? Тут такая вещь: у Эрнста очень туго с фантазией, а у Мартина с опытом — зелен он, для того чтобы вести расследование. Так что, как ни крути, нам наверняка понадобится твоя помощь.

Предложение Мелльберга откровенно льстило самолюбию Патрика, и он практически без колебаний принял его, ответив согласием. Он догадывался, что дома получит за это хорошую взбучку, но все же утешал себя тем, что будет находиться поблизости и ему потребуется всего-то минут пятнадцать, чтобы доехать до дома, если Эрике срочно что-то понадобится. К тому же из-за жары у них в последнее время появилась не самая лучшая тенденция действовать друг другу на нервы. И он искренне надеялся, что, может, даже и к лучшему, если его не будет целый день дома.

— Для начала я бы хотел выяснить, не поступал ли запрос по поводу исчезновения женщины. И, как я думаю, нам придется вести довольно широкий поиск — скажем, от Стрёмстада и до Гётеборга. Я попрошу Мартина или Эрнста заняться этим сразу, как только они вернутся. Им это вполне по силам, так что пускай сразу приступают.

— Это хорошо, это очень хорошо. Правильное решение. Продолжай в том же духе.

Мелльберг встал из-за стола, с довольной миной похлопал Патрика по плечу и вышел из комнаты отдыха. Патрик прекрасно понимал, что и на этот раз ему, как обычно, придется сделать всю работу, а славу присвоит себе Мелльберг. Но, по разным причинам, этот бесспорный факт его больше не особенно раздражал.

Патрик вздохнул, взял со стола свою чашку, чашку шефа и поставил их в посудомоечную машину. Да, похоже, крем от загара ему сегодня не понадобится.

— Эй, вы, давайте поднимайтесь! Вы что, думаете, здесь какой-нибудь чертов пансионат для пенсионеров, поэтому можно разлеживаться и валять дурака целый день?

Голос прорезался сквозь плотную пелену крепкого сна и болезненно отдавался в голове. Йохан осторожно приоткрыл один глаз, но тут же снова его зажмурил, ослепленный сиянием солнечного летнего дня.

— Ну, какого еще…

Роберт, его брат, годом старше, крутанулся на кровати и накрыл голову подушкой. Ее тут же сдернули, и он приподнялся, недовольно ворча:

— Ну что, неужели человеку нельзя отоспаться утром хоть иногда?

— У вас каждый день иногда. Вы, бездельники, только и знаете, что дрыхнуть каждый божий день. Уже почти двенадцать. Если бы вас не носило неизвестно где каждую ночь — одному богу известно, чем вы там занимаетесь, — то, конечно, вы бы не храпели тут до обеда. А мне, между прочим, по дому хоть немного помогать надо. За жилье вы, дармоеды, не платите, за еду тоже. Два здоровых мужика. Так что я не считаю, что требую слишком многого — чтобы вы хоть иногда подсобили вашей бедной матери.

Сольвейг Хульт стояла, скрестив руки на своем непомерном животе. Она была болезненно разжиревшей и бледной настолько, что могло показаться, будто она никогда не выходит из дома. Сальные пряди давно не мытых волос темными сосульками обрамляли ее заплывшее лицо.

— Вам почти по тридцать лет стукнуло, а вы все сидите у матери на шее. Это что, настоящие мужчины, по-вашему? Поглядите на себя. И как вы только ухитряетесь, хотела бы я знать, гулять и пьянствовать каждый вечер? Вы оба не работаете и никогда на хозяйство ни копейки не дали. Да, был бы здесь сейчас ваш отец, вы бы у него по струнке ходили. А кстати, что слышно из службы трудоустройства? Вы туда еще две недели назад собирались.

Теперь настала очередь Йохана накрывать голову подушкой. Он попытался абстрагироваться от этой докуки и непрекращающихся нравоучений, которые пошли по кругу, как заезженная пластинка, но и его подушка улетела. И Йохану пришлось поднимать свою похмельную головушку, гудящую так, словно в ней маршировал и наяривал во всю мочь духовой оркестр.

— Завтрак я уже давно накрывала. Сами найдете еду в холодильнике, не баре.

Огромное тело Сольвейг заколыхалось и поплыло прочь из маленькой комнаты, которую братья по-прежнему делили на двоих. Дверь закрылась. Они не стали пытаться залечь поспать снова, а вместо этого достали пачку сигарет и оба закурили. На завтрак, на крайняк, можно было и наплевать, но курево — дело святое. Без утренней затяжки, которая сладко прокатывалась по горлу и возвращала их к жизни, они обойтись не могли.

— Здорово мы, однако, поживились вчера, что скажешь? — усмехнулся Роберт и выпустил дым колечками. — Я же тебе говорил, что у них будут классные шмотки. Богатые шишки из Стокгольма. Эти дерьмо покупать не станут, им только все самое лучшее подавай.

Йохан ничего не ответил. В отличие от старшего брата, которого каждый раз, когда они шли на дело, переполнял адреналин, его, напротив, по целым дням и до и после переполнял страх. Он чувствовал внутри не просто холодный, а леденящий комок, но всегда делал то, что говорил ему Роберт, и ни разу не помыслил поступить как-нибудь иначе.

Их вчерашнее дело стало самым крупным за последнее время и, естественно, принесло им большую добычу. Они не могли слишком часто обчищать жилье приезжих, иначе люди начинали опасаться держать в своих летних домах дорогие вещи. И тогда там можно было поживиться по большей части только ничего не стоящим старым барахлом, с которым они даже не знали, что делать. Или же им попадались купленные на аукционах древности, из-за которых они чувствовали себя полными идиотами, потому что столь ценная добыча ничего не стоила: эти вещи они просто не могли продать — хоть в задницу себе засовывай. Видит око, да зуб неймет. Но вчера им здорово повезло: они сперли новый телик, новый DVD-плеер, игровую приставку Nintendo и нашли еще в доме женские украшения. Роберт собирался все это поскорее продать по своим обычным каналам и получить хорошие денежки, но надолго их, как обычно, не хватит. Как пришли, так и ушли — краденые деньги жгли карман и заканчивались, как правило, в лучшем случае недели через две. Деньги улетали на игру; как любая дармовщина, легко тратились на гулянки, выпивку или что-нибудь шикарное. Йохан глянул на дорогие часы у себя на руке. Вот уж действительно повезло так повезло, что мамаша не очень разбиралась в ценах на такие вещи. Если бы она, к примеру, знала, сколько стоят его часы, то ее вопли вообще не прекращались бы ни на секунду.

Он все чаще ощущал себя белкой, надежно запертой в колесе; он бежал и бежал, а колесо вращалось, стоя на месте: круг, еще круг — и так год за годом. По сути, ничего не изменилось с тех самых пор, когда они с Робертом были подростками, и сейчас он не видел никакой возможности изменить свою жизнь. А то единственное, что придавало хоть какой-то смысл его существованию, он тщательно скрывал и держал в тайне даже от Роберта. Какой-то внутренний голос говорил Йохану, что если он откроется старшему брату, то ничего хорошего из этого не выйдет: Роберт только изгадит все своими циничными, грязными комментариями.

На секунду он позволил себе вспомнить, как нежно ее мягкие волосы касались его щетинистой физиономии и какой маленькой казалась ее ладонь в его руках.

— Слышь, ты, чего размечтался, хорош рассиживать, у нас еще дел куча.

Роберт поднялся с кровати и с дымящейся в углу рта сигаретой направился к двери. Как обычно, Йохан пошел следом за ним, ему и в голову не приходило поступить иначе.

В кухне на своем обычном месте сидела Сольвейг. С раннего детства и позже, еще при жизни папаши, Йохан всегда видел ее сидящей на стуле у окна. При этом пальцы Сольвейг беспрестанно шевелились, безостановочно двигаясь по столу. В своих детских воспоминаниях Йохан помнил мать красивой, но с годами она все сильнее и сильнее заплывала жиром, и теперь с трудом просматривались даже черты лица.

Казалось, Сольвейг сидит там, погрузившись в транс, а ее пальцы живут своей отдельной жизнью, необыкновенно нежно ласкают, поглаживают. Уже почти двадцать лет она все время возилась с этими проклятыми альбомами, сортируя, перекладывая, тасуя их содержимое снова и снова. Потом она покупала новый альбом, и все начиналось сначала — опять фотографии и вырезки из газет. Лучше, красивее. Йохан был достаточно умен для того, чтобы понимать, что Сольвейг пытается таким образом сохранить и удержать прежние, более счастливые времена и воспоминания. Но, несмотря на все усилия, ей все же иногда приходилось признаваться себе в том, что эти времена давным-давно миновали.

Фотографии и вырезки относились к той поре, когда Сольвейг еще была молода и красива. Звездным часом в ее жизни стал тот день, когда она вышла замуж за Йоханнеса Хульта, младшего сына Эфроима Хульта — знаменитого проповедника Шведской свободной церкви, владельца самого крупного и богатого имения в округе. Йоханнес был стильным и богатым, а Сольвейг, несмотря на свою очевидную бедность, — самой красивой девушкой, которая когда-либо рождалась в Бохусланде, так, по крайней мере, все говорили. А доказательства — вот они: достаточно посмотреть сохраненные Сольвейг заметки о том, как ее два года подряд короновали как Майскую королеву. Эти старые черно-белые фотографии себя, молодой и красивой, Сольвейг тщательно хранила, берегла и перекладывала каждый день уже больше двадцати лет. Ей казалось, что прежняя юная и стройная красавица существует, она прячется где-то под складками жира, и фотографии помогали Сольвейг поддерживать иллюзию, хотя с каждым проходящим годом это становилось все труднее и труднее.

Уходя из дома, Йохан бросил через плечо прощальный взгляд на сидящую в кухне мать и, как обычно, по пятам последовал за Робертом. Да, как сказал брат, им надо провернуть еще кучу дел.

Эрика размышляла, не стоит ли ей немного прогуляться, но потом пришла к выводу, что, пожалуй, не очень разумно выбираться сейчас из дома на самый солнцепек. Всю беременность Эрика чувствовала себя умеренно погано, пока не нагрянуло нынешнее жуткое пекло. И теперь она по большей части бродила кругами, как потный кит, отчаянно пытаясь найти где-нибудь хоть каплю прохлады. Слава богу, Патрика осенила мысль купить вентилятор, и теперь из всех вещей в доме она ценила его больше всего — как настоящее сокровище. Само собой, вентилятору требовалось электричество, и теперь ее дислокация в доме определялась и ограничивалась длиной его шнура и близостью розетки.

Розетка на веранде располагалась на редкость удачно, и Эрика могла устроиться на диване, расслабиться перед вентилятором, обычно стоящим на столе. Но через пять минут любое положение становилось неудобным, и поэтому она все время ерзала, переворачивалась с боку на бок, чтобы устроиться комфортно. В одном положении ребенок бил ее изнутри ножкой по ребрам, в другом она отчетливо чувствовала, что он решил подзаняться боксом и толкает ее в бок кулачком. И Эрике опять приходилось ворочаться и менять положение. Сейчас ее занимала величайшая загадка бытия: как она сможет продержаться еще больше месяца.

Она и Патрик пробыли вместе всего полгода, когда Эрика забеременела. Но странное дело, ни ее, ни его это не встревожило, и никаких колебаний они не испытывали. Наверное, они оба стали немного старше, немного увереннее в своих стремлениях и не видели причин ждать и откладывать с ребенком. Только сейчас, в последнее время, Эрика начала волноваться и трусить, ее одолевали сомнения: не слишком ли мало они прожили вместе, прежде чем принимать такое важное решение? Что станет с их браком, когда в их отношения внезапно вклинится маленький чужак и потребует целиком отдать ему все то внимание, которое они раньше уделяли друг другу?

Вполне закономерно, что первое время их отношения были весьма бурными, но слепая влюбленность проходит. Как реалисты, они твердо стояли на земле, не витая в облаках, и трезво оценивали плохие и хорошие черты друг друга. Но что за волна пронесется по их отношениям, когда появится ребенок, во что могут вылиться их общие недостатки? Эрика много раз читала и слышала о высоком проценте браков, распавшихся в первый год жизни новорожденного; ну да ладно, нечего ломать голову раньше времени: как говорится, поживем — увидим, а пока что сделано, то сделано. Во всяком случае, они оба, и Эрика, и Патрик, каждой клеточкой тела с нетерпением ждали рождения своего ребенка. Можно было надеяться, что это взаимное нетерпение и желание помогут сохранить их брак и пережить все невзгоды.

Эрика вздрогнула, когда внезапно зазвонил телефон. Медленно, с трудом она поднялась с дивана, надеясь, что у звонящего хватит терпения дождаться, когда она наконец доковыляет до телефона.

— Да, алло. Да, спасибо, очень жарко, особенно для таких толстых, как я сейчас. Навестить? Ну да, конечно, если хотите. Переночевать? Ну… — Эрика вздохнула про себя. — Да, конечно. Когда вы приедете? Сегодня вечером? Нет, ничего, само собой, никаких проблем. Я вам постелю в комнате для гостей.

Усталым, замученным движением Эрика положила трубку. Летом владеть домом во Фьельбаке становилось совсем непросто, уже с конца весны начиналась настоящая головная боль. Все друзья и знакомые, которые не давали о себе знать по десять месяцев в году, летом внезапно появлялись на горизонте. Скажем, в ноябре никто почему-то не горел желанием встретиться, приехать навестить, но в июле все валом валили, стремясь воспользоваться шансом пожить бесплатно у моря. В этом году Эрика наивно начала надеяться, что эта напасть их минует, потому что до половины июля все было тихо и никто на них с Патриком не посягал. Но только что позвонил ее кузен Конни и осчастливил радостным известием, что уже едет к ней из Тролльхеттана, притом, что примечательно, с женой и двумя детьми. Речь шла только об одной ночи, а это Эрика вполне могла перетерпеть. Она никогда не питала особых чувств ни к одному из двух своих кузенов, но воспитание и вежливость не позволяли Эрике послать их к чертовой матери, хотя она и считала их паразитами и халявщиками.

Эрика благодарила судьбу, обстоятельства, или что там еще надо благодарить, за то, что у них с Патриком был во Фьельбаке дом, в котором они могли принимать гостей — званых или незваных. После внезапной гибели родителей ее зять Лукас спал и видел, как бы добиться разрешения и продать дом, но в тот момент лопнуло терпение младшей сестры Эрики Анны. Она предостаточно нахлебалась физических и моральных издевательств Лукаса — и наконец от него ушла. И теперь они вместе с Эрикой владели домом. Анна по-прежнему жила в Стокгольме со своими двумя детьми, поэтому Патрик и Эрика смогли переехать в дом ее родителей, хотя им, разумеется, и пришлось нести все расходы по содержанию дома. Со временем, конечно, вопрос с домом надо будет решать окончательно, но пока Эрика радовалась тому, что дом не продали, и он остался за ней, и они могли жить тут круглый год.

Эрика поглядела вокруг и подумала, что придется пошевелиться, чтобы все выглядело прилично к приезду гостей. Она представила, что скажет Патрик по поводу нашествия, и тут чуток позлорадствовала. Если он может среди отпуска сорваться на работу, оставив ее одну, то она, в свою очередь, вольна принимать гостей, каких хочет. Она, конечно, уже забыла о том, что сама ничуть не возражала против его отлучки.

Когда Эрнст и Мартин вернулись после патрулирования, Патрик крикнул им, чтобы они зашли к нему в кабинет. Для начала он решил ввести их в курс дела и дать каждому задание. Они вошли и сели перед письменным столом Патрика. Лицо Эрнста было красным от злости, и по нему ясно читалось, что новое назначение Патрика его совсем не обрадовало. Патрик предпочел реакцию Эрнста просто проигнорировать. В конце концов, таково решение Мелльберга, а в худшем случае, если Эрнст не станет помогать, то сможет обойтись и без его сотрудничества.

— Я полагаю, вы уже знаете о том, что случилось?

— Да, мы слышали сообщение на полицейской частоте, — ответил Мартин, который в отличие от Эрнста был молод и горел энтузиазмом; он сидел навытяжку, выпрямившись, как свечка, положив блокнот на колено и приготовив ручку.

— Итак, во Фьельбаке на Кунгсклюфтан найдена убитая женщина. Она была обнаженной. Ее возраст — предположительно между двадцатью и тридцатью годами. Под телом убитой обнаружено два человеческих скелета неизвестного пола и возраста. Но согласно неофициальному предварительному заключению Карлстрёма из отдела криминалистики, они пролежали там далеко не один год — лет десять-пятнадцать, точнее он скажет позже. Таким образом, хотя у нас по горло забот с вождением в нетрезвом виде и драками по пьянке, придется заняться этим делом в первую очередь. Ни Анники, ни Ёсты сейчас нет, так что приготовьтесь засучить рукава и до поры обходиться своими силами. Я сам сейчас вместо законного отпуска нахожусь, как видите, на работе и должен, как захотел Мелльберг, руководить расследованием. Вопросы есть?

Практически он обращался непосредственно к Эрнсту, который хотя и не стал лезть на рожон и открыто конфликтовать, но наверняка начнет брюзжать и нудить за спиной Патрика.

— Какие будут поручения, что я должен делать? — спросил Мартин, который разве что не бил копытом, как резвый конь, нетерпеливо выписывая какие-то пируэты ручкой над блокнотом.

— Пожалуй, начни с базы данных службы розыска пропавших: прошерсти ее и выясни, какие есть заявления об исчезновении женщин за, скажем, последние два месяца. Пусть лучше будет большой временной интервал — по крайней мере до тех пор, пока мы не получим заключение экспертизы, хотя могу предположить, что, судя по всему, убийство произошло совсем недавно, около двух дней назад.

— Ты разве не слышал? — спросил Мартин.

— Не слышал что?

— База данных накрылась. Придется делать запросы по старинке — звонить и бумаги посылать.

— Вот дерьмо, сколько времени на это угробим! Ну что делать, согласно тому, что рассказал Мелльберг, и насколько мне самому известно, по крайней мере до того времени, пока я не ушел в отпуск, к нам в участок не поступало никаких сигналов о пропавших. Так что ты должен обзвонить все прилегающие районы. Звони по кругу, начиная отсюда и потом расширяя зону. Понятно?

— Да, понятно. Но до каких пределов, насколько широкой должна быть зона?

— Настолько, насколько потребуется. Будешь звонить до тех пор, пока не найдешь кого-нибудь, кто подходит под описание. И не забудь сразу же позвонить в Уддеваллу, может быть, они дадут тебе еще какие-нибудь предварительные данные, легче будет искать.

— Ну а я что должен делать?

Судя по голосу Эрнста, он явно не собирался сгореть на работе. Патрик посмотрел в записи, которые он быстро набросал после разговора с Мелльбергом.

— Ты начинай опрашивать людей, которые живут возле поворота к Кунгсклюфтану, на тот случай, если они видели или слышали что-нибудь ночью или под утро. Днем там всегда полно туристов, так что труп — или останки, если уж говорить точно — перевезли туда под покровом темноты. Мы можем быть практически уверены в том, что их доставили со стороны шоссе. Конечно, есть еще лестница, которая начинается на площади Ингрид Бергман, но я плохо себе представляю, как покойников несут через центр Фьельбаки. Мальчик нашел жертву в шестом часу, следовательно, тебе стоит сконцентрироваться на временно́м интервале между девятью вечера, когда уже стемнело, и шестью часами утра. А я думаю спуститься в подвал и порыться в архиве. Что-то такое у меня в голове крутится насчет двух скелетов. Я словно что-то знаю, но не могу вспомнить. А у вас ничего в памяти не всплывает? Может, есть какие-то догадки?

Патрик сделал приглашающий жест руками и, подняв бровь, выжидательно посмотрел на Эрнста и Мартина. Вместо ответа они оба удивительно синхронно отрицательно замотали головами. Патрик вздохнул. Да, ничего другого не остается — пора в подземелье, катакомбы ждут.

Патрик и сам не знал, что он, собственно говоря, ищет. Возможно, будь у него время поразмышлять над этим, он бы вспомнил или догадался, а сейчас он сидел внизу, в глубоком подвале участка, и перебирал старые бумаги. Почти на всех папках лежал толстый слой пыли, но, слава богу, архив был в сохранности и систематизирован. Большинство дел располагалось в хронологическом порядке, так что, даже если Патрик смутно представлял себе, что ему надо, это непременно должно лежать здесь, в одной из папок.

Он сидел по-турецки прямо на каменном полу и методично просматривал коробку за коробкой, папку за папкой. Перед его глазами проходили десятки человеческих судеб, и его поразила мысль, как много людей и семей многократно упоминаются в полицейских рапортах и отчетах. Казалось, что преступные склонности передаются по наследству от родителей к детям и даже внукам. Патрик подумал об этом, когда ему в очередной раз попалась на глаза одна и та же фамилия. Зазвонил мобильный телефон; Патрик посмотрел на дисплей: это была Эрика.

— Привет, любимая. Все хорошо? — Он знал заранее, каким будет ответ. — Да, я знаю, как сейчас жарко. Просто-напросто тебе лучше сидеть рядом с вентилятором, ничего другого тут не придумаешь. Ты понимаешь, на нас повисло убийство, и Мелльберг хочет, чтобы я руководил расследованием. Ты очень сильно расстроишься, если я займусь этим делом и поработаю пару дней?

Патрик затаил дыхание. Вообще-то он сам должен был позвонить и объяснить Эрике, что ему, возможно, придется поработать, но в типично мужской безответственной манере откладывать все на потом проволынил, стараясь оттянуть неизбежное. Хотя, с другой стороны, Эрика прекрасно знала специфику его работы. Лето — самая горячая пора для полицейского участка в прямом и переносном смысле, и можно считать, что тебе очень повезло, если ты получал хотя бы укороченный отпуск вместо полного гарантированного. Все зависело от того, сколько дел, связанных с пьянством, рукоприкладством и прочими побочными эффектами летнего нашествия туристов, висело на участке. Но убийство — это другой, совершенно особый случай.

Эрика сказала Патрику то, чему он не слишком обрадовался.

— Гости приедут, говоришь? А кто именно? Твой кузен? — Патрик вздохнул. — Нет, а что тут скажешь? Само собой, я бы предпочел посидеть вечером вдвоем, но раз уж они едут, что поделаешь. Но ты говоришь, они только на одну ночь останутся? О'кей. Тогда я куплю креветок, чтобы нам было чем их угостить. Их легко приготовить, так что тебе не надо напрягаться и изощряться на кухне. Я буду дома около семи. Чмок-чмок.

Патрик сунул телефон в карман и продолжил просматривать папки в коробках. Одна из них, с надписью «Пропавшие», заинтересовала его. Кто-то, по-видимому не лишенный амбиций, по каким-то причинам собрал сведения об исчезнувших и все, что удалось обнаружить в ходе полицейских расследований.

Патрик почувствовал, что именно эту папку он и искал. Его пальцы были здорово запачканы пылью, он решительно вытер их о рубашку и только потом открыл увесистую папку. Через некоторое время, перевернув и пробежав глазами несколько страниц, он увидел, что память его все же не подвела: он наткнулся на то, что нужно. Но все же он считал, что должен был сразу вспомнить, потому что не так много людей пропадали в округе совершенно бесследно — так, что не оставалось никаких зацепок. Черт возьми, может быть, возраст уже дает о себе знать. Но, во всяком случае, теперь Патрик держал в руках заявления и материалы и чувствовал, что это не просто совпадение. Две женщины исчезли в 1979 году, и два скелета найдены сегодня в расщелине Кунгсклюфтан.

Патрик вынес папку наверх, на дневной свет, и положил на письменный стол.

Лошади — единственное, что еще удерживало ее здесь. Привычными ровными движениями она проводила щеткой по бокам гнедого мерина. Физическая работа помогала ей избавиться от огорчений и раздражения. Когда тебе семнадцать — это какой-то караул: ты не можешь распоряжаться собственной жизнью. Как только она достигнет совершеннолетия, тут же смотается из этой дерьмовой дыры. Тогда она ответит согласием на предложение фотографа, который первым обратил на нее внимание, подошел и познакомился во время ее поездки в Гётеборг. Она обязательно станет моделью, уедет в Париж и заработает кучу денег, и вот тогда-то она им всем скажет, куда они могут засунуть свое гребаное образование. Фотограф дал ей понять, что ее цена как модели будет падать с каждым прожитым годом, и выходит, что она не может воспользоваться шансом и вынуждена выкинуть к чертовой матери еще один год своей жизни. И все только потому, что старому барбосу втемяшилось в башку ее образовывать. Какое, на фиг, образование нужно, чтобы ходить по подиуму? А потом, когда она станет типа старой — лет, скажем, двадцати пяти, — тогда она, как пить дать, выйдет замуж за миллионера и вовсю повеселится над угрозами барбоса лишить ее наследства. В один прекрасный день у нее будет столько денег, что она, если захочет, купит все его хозяйство с потрохами.

А брат, которого она предпочитала называть дядькой из-за разницы в возрасте, тоже хорош — ее практичный, педантичный «дядя» тоже не преминул подгадить, хотя жить у него и Мариты лучше, чем дома, но ненамного. Он такой правильный, такой идеальный и уж, конечно, никогда не делал никаких ошибок, а она, напротив, всегда ошибалась и все делала неправильно.

— Линда?

Это для них типично — ни на секунду не могут оставить в покое, даже в стойле.

— Линда?

Голос стал более настойчивым. Дядька знал, что она здесь, и не имело смысла пытаться удрать.

— Ну, что за дела? Что от меня еще надо?

— Вообще-то тебе совершенно не обязательно говорить со мной в таком тоне. Я не думаю, что тебя так уж сильно затруднит, если ты попробуешь вести себя хоть чуточку повежливее.

Она тихо ругнулась — так, чтобы Якоб не слышал или сделал вид, что не слышал.

— А ты никогда не думал, что ты вообще-то мне не папаша, а фактически мой брат — или как?

— Я это прекрасно знаю, но до тех пор, пока ты живешь под моей крышей, я несу за тебя ответственность.

Будучи на пятнадцать лет старше ее, Якоб считал, что все знает и все понимает. Но легко смотреть свысока на других, сидя на лошади, в то время как остальные ходят пешком. Папаша уже тысячу раз говорил, что Якоб такой замечательный сын, которым можно только гордиться, и что он прекрасно будет управлять семейным имением, и Линда поэтому и не сомневалась в том, кто получит в один прекрасный день все кубышки и заначки. А до той поры он по-прежнему может валять дурака и притворяться, что деньги для него ничего не значат, но она, Линда, видела его насквозь. Все восхищались Якобом, потому что он работал с неблагополучными подростками — даром, так сказать, за идею, по зову сердца. Но все при этом также знали, что он получит в наследство и усадьбу, и состояние, и вот тогда, подумала Линда, интересно будет посмотреть, что останется от этого зова и идеалов.

Она слегка усмехнулась своим мыслям. Если бы Якоб знал, что она сбегает из дома по вечерам, то ей бы, конечно, нечем было крыть. А если бы он проведал, с кем она встречается, то Линда наверняка услышала бы лучшую проповедь за всю свою жизнь. Хотя легко говорить о сочувствии к неимущим и обездоленным, до тех пор пока они не пришли и не стоят толпой у тебя на крыльце. Да, Якоб точно бы до потолка подпрыгнул, узнав, что она встречается с Йоханом. На это имелись особые причины. Йохан приходился им кузеном, а вражда между двумя кланами родственников началась давным-давно, еще до ее рождения и даже раньше — до рождения Якоба. С чего эта вражда началась, она не знала. Она воспринимала ее как факт, но это добавляло остроты ощущениям и, когда она кралась из дома на свидание с Йоханом, щекотало ей нервы. Кроме того, ей с ним было хорошо. Он, конечно, очень скромный, но все же на десять лет старше, и от него исходила уверенность, о которой пацаны ее возраста могли только мечтать. А то, что он приходился ей двоюродным братом, Линду совсем не беспокоило — в наше время кузены сплошь и рядом женятся друг на друге. И хотя ничего подобного не входило в ее планы на будущее, она была совсем не против того, чтоб повстречаться с Йоханом и покувыркаться с ним. Главное, чтобы все оставалось шито-крыто.

— Ты что-нибудь хотел? Или просто решил в очередной раз меня проконтролировать?

Якоб глубоко вздохнул и положил руку ей на плечо. Она попробовала ее сбросить, но он держал крепко.

— Мне действительно непонятно, откуда вся эта агрессия. Подростки, с которыми я работаю, все бы отдали за то, чтобы у них был дом и о них заботились бы так, как о тебе. Взрослость — это, кроме всего прочего, еще благодарность и понимание. Но я ничего особенного не хотел. Марита зовет, у нее все готово, так что тебе лучше поторопиться. Переодевайся и приходи — пора есть.

Он отпустил ее плечо, повернулся, вышел из стойла и направился к дому. Ругаясь себе под нос, Линда положила скребницу и пошла приводить себя в порядок. Она действительно здорово проголодалась.

В очередной раз сердце Мартина было разбито, в который по счету — он уже и сам не мог сказать. Хотя он уже и попривык к драмам, все равно было очень больно. Точно так же, как много раз до нынешнего крушения, он считал единственной и неповторимой женщину, которая положила голову на его подушку. Конечно, он прекрасно знал, что она занята, но сам себя убеждал в том, что дни парня, с которым она живет, как говорится, сочтены. Трудно сказать, чего в этом было больше — наивности или непонимания. Мартин простодушно надеялся, что он со своей невинной внешностью и почти кукольной нежностью покажется кусочком сахара для мухи, особенно если эта муха женского пола и наелась дерьма в сортире повседневной жизни. Но что-то до сих пор никто из них так и не оторвался от этого дерьма ради приятного двадцатипятилетнего полицейского. Видно, все, что им надо, — поскорее прыгнуть в кровать, когда приспичит или когда просто надо разрядиться. Не то чтобы Мартин имел что-нибудь против физических отношений, напротив, он даже считал себя талантом в этой области, но проблема заключалась в том, что молодого человека чувства переполняли сверх всякой меры: быть влюбленным стало целью и основным занятием Мартина Молина. И именно поэтому маленькие интрижки заканчивались для Мартина разбитым сердцем, рыданиями и скрежетом зубовным, а женщины говорили спасибо и мчались домой к своей дерьмоватой, скучной, но уравновешенной и хорошо знакомой жизни.

Он глубоко вздохнул. Мартин сидел в задумчивости за своим письменным столом; сделав наконец над собой усилие, он сфокусировался на задании, которое ему поручил Патрик. До сих пор ему ничего не удалось найти, обзвон не дал результатов, но еще осталось много полицейских участков, которые следовало опросить. То, что база данных гикнулась именно сейчас, как раз в тот момент, когда нужна до зарезу, Мартин счел своей обычной невезухой, и поэтому он стоически набирал номер за номером, пытаясь найти женщину, подходящую под описание убитой.

Через два часа он откинулся на спинку стула и от разочарования запустил ручкой в стену. Никого и ничего, нигде ни одного пропавшего, похожего на жертву. Ну и что теперь делать?

Как это все дьявольски несправедливо: он ведь старше этого щенка, и именно он, Эрнст, должен был получить задание руководить расследованием. Но разве на этом свете дождешься справедливости? Он кучу времени угробил на то, чтобы целеустремленно льстить и потакать этому чертову Мелльбергу, и что получил в результате? Эрнст жал на газ, на высокой скорости проходя повороты по дороге во Фьельбаку. И если бы он ехал не в полицейской машине, то наверняка не раз и не два увидел бы в зеркале заднего вида оттопыренный средний палец. А сейчас пусть только попробуют туристы чертовы — с дерьмом смешаю.

Опрашивать соседей — это задание для стажера, а не для полицейского с двадцатипятилетним стажем службы. Это следовало поручить сопляку Мартину, а он, Эрнст, обзванивал бы округу и разговаривал с коллегами из ближайших районов.

Внутри все клокотало, но это было его естественное состояние с самого детства, так что ничего особенного, в общем-то, сейчас и не происходило. Это постоянное внутреннее кипение, а также типичный холерический темперамент делали Эрнста не слишком подходящим для работы, требующей многочисленных контактов с людьми. Но с другой стороны, он завоевал уважение жителей. Они инстинктивно чувствовали, что такому человеку, как Эрнст Лундгрен, лучше не перечить, если тебе дорого здоровье.

Когда он ехал через поселок, всюду головы поворачивались в его сторону. Его провожали взглядом и показывали на него пальцем, и Эрнст понял, что новость уже разнеслась по всей Фьельбаке. Ему пришлось еле-еле ползти через площадь Ингрид Бергман, забитую припаркованными в неположенных местах машинами. И к своему удовлетворению, он увидел, что больше всего автомобилей вокруг уличных столиков перед кафе «Брюгтанс». Но им недолго еще блаженствовать: на обратном пути он не пожалеет времени и наведет порядок в этой отпускной анархии. Парковка в неположенном месте — это серьезное нарушение. А может, им еще и в трубочку подышать придется. И Эрнст зорким совиным глазом оглядел водителей, которые сидели за столиками и с наслаждением дули холодное пиво, в то время как он проезжал мимо. Да, будь у него сейчас возможность, он бы непременно и с удовольствием отобрал пару водительских удостоверений.

Припарковаться у небольшого скопления домов перед Кунгсклюфтан оказалось непростой задачей, но Эрнст втиснулся и начал операцию «Звони в дверь, стучи в дверь, пока не офигеешь». Как и следовало ожидать, никто ничего не видел. Вся эта публика, которая обычно произносит «будь здоров», когда за два дома от них чихнут, не говоря уж о том, если кто-то с кем-то повздорит, на сей раз ничего не видела и не слышала. Обычное дело — они все становились слепыми и глухими, когда полицейский хотел что-то узнать. Хотя — и это должен был признать даже Эрнст — вообще-то они действительно могли ничего не слышать. На пике лета, в разгар сезона, постоянный шум — обычное дело; сплошь и рядом веселые компании возвращаются с гулянок под утро, поэтому у местных жителей выработалась привычка: если хочешь нормально спать ночью, постарайся не слышать того, что происходит на улице. Это до чертиков бесило местных жителей, а местные жители до чертиков бесили Эрнста.

И только в последнем доме он получил наводку — не бог весть что, невелика добыча, ясное дело, но хоть что-то. Старый хрен из дома довольно далеко от Кунгсклюфтана слышал, как какая-то машина заезжала туда около трех, когда ему приспичило в сортир. Он даже смог уточнить время: без четверти три, но ему, конечно, и в голову не пришло выглядывать и смотреть, кто там и что. И он, естественно, и понятия не имел ни о водителе, ни об автомобиле. Но он много лет проработал инструктором в автошколе и поездил на чертовой прорве машин, поэтому авторитетно сказал, что это была не новая машина, что она уже хорошо поездила. Здорово, от счастья обделаться можно. Он битых два часа скребся тут под дверями и доскребся: убийца, по всей видимости, приволок сюда укокошенную около трех и вдобавок на старой машине. Да, вряд ли стоит кричать «ура».

Хреновое настроение Эрнста все-таки чуток подпрыгнуло, приподнялось на пару градусов, когда он ехал обратно через площадь. Вообще-то он возвращался в участок, но заметил, что на место прежних нарушителей правил парковки понаехали новые. Ну все, теперь вы у меня будете дышать в трубочку, пока не посинеете!

Настырное дзинканье заставило Эрику прерваться, когда она медленно и осторожно пылесосила. Пот струями тек по ее телу, и она отбросила от лица прилипшие влажные пряди волос, прежде чем открыть дверь. Вот черт, неужели это они? Они что, машину угнали, что так быстро ехали?

— Привет, толстушка!

Эрику тут же сжали в медвежьих объятиях, и она почувствовала, что их потного полку прибыло, — оказывается, не одна она потеет. Ее нос оказался где-то в районе подмышки Конни, и ей показалось, что по сравнению с тем, что она унюхала, она сама благоухает ну если не как лилия, то уж как роза наверняка.

Выбравшись из захвата Конни, Эрика поздоровалась с его женой Бриттой. Вполне вежливо, за руку, потому что, честно говоря, они едва знали друг друга и виделись мельком всего несколько раз. Рука Бритты была мокрой, скользкой, и у Эрики тут же возникло ощущение, что она держит не ладонь, а дохлую рыбу. Она с большим трудом подавила желание вытереть руку о брюки.

— Какое пузо! У тебя там близнецы, что ли?

Эрику дико раздражали подобные замечания на ее счет, но с определенного момента она начала понимать, что беременность — это такое дело, когда все, кто хочет, могут отпускать в ее адрес разные комментарии насчет ее живота и даже трогать его самым фамильярным образом. Она уже не раз сталкивалась с тем, что совершенно чужие люди подходят и беззастенчиво прикасаются к ее животу. Эрика ожидала, что это обязательное паскудство начнется и сейчас, и, конечно, не прошло и нескольких секунд, как руки Конни потянулись туда, куда она и думала.

— О, какой там у тебя маленький футболист внутри! Ясное дело, настоящий парень, спортсмен. Ишь как брыкается! Идите сюда, дети, вы должны пощупать.

Эрика не осмелилась протестовать и подверглась новой атаке. Ее ощупали две пары маленьких, заляпанных мороженым рук, которые оставили грязные следы на ее белой майке. Слава богу, Лиза и Виктор, соответственно шести и восьми лет, быстро потеряли интерес к этому занятию.

— Ну а что говорит гордый отец? Небось, дни считает?

Конни говорил, не дожидаясь ответа, — собственно, это ему и не требовалось. Эрика помнила, что диалоги не были его сильной стороной, Конни всегда тяготел к монологам.

— Да уж, черт побери, все мы волнуемся, когда эти мелкие спиногрызы готовятся появиться на свет. Опупеть можно, какие переживания. Но не забудь ему сказать, чтобы насчет того, чтоб побаловаться, он надолго забыл — пусть хоть узлом завязывает, ему теперь долго поститься.

Конни заржал и саданул локтем в бок своей Бритте, она в ответ выдавила кислую улыбку. Эрика поняла, что день будет длинным, и хорошо бы Патрик приехал домой вовремя.

Патрик осторожно постучал в дверь кабинета Мартина. Войдя, он увидел внутри такой образцовый порядок, что даже позавидовал. Письменный стол выглядел абсолютно стерильным, словно стоял в операционной.

— Ну, как дело идет? Что-нибудь нашел?

По убитому лицу Мартина Патрик понял, что ответ будет отрицательным, еще до того, как тот грустно покачал головой. Вот дерьмо. Сейчас самым важным для расследования было установить личность убитой женщины. Ведь наверняка где-то есть люди, которые о ней беспокоятся: кто-то о ней думает, кто-то по ней скучает.

— А у тебя как? — Мартин кивком указал на папку в руках Патрика. — Нашел, что искал?

— Да, думаю, да. — Патрик взял стул и сел рядом с Мартином. — Посмотри, вот здесь. Две женщины пропали из Фьельбаки в тысяча девятьсот семьдесят девятом году. Я даже не понимаю, как не вспомнил об этом сразу. Тогда это была новость номер один, на первой полосе. Тут собраны материалы расследований, по крайней мере те, что сохранились.

Над папкой, которую он положил на письменный стол, в воздух поднялось облачко пыли, и Патрик заметил, что у Мартина буквально зачесались руки почистить ее и протереть. Его удержал только взгляд Патрика. Патрик открыл папку и показал фотографии, которые лежали сверху.

— Вот это Сив Лантин, девятнадцати лет, пропала в ночь на Иванов день. — Патрик взял следующую фотографию. — А это Мона Тернблад. Она исчезла двумя неделями позже, ей было восемнадцать. Ни ту ни другую не нашли, хотя старались вовсю: прочесывали местность, тралили в воде, — все, что только можно придумать. Велосипед Сив обнаружили брошенным в канаве, но это все, что от нее осталось. А что касается Моны, то удалось найти только ее кроссовку.

— Да, теперь, когда ты говоришь, я тоже вспоминаю, но ведь там был подозреваемый, или я не прав?

Патрик перевернул несколько пожелтевших бумаг и ткнул пальцем в напечатанное на машинке имя.

— Йоханнес Хульт. Подумать только, единственным, кто позвонил в полицию, оказался его брат — Габриэль Хульт. И он дал показания о том, что видел своего брата вместе с Сив Лантин, когда они направлялись к ее дому в Брэкке в ночь ее исчезновения.

— А насколько можно верить его показаниям? Я хочу сказать, что там, должно быть, черт-те что скрывается и дело явно нечисто, если один брат обвиняет другого в убийстве.

— Вражда в семействе Хульт продолжается уже много лет, и это все прекрасно знают. Так что показания Габриэля были встречены с определенным скепсисом, как я полагаю, но тем не менее их пришлось принять во внимание. И Йоханнеса пару раз вызывали на допрос. Но не нашлось никаких других доказательств, кроме показаний его брата. Так что слово одного против слова другого, и Йоханнеса оставили в покое.

— А где он сейчас?

— Я не до конца уверен, но, насколько мне известно, через какое-то время после всего этого, по-моему довольно скоро, Йоханнес Хульт покончил жизнь самоубийством. Дьявольщина, будь здесь Анника, она бы быстро накопала побольше материала, потому что здесь его явно мало. То, что сохранилось в папке, можно назвать по крайней мере скудным, очень многого недостает.

— Похоже, ты совершенно уверен, что найденные останки принадлежат тем двум женщинам.

— Уверен. Да, уверен. Хотя уверенным можно быть по-разному. Я исхожу из вероятности и правдоподобности. Смотри сам: у нас есть две женщины, которые пропали в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, а сейчас мы находим два скелета, пролежавшие довольно долгое время. Ну и какова, по-твоему, вероятность того, что это всего лишь совпадение? Хотя, конечно, на сто процентов уверенным быть я не могу, до тех пор пока мы не получим подтверждение от экспертов. Но я собираюсь немного им помочь, потому что эти сведения могут облегчить им задачу и ускорить дело.

Патрик посмотрел на часы.

— Вот черт, поздно-то как! Мне уже давно пора ехать, я обещал Эрике вернуться сегодня домой пораньше. К нам нагрянул ее кузен с семьей, и я должен подсуетиться и купить креветок, ну и что-нибудь еще на ужин. Ты не сможешь сам позвонить патологоанатому и передать ему информацию, которую мы раскопали? И когда вернется Эрнст, сразу же поговори с ним, может быть, ему удалось узнать что-нибудь стоящее.

Снаружи было еще жарче, чем в участке. Зной буквально обрушился на Патрика, и он ускорил шаг, чтобы побыстрее добраться до машины и включить кондиционер. Бедная Эрика, подумал Патрик. Если жара так донимает его, то трудно даже представить, каково приходится ей.

Жаль, что к ним сегодня гостей принесло. Но Патрик прекрасно понимал, что Эрика не смогла бы ответить им «нет». Кроме того, семейство Флуд собиралось оккупировать их жилище всего на одну ночь, так что сумасшедший дом один вечер потерпеть можно.

— Ты поговорил с Линдой?

Лаине нервически заламывала руки. Он прекрасно знал этот жест и ненавидел его всей душой.

— Да, собственно говоря, особенно не о чем с ней беседовать. Она должна делать то, что ей говорят.

Габриэль говорил, не поднимая глаз, продолжая заниматься своим делом. По тону его голоса было ясно, что ответ окончательный и продолжать разговор он не намерен. Но Лаине не собиралась сдаваться так легко. Жаль. Уж за столько-то лет, прожитых вместе, его жене пора бы усвоить, что ему больше нравится, когда она молчит или, по крайней мере, замолкает вовремя. Ей это пошло бы только на пользу. А если бы она вообще онемела, то ее характер он бы назвал ангельским.

По своему складу, в душе, Габриэль Хульт был ревизором, аудитором или, если хотите, даже бухгалтером. Ему нравилось сводить кредит и дебет, подбивать баланс, и он ненавидел всей душой, от чистого сердца все, что касалось каких-либо чувств и не поддавалось логике и расчету. Опрятность была его пунктиком, и, несмотря на отчаянную летнюю жару, он надел рубашку и костюм, хотя, конечно, из довольно легкой ткани. И выглядел он вполне респектабельно и официально, как обычно. Темные волосы с годами начали редеть, но Габриэль привычно зачесывал их назад и не предпринимал ни малейших усилий и ухищрений, чтобы скрывать залысины. Он носил огромные круглые очки, которые никак не хотели сидеть на переносице и постоянно сползали на кончик носа. Поэтому, разговаривая с людьми, Габриэль обычно смотрел на них поверх очков. Во всем должен быть идеальный порядок, все должно идти своим чередом. Это было его кредо, и так и для этого он жил. И он хотел лишь одного — чтобы окружавшие его люди делали то же самое, что и он. А вместо этого они, казалось, направляли все свои силы и энергию на то, чтобы нарушать его превосходный баланс, портить ему жизнь и создавать проблемы. Как все было бы просто и хорошо, если бы они всего-навсего поступали так, как он им говорит, а не творили по своей инициативе кучу глупостей.

Самую большую головную боль на текущий момент создавало присутствие Линды. Ничего удивительного, что Якоб так недоволен этой юной особой. В мире привычных представлений Габриэля девушки были спокойнее и управляемее, чем мальчишки, а здесь — напротив: они заполучили себе на шею какого-то подростка-монстра, который принципиально на каждое их «а» тут же отвечал «бэ» и предпринимал неслыханные усилия, стремясь угробить свою жизнь как можно скорее. Взять, к примеру, эту ее идиотскую блажь непременно стать моделью. Он бы за такую модель и ломаного гроша не дал. Да, в общем-то, она миленькая, но у нее, к сожалению, куриные мозги ее мамаши, и в жестоком мире модельного бизнеса она бы и часа не прокудахтала.

— Лаине, мы это уже несколько раз обсуждали. Дискуссий не будет, я своего мнения не изменил. И речи не может идти о том, что Линда уедет и ее будет фотографировать какой-то облезлый подонок, который считает себя фотографом. Все, что ему надо, — пощелкать ее голой. Линда должна получить образование. Это не обсуждается. Все остальное потом.

— Да, но через год ей исполнится восемнадцать, она будет совершеннолетней и сможет делать все, что захочет. Разве не лучше, если мы сейчас пойдем ей навстречу и будем с ней помягче? Потому что иначе через год она может просто исчезнуть неизвестно куда.

— Линда хорошо знает, на чьи деньги она живет. Так что, должен сказать, я сильно удивлюсь, если она пропадет, не убедившись предварительно в том, что по-прежнему будет получать свое содержание. Если она продолжит учебу, тогда все останется по-прежнему. Я обещал, что она будет получать деньги каждый месяц, если не бросит учебу, и собираюсь сдержать свое слово. А сейчас я больше ничего не хочу слышать про этот бред.

Лаине продолжала заламывать руки, но, надо отдать ей должное, она понимала, когда проигрывала. Она повернулась и с опущенными плечами вышла из кабинета Габриэля. Дверь за ней закрылась, и Габриэль вздохнул с облегчением. Этот разговор действовал ему на нервы. Пора бы ей зарубить себе на носу и понять после стольких лет совместной жизни, что он не из тех людей, которые меняют свои решения, — как он сказал, так и будет.

Мир и покой вернулись к нему, когда он с удовольствием начал записывать цифры в своем гроссбухе. Конечно, существовало множество бухгалтерских компьютерных программ, но они никогда ему не нравились. Габриэль испытывал настоящее наслаждение, когда раскрывал на своем столе бухгалтерскую книгу и аккуратными строчками писал ряды цифр, которые суммировались на каждой странице. Закончив, Габриэль с удовлетворением откинулся на спинку стула. Это был тот мир, который он контролировал полностью.

Когда Патрик вернулся домой и открыл дверь, ему на секунду показалось, что он ошибся и заехал куда-то не туда. Куда девался чистый, опрятный, тихий и спокойный дом, из которого он уехал на работу сегодня утром? Если прикинуть по децибелам, то уровень шума сейчас явно превышал нормативы, допустимые для стройплощадки с отбойными молотками. А сам дом выглядел так, словно здесь какая-то зараза взорвала особо мощную гранату. Ни одного предмета, ни одного украшения, ни одной вазочки не осталось на своем месте — перевернуто абсолютно все. Судя по выражению лица Эрики, можно было не напрягаться и смело предположить, что ему стоило бы приехать часа на два раньше.

Патрик еще раз посмотрел на бардак вокруг и, к своему изумлению, насчитал всего лишь двоих детей и двоих взрослых. Он стал прикидывать, как им удалось достичь такого поразительного эффекта. По его мнению, для того чтобы так все уделать, потребовался бы по крайней мере детский сад в полном составе. Телевизор орал во всю мощь, включенный на Дисней-канале. Мелкий мальчишка с воплями носился по комнатам и охотился за еще более мелкой девчонкой, размахивая игрушечным пистолетом. Счастливые родители покойно устроились на веранде и наслаждались жизнью. Папаша с довольной рожей, не утруждая себя вставанием, благостно кивнул оттуда Патрику и потянул к себе блюдце с куском пирога.

Патрик кивнул в ответ и пошел к Эрике в кухню. Эрика крепко его обняла.

— Милый, пожалуйста, забери меня отсюда. Я, должно быть, сделала что-то невыносимо ужасное в прежней жизни, и мне теперь приходится нести наказание. Дети — настоящие маленькие дьяволы в человеческом обличье, а Конни, ну что тут скажешь, Конни — это Конни. А его жена, по-моему, за все время ни разу не пискнула и сидит с такой физиономией, что я не удивлюсь, если к завтрашнему дню во всей Фьельбаке скиснет молоко. Утешает только одно: они скоро уедут.

Патрик ободряюще похлопал Эрику по спине и почувствовал, что ее майка промокла от пота.

— Прервись, иди и тихо и спокойно прими душ — ты вспотела насквозь. А я пока позабочусь о гостях.

— Спасибо, ты ангел. Я только что сварила полный кофейник кофе. Они там пьют по третьей чашке, и Конни уже начал недвусмысленно намекать, что ему хочется чего-нибудь покрепче. Так что тебе, наверное, стоит посмотреть, что мы ему можем предложить.

— Я об этом позабочусь. Давай, милая, отправляйся, пока я не передумал.

В благодарность Эрика чмокнула Патрика и с осторожностью поднялась по лестнице на второй этаж.

— Я хочу мороженого.

За спиной у Патрика обозначился Виктор, который неслышно прокрался на кухню и сейчас целился в него из своего игрушечного пистолета.

— Очень жаль, но у нас дома нет мороженого.

— Ну, тогда ты должен пойти и купить мороженое.

Наглость мальчишки взбесила Патрика до сумасшествия, но он взял себя в руки и постарался держаться дружелюбно и спокойно, насколько только возможно.

— Нет, я не собираюсь этого делать. Там на столе, на веранде, есть сладкое. Пойди и возьми, если тебе хочется.

— Я хочу моро-о-женое! — заорало дитятко во всю мочь так, что физиономия моментально стала красной, как стоп-сигнал, и запрыгало вверх-вниз, как бешеная макака.

— У нас нет мороженого, слышишь меня?

Терпение Патрика начало стремительно иссякать.

— Моро-о-женого, моро-о-женого, моро-о-женого, мо-ро-о-же-ного!

Виктор продолжал орать и прыгать и угомонился не сразу, но, по-видимому, он наконец заметил в лице Патрика что-то, ясно сказавшее юному хаму, что он перешел границы дозволенного. Дитя заткнулось и тихо попятилось из кухни. Потом послышалась рысь в направлении веранды, когда он понесся к своим родителям, которые совершенно проигнорировали вопли на кухне.

— Па-а-па, дядька плохой! Я хочу моро-о-женое!

С кофейником в руке, изображая тотальную глухоту, преисполненный кротости Патрик проследовал на веранду. Конни соизволил приподняться и протянул руку. Потом Патрику пришлось подержаться за дохлую скользкую треску, которую под видом руки ему подсунула Бритта.

— Виктор сейчас пребывает в такой фазе, когда он исследует границы, открытые и доступные его желаниям. Мы не хотим вмешиваться в становление его индивидуальности, поэтому позволяем ему на практике находить ту линию, которая разделяет его собственные желания и их восприятие окружающими.

Бритта с обожанием посмотрела на своего сына, и Патрик тут же вспомнил, как Эрика рассказывала ему о том, что Бритта — психолог. Да, если в этом и заключаются ее идеи воспитания детей, то интересно, с кем и с какими окружающими будет проводить свои эксперименты Виктор, когда вырастет, — по мнению, Патрика, где-нибудь на каторге. А что? Вполне подходящий для него тесный трудовой коллектив. Судя по физиономии Конни, происходящее его совершенно не волновало или он действительно ничего не замечал. Но надо отдать ему должное, он заткнул сынка в мгновение ока. Просто взял кусок пирога и заложил чаду в пищеприемник. Глядя на изрядно круглую ряшку Виктора, Патрик догадался, что это привычный, отработанный метод. Он отметил, что хотя прием был не шибко изощренным, но радовал своей простотой и эффективностью.

Эрика спустилась вниз, заметно посвежевшая после душа и с более радостным выражением лица. Патрик накрыл на стол и принес креветки. Он также успел обеспечить каждого из детей отдельной пиццей, после чего произошло нечто, едва не превратившее ужин в полную катастрофу.

Они уже сели за стол, и Эрика, как хозяйка дома, только открыла рот, собираясь произнести традиционное «угощайтесь», как Конни подвинул к себе миску с креветками, запустил туда руки и плюхнул на свою тарелку одну, две, три большие горсти, оставив в миске прочим присутствующим меньше половины.

— Мм, здорово. Сейчас вы увидите, как надо есть креветок. — Конни похлопал себя по пузцу и набросился на креветочную гору перед собой.

Патрик, собственноручно приготовивший два килограмма свински дорогих креветок, только вздохнул и взял себе небольшую горсточку, которая едва прикрыла дно его тарелки. Эрика сделала то же самое и передала потом миску Бритте, которая с обычной кислой физиономией выгребла остальное.

После неудачного ужина они постелили Флудам в комнате для гостей, извинились и, сославшись на то, что Эрика устала, ушли спать пораньше. Патрик показал Конни, где стоит виски, и затем, чувствуя явное облегчение, поспешил присоединиться к Эрике на втором этаже. Когда они наконец оказались в кровати, Патрик рассказал Эрике обо всем, что случилось за день. Он давным-давно оставил попытки держать в секрете от Эрики свою работу. Сначала рассказ о сегодняшних событиях не заинтересовал ее, но, добравшись до эпизода с двумя исчезнувшими женщинами, Патрик увидел, как в глазах Эрики зажегся огонек интереса.

— Кажется, я об этом где-то читала. Так ты думаешь, что вы нашли именно этих пропавших?

— Да, я в этом практически уверен. Иначе это какое-то просто невероятное совпадение. Но наверняка мы будем знать, только когда получим отчет патологоанатома. А пока надо продолжать искать и двигаться во всех возможных направлениях, хвататься за все ниточки, за которые только можно потянуть.

— Может быть, помочь тебе собрать, по возможности, материал? — с явной заинтересованностью спросила Эрика, глядя на него заблестевшими глазами.

— Нет, нет и нет. Тебе нужен покой: не забывай, что ты фактически на больничном.

— Да, но последнее время с давлением опять все в порядке, и мне осточертело, ничего не делая, сидеть дома в четырех стенах. Тем более что я так и не взялась за новую книгу.

Книга об Александре Вийкнер и ее трагической смерти продавалась очень хорошо, стала настоящим бестселлером и в результате обернулась крупной удачей для Эрики: она получила контракт на еще одну книгу, книгу об убийстве. Новая книга потребовала от нее слишком больших физических и интеллектуальных усилий, и в итоге в мае ей пришлось съездить в издательство и сообщить, что она так и не начала работать над проектом. Оправданием ей послужило заключение врача о временной нетрудоспособности в связи с высоким кровяным давлением. С неохотой Эрика отложила работу над книгой до рождения ребенка, но ей совершенно не нравилось торчать в четырех стенах и пялиться в потолок.

— Анника ведь в отпуске, так что помочь тебе некому, а чтобы просмотреть и отобрать материал, нужно время, и это не так легко. Нужно знать не только что искать, но и где искать. Я бы для начала могла, например…

— Нет, это не обсуждается, даже не проси. Будем надеяться, что Конни и его дикая банда уедут завтра пораньше, и после этого ты должна спокойно отдыхать. А сейчас, пожалуйста, помолчи, потому что я собираюсь поговорить немножко с ребенком, мы должны обсудить планы относительно его футбольной карьеры.

— Или ее.

— Согласен — или ее. Хотя в таком случае это, скорее всего, будет гольф. В женском футболе очень мало платят.

Эрика только молча вздохнула и притихла, лежа на спине, чтобы облегчить процесс коммуникации.

— Они что, даже не замечают, когда ты из дома удираешь?

Йохан лежал на боку возле Линды и щекотал ее по лицу соломинкой.

— Нет, как ты не понимаешь, Якоб мне доверяет.

Она сморщила лоб, состроила гримасу и проговорила, передразнивая своего брата:

— «Я тебе доверяю». Всем этим «верю-доверяю» он набрался на курсах «Наладьте контакт с молодыми людьми». Хуже всего, что большинство во все это тоже верит, и очень многие из ребят считают Якоба чуть ли не богом. Хотя, конечно, если растешь без папаши, то так, наверное, и должно быть.

Линда раздраженно отбросила соломинку, которой забавлялся Йохан.

— Перестань, кончай это дело.

— А что такого, немного уж и пошутить нельзя?

Она увидела, что ему неприятно, подвинулась и поцеловала Йохана — капнула бальзама на рану. Паршивый сегодня оказался день. Утром у нее началась менструация, и теперь придется неделю воздерживаться и не трахаться с Йоханом, а больше всего ей действовала на нервы жизнь у ее практичного правильного братца и его не менее практичной супруги.

— Ох, скорее прошел бы этот год. Так хочется рвануть из этой чертовой дыры.

Им приходилось шептаться, чтобы не выдать свое убежище на сеновале. Она тут же поняла, что ее слова прозвучали совершенно недвусмысленно.

— И поскорее меня бросить, так, что ли?

На лице Йохана обозначилась откровенная боль, и Линда прикусила язык. Конечно, когда перед ней откроется весь мир и она выйдет в свет, то никогда и не посмотрит на кого-нибудь типа Йохана, но пока она здесь, дома, в качестве временного утешения годится и он, но не более того. На безрыбье, как говорится, и рак рыба. Хотя, конечно, ему совершенно не обязательно это знать. Линда свернулась клубочком, как маленький пушистый игривый котенок, и припала к Йохану. Он никак не прореагировал, так что она взяла его руку и положила на себя. Как бы независимо от его воли его пальцы начали блуждать по ее телу, и она усмехнулась про себя: мужики, как вас легко дурить.

— Но ты ведь можешь поехать со мной, если захочешь?

Задавая этот невинный вопрос, Линда была абсолютно уверена в том, что Йохан никогда не уедет из Фьельбаки или, точнее, что самое главное, не сможет уехать от своего брата. Иногда она спрашивала себя, ходил ли хоть раз Йохан в сортир без разрешения Роберта. Он промолчал и ничего не ответил на ее вопрос. Вместо этого спросил:

— А ты уже поговорила со своим папашей? Что он говорит насчет того, что ты подумываешь уехать?

— А что он может сказать? Через год я сама смогу распоряжаться собой. Как только мне исполнится восемнадцать, он мне больше указывать не сможет, оттого и бесится, аж на стенку лезет. Мне иногда кажется, что ему до чертиков охота вписать нас в свой долбаный реестр: Якоб — дебет, Линда — кредит.

— А что такое «дебет»?

Линда посмеялась над его вопросом.

— Это такой термин экономический, но тебе он нужен, как зайцу курево. Я иногда думаю, как бы было, если бы…

Глаза Йохана застыли, и он невидяще смотрел куда-то поверх плеча Линды, задумчиво жуя соломинку.

— Как было бы, если бы что? Если бы папаша не заимел всех этих денег, тогда, наверное, мы бы жили в господском доме, а ты ютилась бы в избушке с дядькой Габриэлем и теткой Лаине.

— Ну ты скажешь. Та еще, конечно, картинка: мамаша ютится в избушке, бедная, как церковная крыса.

Линда закинула назад голову и от души рассмеялась, так что Йохану пришлось утихомиривать ее, иначе их могли услышать: от сарая до дома Якоба и Мариты всего пара десятков метров.

— Может, тогда папаша и сейчас был бы жив. Тогда хотя бы маманя не суетилась целыми днями со своими чертовыми фотоальбомами.

— Но он же не ради денег…

— Ты этого не можешь знать. Что ты вообще, в задницу, знаешь о том, почему он это сделал?

Голос Йохана поднялся на октаву выше и задрожал от ярости:

— Но это же все знают.

Разговор принял весьма неприятный оборот, и Линда отвела взгляд, потому что не хотела смотреть в глаза Йохану. Семейная вражда, все, что из этого вытекало, и все, что с этим связано, до сих пор, по молчаливому согласию между ними, было запретной темой.

— Все думают, что они все знают, но никто ни хрена не знает. А твой братец, который живет в нашем доме, — самое большое дерьмо из всех.

— Якоб не виноват в том, что все вышло, как вышло.

Ей показалось довольно странным, что она защищает брата, которого по большей части сама костерила на все корки. Но кровь не вода, тем более родная.

— Он получил усадьбу от дедушки, и, кроме того, он всегда первым защищал Йоханнеса.

Йохан понимал, что она права, и ярость его погасла так же быстро, как и вспыхнула. Так уж выходило, что иногда ему становилось чертовски больно, когда Линда говорила о своей семье, потому что это напоминало ему о том, что он сам потерял. Он никогда не решался сказать ей это, но часто думал, что, называя вещи своими именами, Линда показывала себя очень неблагодарной. У нее и ее семьи было все, а у семьи Йохана не было ни черта. Какая же, к едрене-фене, тут справедливость?

Одновременно он все ей прощал: так, как Линду, настолько горячо, Йохан никогда никого не любил. Даже когда он просто глядел на нее, лежащую рядом с ним, у него внутри все переворачивалось. Иногда он просто не верил, что все это происходит на самом деле, что такой ангел, как Линда, слетел с небес и коснулся его. Но он считал за лучшее не думать об этом, не тратить силы и энергию, пытаясь объяснить свою удачу. Вместо этого он сознательно закрывал глаза, старался не заглядывать в будущее и наслаждался настоящим. Йохан притянул ее поближе к себе и зажмурился, вдыхая запах ее волос. Он расстегнул верхнюю пуговицу на ее джинсах, но она остановила его:

— Я не могу, у меня месячные. Давай лучше я…

Она расстегнула его брюки и перевернула Йохана на спину. Зажмуренные от удовольствия глаза Йохана увидели рай.

Прошел всего лишь один день с тех пор, как они нашли мертвую женщину, но Патрик изнывал от нетерпения. Он думал, что где-то кто-то сидит и ломает голову, где она. Тревожится, думает, мысли кружатся вокруг одного и того же, становясь все более и более мрачными и отчаянными. И самое худшее во всем этом — что самые ужасные подозрения оказываются правдой. Наверное, сейчас Патрик больше всех на свете хотел узнать имя погибшей. Тогда бы он смог разыскать тех, кто ее любил, и сказать им правду. Нет ничего хуже, чем неизвестность, — неизвестность и неопределенность даже хуже самой смерти. Ведь и горевать можно начать только после того, как узнаешь, о чем надо горевать. Это будет совсем нелегко — стать тем, кто принесет горестную весть, это огромная ответственность и долг, которые Патрик уже мысленно взвалил себе на плечи. Но он знал, что это очень важная часть его работы. Облегчить боль и утешить, но в первую очередь выяснить, что случилось с той, кого они любили.

То, что вчера Мартин совершенно безрезультатно обзвонил полицейские участки, тут же сделало задачу идентификации убитой сложнее в десятки раз. Нигде в округе не заявляли о пропаже кого-нибудь похожего: это означало, что придется объявлять розыск по всей Швеции, а может быть, даже и за границей — задача, которая на секунду показалась совершенно невыполнимой. Но Патрик заставил себя выбросить эту мысль из головы. Сейчас он был единственным заступником убитой женщины и чувствовал себя ответственным перед ней.

Мартин негромко постучал в дверь его кабинета.

— Что мне делать дальше? Что ты скажешь? Расширить зону поиска, или начать с ближайшего города, или еще что-нибудь?

Мартин поднял бровь и развел руками в ожидании ответа.

Патрик, как руководитель расследования, тут же ощутил на своих плечах всю тяжесть ответственности. Не было никого, кто давал бы указания и распоряжался, в каком направлении им двигаться. Но в любом случае надо было действовать.

— Давай связывайся с крупными городами. С Гётеборгом ты уже разобрался, так что берись за Стокгольм и Мальме. Это для начала. Скоро мы получим первые отчеты от патологоанатома, и, если повезет, он нам выдаст что-нибудь интересное.

— О'кей.

Мартин хлопнул ладонью по косяку, повернулся и пошел в свой кабинет. Неожиданно раздался резкий звонок возле двери в участок; Мартин крутанулся на каблуках и поспешил открыть посетителю. Обычно это входило в обязанности Анники, но она отсутствовала, и теперь это делал Мартин.

Снаружи стояла девушка, она выглядела очень обеспокоенной. Девушка была худенькая, с двумя длинными светлыми косами и огромным рюкзаком на спине.

— I want to speak to someone in charge.[2]

Она говорила по-английски с сильным акцентом. Мартин подумал, что акцент, скорее всего, немецкий. Он распахнул дверь и жестом пригласил войти. Затем повернулся и крикнул в коридор:

— Патрик, к тебе посетитель.

Он запоздало подумал о том, что, может быть, стоило сначала самому выяснить, что ей надо. Но Патрик уже выглянул из кабинета, и девушка направилась к нему.

— Are you the man in charge?[3]

Патрику сильно захотелось послать ее подальше, нет, конечно, в смысле к Мелльбергу, который, говоря формальным языком, и был шефом. Но он моментально приструнил себя, заметив на ее лице неприкрытое беспокойство, и решил, что не стоит подвергать ее такому испытанию. Послать милую, симпатичную девушку к Мелльбергу — все равно что невинную овечку — к мяснику. Врожденное стремление защищать слабых и обиженных просто не позволяло Патрику сделать это.

— Yes, how can I help you?[4]

Он жестом пригласил ее проходить в кабинет и сел за письменный стол. С неожиданной легкостью девушка сняла свой здоровенный рюкзачище и аккуратно поставила его, прислонив к стене возле двери.

— My English is very bad, you speak German?[5]

Патрик задумался и мысленно пошарил в остатках своего школьного немецкого. Он думал, что ей ответить. Все зависело от того, что она имела в виду, спрашивая «speak German». Да, он мог заказать пиво и попросить счет на немецком, но сильно сомневался, что девушка пришла к ним в участок, чтобы поиграть в официантку.

— Немного говорю, — ответил он с запинкой, переходя на родной язык девушки, и изобразил некую фигуру рукой, показывая, что не очень.

Тем не менее такой ответ ее, видимо, удовлетворил. И она начала рассказывать, проговаривая слова медленно и отчетливо, давая Патрику возможность понять, о чем идет речь. И он, хотя и чувствовал себя немного дебилом, к своему великому изумлению, обнаружил, что по большей части понимает, что она говорит. Ну, не каждое слово, но общий смысл он уловил хорошо.

Она представилась как Лизе Форстер. Оказалось, она приходила к ним в участок неделю назад, чтобы заявить об исчезновении своей подруги Тани. Она разговаривала с одним полицейским здесь, в участке, и тот ее заверил, что свяжется с ней, как только что-нибудь узнает. Она прождала уже целую неделю, но безрезультатно. На лице Лизе читалось непритворное беспокойство за подругу, и Патрик слушал ее с напряженным вниманием.

Таня и Лизе встретились в поезде на пути в Швецию. Они обе жили на севере Германии, но раньше никогда не встречались и не были знакомы. Но сразу понравились друг другу и моментально подружились, и между ними наладился такой тесный контакт, что, как сказала Лизе, они стали буквально как сестры. Лизе еще не наметила себе маршрут поездки по стране, и, когда Таня предложила, точнее сказала, что ей надо съездить в небольшой поселок на западном побережье Швеции, который называется Фьельбака, Лизе поехала вместе с ней.

— А почему именно Фьельбака? — спросил Патрик и умудрился напороть в немецкой грамматике.

Ответ Лизе исчерпывающе разрешил его недоумение. Почему-то Таня не хотела открыто обсуждать с ней эту тему. Похоже, ей это было неприятно. И Лизе призналась, что так и не узнала почему. Единственное, что рассказала Таня, — что у нее во Фьельбаке какое-то дело. И как только она с ним закончит, они продолжат поездку по Швеции, но сначала, по словам Тани, она должна кого-то найти. Поняв, что это дело очень личное, Лизе ее больше не расспрашивала. Она была довольна, что у нее есть подруга по путешествию, и поехала вместе с ней.

Они прожили в кемпинге Сельвик три дня, а потом Таня пропала. Утром она сказала, что ей кое-что надо сделать, и ушла, пообещав вернуться после обеда. Прошла вся вторая половина дня, наступил вечер, а потом ночь, и беспокойство Лизе росло с каждым часом. Утром она зашла в туристическое бюро на площади Ингрид Бергман, и ей там объяснили, где она может найти ближайший полицейский участок. Она сделала заявление и сейчас хотела знать, что произошло.

Патрик был по-настоящему обеспокоен и удивлен. Ведь ему ясно сказали, что не поступало ни одного заявления о пропаже, и сейчас он чувствовал, как у него в душе сгущаются тучи. Когда он стал расспрашивать, как выглядела Таня, его опасения только усугубились. Все, что рассказывала Лизе о своей подруге, совпадало с описанием мертвой женщины, найденной на Кунгсклюфтане. Патрик с тяжелым сердцем показал Лизе фотографию убитой. Лизе немедленно расплакалась, и ее всхлипывания ясно подтвердили догадки Патрика. Мартин мог завязывать со своими звонками, но кого-то надо притянуть к ответу за то, что не был составлен рапорт об исчезновении Тани. Из-за этого они впустую убили много часов дорогого времени, и Патрику не пришлось раздумывать, чтобы найти поганца, который нагадил им всем в карман.

Патрик уже уехал на работу, когда Эрика вынырнула из сна, который неожиданно — наверное, ради разнообразия — был глубоким и без кошмаров. Она посмотрела на часы: почти девять. Снизу, с первого этажа, не доносилось ни звука.

Очень скоро кофе уже поспевал в кофеварке, и Эрика начала готовить завтрак для себя и своих гостей. Они забредали в кухню поодиночке, все в разной степени заспанности, но быстро бодрели, когда видели на столе тарелки.

— Кажется, вы собираетесь в Кустер?

Эрика задала вопрос по двум причинам. Первая — неистребимая вежливость, а вторая — желание знать, сколько еще придется терпеть.

Конни обменялся быстрым взглядом со своей женой и сказал:

— Ну-у, мы с Бриттой поговорили немного вчера вечером и подумали: раз мы в конце концов здесь, а погода такая хорошая, то, может быть, нам съездить сегодня на какой-нибудь из островов в шхерах и отдохнуть там. У вас ведь наверняка есть лодка?

— Да, конечно, лодка у нас есть, — с неохотой призналась Эрика. — Хотя я не очень уверена в том, что Патрику это понравится. Он очень не любит ее кому-то одалживать. В первую очередь это связано со страховкой, да и вообще, вы же здесь ничего не знаете. — Эрика поторопилась закруглить свой ответ.

Одна мысль о том, что Флуды пробудут здесь еще несколько часов, выводила ее из себя.

— Да нет, мы подумали, что, может быть, ты сможешь привезти нас в какое-нибудь хорошее место, а мы потом позвоним тебе на мобильный, когда соберемся обратно.

От такой наглости Эрика просто потеряла дар речи, и, пока она пыталась подобрать подходящие слова, Конни счел ее молчание за согласие. Эрика воззвала к небесам, чтобы у нее хватило терпения, и стала уговаривать себя не вступать в конфронтацию со своими родственниками только из-за того, что ей надо перетерпеть несколько часов в их обществе. Кроме того, на какое-то время она будет лишена счастья общаться с ними, а потом, как она надеялась, они уедут прежде, чем Патрик вернется с работы. Эрика решила приготовить что-нибудь особенное, чтобы вечер стал праздничным. В конце концов, у Патрика сейчас отпуск. И потом, кто знает, сколько еще времени они будут вдвоем. Все станет по-другому, когда родится ребенок. Надо пользоваться моментом.

Когда семейство Флуд после долгих колупаний и ковыряний, «но» и «если» собрало свои причиндалы для загорания, Эрика повела их к лодочной стоянке у Бадхольмен. Их с Патриком небольшой деревянный катер имел низкую осадку, и поэтому забраться в него с высокой пристани оказалось нелегко. Потребовалось немало усилий и ловкости, прежде чем Эрика со своим весом и неуклюжестью в него забралась. Затем они примерно час пытались найти пустынную скалу или песчаную косу, удовлетворяющую запросам гостей. В итоге Эрике удалось отыскать маленькую бухту, каким-то чудом не занятую прочими туристами; она высадила там Флудов и направилась домой. Забраться обратно на пристань без посторонней помощи оказалось совершенно невозможно, и ей пришлось взывать к прохожим, чтобы те помогли ей выбраться из катера.

Потная, разгоряченная, усталая и злая до чертиков Эрика села в машину и поехала домой, но, миновав здание парусного клуба, она внезапно свернула налево, вместо того чтобы продолжать ехать прямо к Сельвику. Она объехала холм с правой стороны, проехала мимо стадиона, квартирного комплекса Куплен и припарковалась перед библиотекой. Она окончательно рехнется, если будет сидеть и колупать в носу целый день. Конечно, Патрик потом выскажет ей свое недовольство, но кто-то должен ему помочь. В конце концов, хочет он раскрыть это дело или нет?

Эрнст, прибыв в участок, к кабинету Хедстрёма шел на полусогнутых. Когда Патрик позвонил ему на мобильный и железным голосом приказал немедленно явиться, Эрнст ясно услышал, что надвигается гроза. Он быстренько прикинул, припоминая, что это могло быть, чем он занимался в последнее время, но ничего не вспомнил и мог только гадать. Де-факто Эрнст был почти что гениальным халтурщиком и уровень своего раздолбайства довел до искусства.

— Сядь.

Эрнст послушно выполнил приказание Патрика и сел с самой невинной миной, готовый защищаться от надвигающейся бури.

— Ну и что за срочность такая? Пожар или потоп? Я, между прочим, делом занимался. А если тебе поручили руководить расследованием, то это не значит, что ты должен выпендриваться и высвистывать меня, когда захочешь.

Нападение — лучшая защита, но, судя по тому, что лицо Патрика помрачнело еще больше, на этот раз Эрнст, похоже, ошибся и выбрал неправильную тактику.

— Ты принимал заявление о пропавшей немецкой туристке неделю назад?

Вот черт, а про это-то он и забыл. Та маленькая блондинистая девчонка, ее принесло как раз перед самым обедом, а ему есть хотелось до чертиков. Конечно, он с ней поговорил, но думал в то время только о том, как бы поскорее смотаться и что-нибудь куснуть. И потом, со всеми этими заявлениями о пропавших друзьях вечно одна и та же история: либо они насосались и уснули где-нибудь в канаве, либо скорешились с кем-нибудь из местных и трахались у него дома. Вот блин, ведь обычное дело. Ему и в голову не пришло связать это с девушкой, которую они нашли вчера. Ну, блин, конечно, все умные задним числом. Теперь надо как-то выкручиваться.

— Да, ну, я там, конечно да.

— Конечно да — что?

Обычно спокойный ровный голос Патрика грянул так, что уши заложило.

— Либо ты принял заявление и написал рапорт, либо ты этого не сделал — середины тут быть не может. А если ты составил рапорт, то где он, в какую… задницу он провалился? — Патрик был настолько разъярен, что проглатывал слова. — Ты что, не понимаешь, что значит для расследования время?

— Да, конечно, ясное дело, но это случайно вышло, и откуда я знал…

— А тебе и не надо знать, ты должен выполнять свои прямые обязанности. Я только надеюсь, что мне больше не понадобится говорить с тобой о чем-нибудь похожем. Мы потеряли из-за тебя столько времени.

— Но может быть, я мог бы…

Эрнст изобразил раскаяние, старательно кося под несчастную овечку. Но внутри, про себя, он негодовал от того, что какой-то мальчишка позволяет себе так с ним разговаривать. Но, увы, за Хедстрёмом теперь стоял Мелльберг, и было бы глупо усугублять ситуацию.

— Ты уже сделал достаточно. Я и Мартин продолжим заниматься расследованием, а ты будешь работать с текучкой. Кстати, к нам поступило заявление о краже со взломом в Скеппстад. Я уже поговорил с Мелльбергом, он дал отмашку. Можешь ехать туда и разбираться.

Патрик ясно дал понять Эрнсту, что разговор окончен. Он просто повернулся к нему спиной и заколотил по клавишам компьютера так, что они чуть не повыскакивали.

Мрачно бубня себе под нос, Эрнст отправился восвояси. Вот блин, такой тарарам, и все из-за того, что он забыл написать какой-то там вшивый рапортик. Ну ничего, при первой же удобной возможности он переговорит с Мелльбергом и объяснит ему, что вряд ли стоит назначать руководить расследованием убийства человека с такой неустойчивой психикой и скверным характером, как у Хедстрёма. Да, блин, он ему это попомнит.

Казалось, прыщавый подросток перед ним находился в состоянии летаргии. Его лицо выражало безнадежность, а в бессмысленности существования он, по-видимому, убедился еще в младенчестве. Все это не удивляло Якоба, он много раз сталкивался с подобным отношением и уже не воспринимал это как личный вызов, относился к таким вещам довольно спокойно. Он просто знал, что у него хватит сил изменить жизнь мальчишки и повернуть ее в нужном, правильном направлении. Для этого требовалось только одно — чтобы у этого малого было хоть чуть-чуть желания повернуть наконец на этот правильный путь.

В округе довольно высоко ценили работу Якоба с подростками и поэтому уважали его. Множество раз к нему в усадьбу приходили мальчики и девочки с исковерканными душами, которые потом, спустя некоторое время, уходили в широкий мир новыми людьми. Религиозный аспект жизни коммуны особенно никогда не выпячивался, хотя бы потому, что от этого зависела денежная помощь от государства. Не стоило переносить ее на довольно зыбкую почву. Всегда находились люди, которые не верили в Бога, но тем не менее истошно вопили «секта!», как только видели что-нибудь хоть чуть-чуть не соответствующее их весьма ограниченным понятиям о том, что должна содержать религия.

По большей части уважение, которое он снискал в районе, стало его собственной заслугой, хотя, конечно, он не мог отрицать, что многим обязан тому обстоятельству, что его дедушкой был Эфроим Хульт, известный как Проповедник. Дед считался не только местной знаменитостью, его знали по всему бохусландскому побережью и превозносили во всех общинах Свободной шведской церкви. Традиционная шведская церковь, само собой, считала Проповедника шарлатаном. Но с другой стороны, шарлатаном его в основном называли те, кто даже по воскресеньям читал проповеди перед пустыми скамьями. Поэтому в Свободной церкви, где такого не бывало, на это не обращали внимания.

Работа с обездоленными и неустроенными полностью заполняла жизнь Якоба почти десять лет, но теперь она более не удовлетворяла его, по крайней мере так, как раньше. Он выложился, создавая трудовую коммуну в Булларен, но работа уже не заполняла пустоту, которую он отчетливо чувствовал в себе всю жизнь. Ему чего-то не хватало. Не хватало настолько сильно, что это неизвестное «что-то» его просто пугало. Он, Якоб, который так долго считал, что твердо стоит на ногах, чувствовал, что почва под ним колеблется, трескается и готова его поглотить, сожрать и отправить в ад и его тело, и его душу. Сколько раз с совершенным убеждением и искренностью он рассказывал другим и указывал на то, что колебания и сомнения — любимое орудие дьявола, и не знал, что настанет день, когда все это обрушится на него: и колебания, и сомнения.

Якоб поднялся, повернулся к парнишке спиной и встал у окна. Он выглянул наружу, окно выходило на море, но он его не видел. Сейчас он видел только свое отражение в стекле. Сильный, здоровый мужчина иронично усмехался, глядя на него. Коротко стриженные темные волосы — обычно его стригла дома Марита и делала это по-настоящему хорошо. Лицо правильной формы, черты отчетливые, можно сказать чувственные, но не женственные. Не дохляк, но атлетом тоже не назовешь. Практически любой мог бы, глядя на него, сказать только одно: нормального телосложения. Самой главной и примечательной чертой Якоба были глаза — насыщенного синего цвета. И его взгляд обладал если не уникальной, то редкой способностью: он казался мягким и добрым и одновременно пронизывал насквозь. Именно его глаза много раз помогали ему возвращать овец заблудших на путь истинный. Якоб это знал, и ему это нравилось.

Но не сегодня. Внутри его бушевали демоны и не давали сконцентрироваться. Наверное, лучше оставить проблему на потом и сказать этому мальчику, что он не хочет видеть его сейчас. Якоб перестал смотреть на свое отражение в стекле и перевел взгляд дальше на залив Буллар и лес, который простирался на десятки километров. Было так жарко, что он видел, как нагретый воздух дрожит над водой. Они купили эту большую усадьбу совсем дешево, потому что она находилась в полном упадке. Годами ею практически не занимались, и понадобилось много часов упорной общей работы, чтобы все поправить и привести в божеский вид. Ничего шикарного, конечно, но кругом порядок, все чисто и все как надо. Когда приезжали проверяющие и наблюдатели, им всегда нравились дом и красивая природа вокруг, и они все в один голос говорили о том, какое позитивное влияние такая обстановка оказывает на неблагополучных мальчиков и девочек. До сих пор у него не возникало никаких проблем, можно сказать, всегда полный аншлаг, и работа шла очень хорошо уже десять лет. Все шло хорошо, и все становилось плохо. Проблема была в его голове или, точнее сказать, в душе.

Может быть, он просто перетрудился, и каждодневное напряжение и усталость от повседневности занесли его куда не надо, в неверном направлении, во внутренний тупик. Он ни секунды не колебался, когда перед ним встал вопрос — взять ли сестру к себе домой. Кто, если не он, мог бы навести порядок в ее взбаламученных мозгах и поумерить ее бунтарский дух. Но оказалось, что в их психологическом поединке скорее она брала верх. И ее «я» и эго становились сильнее день ото дня. Его это раздражало, и от этого постоянного недовольства и раздражения колебался сам фундамент его существования. Иногда он непроизвольно сжимал кулаки и думал, что она тупая, ограниченная девица, которая заслуживает только того, чтобы семья от нее отказалась, но это было бы не по-христиански, не по-христиански даже думать так. И каждый раз, после того как ему в голову приходили эти мысли, Якоб часами размышлял, корил себя и истово пытался обрести силу, читая Библию.

Глядя на него со стороны, можно было подумать: скала, само воплощение надежности и уверенности. Якоб знал, что люди, окружавшие его, нуждаются в таком представлении, они рассчитывают опереться на него. Хотя на самом деле в душе он верил, что не мог дать им такую картину себя самого. Да, он победил болезнь, но, похоже, эта борьба опустошила его, и он бился теперь за то, чтобы не проиграть и не потерять контроль. Он отчаянно пытался сохранить фасад и тратил на это последние силы, но пропасть разверзалась все шире и приближалась с ураганной быстротой. Он вновь подумал об ироничности происходящего, о круге, который спустя столько лет, похоже, замкнется. Он усомнился. Сомнение длилось недолго, всего лишь мгновение, но за это мгновение оно успело пробить маленькую-маленькую трещину в той конструкции, которая удерживала и стягивала вместе фрагменты его существования. И эта трещина становилась все длиннее.

Якоб отбросил эти мысли и заставил себя сфокусироваться на прыщавом малом перед ним и на его жалкой жизни. Он задавал вопросы автоматически, практически не думая. Так же автоматически у него на лице появлялась сочувственная улыбка, когда он, пастырь, принимал в стадо очередную заблудшую овцу.

Еще один день. Еще один исковерканный человечек. Конца этому не будет. Вообще-то даже Бог был вынужден отдыхать на седьмой день.

Эрика забрала хрюкающих от удовольствия Флудов из шхер и с нетерпением ожидала возвращения Патрика домой. В половине шестого, вопреки ее ожиданиям, гости даже не начинали собираться, и не было ни малейших признаков того, что Флуды намерены уезжать. Она решила чуть-чуть подождать, а потом пойти и прямо спросить, как скоро они хотят отбыть. Но дети начали вопить так громко и неистово, что у Эрики моментально заболела голова и вся ее решимость куда-то улетучилась. С несказанным облегчением Эрика услышала на лестнице шаги Патрика и поспешила встретить его.

— Привет, любимый.

Ей пришлось встать на цыпочки для того, чтобы дотянуться и поцеловать мужа.

— Привет. Они что, еще не уехали? — спросил вполголоса Патрик и кивнул в сторону гостиной.

— Нет, и совсем не похоже, что хотя бы собираются. Ну и что, ради бога, мы будем делать?

Эрика тоже говорила вполголоса, и по ее лицу ясно читалось, насколько она недовольна ситуацией.

— Но они ведь не могут просто так остаться еще на один день, без спроса? Или могут? — спросил Патрик, который выглядел не менее расстроенным.

Эрика фыркнула:

— Если бы ты только знал, какую чертову тучу гостей приходилось принимать летом моим родителям. И по большей части все приезжали ненадолго, а потом норовили остаться на неделю, в полной уверенности, что их должны кормить и обслуживать. Люди иногда бывают очень глупыми, а самое худшее — это обычно родственники.

Патрик испуганно спросил:

— Неужели они решили жить тут целую неделю? Мы должны что-то с этим делать. Ты разве не можешь им сказать, чтобы они ехали восвояси?

— Ну а почему я должна им это сказать?

— Да вообще-то это твои родственники.

Гол, подумала Эрика. Чистая победа. Она была вынуждена признаться, что Патрик совершенно прав и разгребать это придется ей. Она пошла в гостиную, чтобы спросить визитеров об их планах, но не успела.

— А что будет на ужин?

Четыре пары глаз выжидательно смотрели на нее.

— Э-э… — В очередной раз Эрика потеряла дар речи от их наглости. Она просто впала в какой-то ступор, и ей пришлось приложить усилие для того, чтобы начать соображать и что-то ответить. — Будут спагетти с мясным соусом, через час.

Эрика была готова сгореть от стыда, ей хотелось дать себе самой хорошего пинка, когда она вернулась на кухню и встретила взгляд Патрика.

— Что они сказали, когда уезжают?

Эрика опустила глаза:

— Я вообще-то не знаю, но будут спагетти и мясной соус через час.

— Так ты ничего не спросила? — удивился Патрик.

— Это не так легко, попробуй сам, а я посмотрю, — раздраженно бросила Эрика и стала недовольно грохотать кастрюлями и сковородками. — Придется стиснуть зубы и потерпеть еще один вечер. Я поговорю с ними завтра утром, а сейчас начинай резать лук. Я не собираюсь готовить ужин на шестерых одна.

Какое-то время они оба молча занимались приготовлением ужина в довольно напряженной тишине. Потом Эрика не выдержала:

— Я зашла сегодня в библиотеку и раскопала там кое-какой материал, может быть, тебе будет интересно. Можешь посмотреть.

Она кивком указала на кухонный стол. Там лежала аккуратно сложенная толстенная пачка ксерокопированных бумаг.

— Я же тебе сказал, что не надо…

— Не надо, не надо — знаю я. Но я это уже сделала, и мне было только приятно: в кои-то веки я не сидела дома и не пялилась на стены, а для разнообразия занялась делом. Так что кончай трепаться.

Патрик знал этот тон и на опыте убедился, что сейчас ему лучше заткнуться. Он сел за стол и начал просматривать материалы. Это были копии газетных статей об исчезновении двух девушек, и он читал их с большим интересом.

— Черт, как здорово. Я возьму их завтра с собой в участок и посмотрю внимательно, но похоже, что здесь есть все, что надо. — Он подошел к стоявшей у плиты Эрике, обнял сзади и положил руки на ее круглый живот. — Тебе совершенно не обязательно ворчать. Я просто беспокоюсь о тебе и о ребенке.

— Я знаю. — Эрика повернулась и обняла Патрика за шею. — Но, знаешь ли, я не из фарфора сделана, а раньше беременные женщины вообще до последнего в поле работали и рожали практически там же. А то, что я посидела в библиотеке, перелистывая подшивки, — невелик труд, ничего мне не сделается.

— Да, хорошо, я знаю. — Он вздохнул. — Жаль, что мы с тобой сегодня не одни. Можно было бы устроить праздник для нас двоих. Пожалуйста, обещай мне, что, если я тебе понадоблюсь дома, ты мне тут же позвонишь. Я согласился прервать отпуск и выйти на работу, но ты — прежде всего.

— Хорошо, обещаю. Но сейчас давай-ка лучше помоги мне — надо поскорее приготовить ужин. Может быть, тогда эти детки успокоятся.

— Не верю, это вряд ли. Нам, наверное, стоит им налить по хорошей порции виски, тогда, может, они и угомонятся, — усмехнулся Патрик.

— Ух, какие ты ужасные вещи говоришь. Ты лучше налей Конни и Бритте — может быть, тогда у них настроение улучшится.

Патрик так и сделал и грустно посмотрел на быстро понижающийся уровень в бутылке с его лучшим солодовым виски. Если Флуды останутся еще на несколько дней, то его коллекцию виски придется собирать заново.

~ ~ ~

Лето 1979 года

Очень осторожно она открыла глаза. Голова разламывалась от жуткой боли: такое ощущение, что болят даже корни волос. Но странное дело — когда она открыла глаза, ровно ничего не изменилось: ее по-прежнему обступала плотная темнота. Она запаниковала, ей на секунду показалось, что она ослепла. Может быть, самогонка, которой она нахлебалась вчера, была поганой? Она слышала истории о том, как люди слепли, выпив плохого самогона. Но спустя несколько секунд она стала различать что-то вокруг себя и поняла, что с глазами у нее все в порядке и тут просто нет света. Она посмотрела наверх, надеясь увидеть звезды или лунный серп в том случае, если она где-то на улице, но над ней было слишком темно, а летом на севере так не бывает — ночи здесь всегда светлые.

Она пошарила руками вокруг, чтобы понять, на чем она лежит. Зачерпнула песок, который с шуршанием протек между пальцами. Она втянула ноздрями воздух — сильно пахло перегноем, запах был сладковатый и тошнотворный. И у нее появилось ощущение, что она где-то под землей. Ее охватила паника — в первую очередь из-за клаустрофобии. Она не знала и не видела, насколько велико пространство вокруг, и от этого ей показалось, что стены надвигаются на нее со всех сторон все ближе и ближе и вот-вот ее зажмут. Она схватилась за горло, чувствуя, что ей не хватает воздуха, но потом взяла себя в руки и сделала несколько глубоких ровных вдохов, чтобы утихомирить панику.

Ее бил озноб, и она поняла, что раздета: на ней остались только трусики. Тело болело в нескольких местах, она охватила колени руками и положила на них подбородок. Первоначальную смутную панику сменило другое чувство: теперь она ощущала страх, настолько сильный, что он пробирал ее до самых костей. Как она сюда попала? И почему? Кто ее раздел? Ее разум давал только один вероятный ответ, но она не хотела этому верить. С ней произошло что-то ужасное, и она не знала что: что-то намного страшнее, чем сам ее страх.

На ее руку упал тоненький луч света, и она непроизвольно подняла глаза, ища его источник. Узкая световая полоска прорезала темноту, и она заставила себя подняться на ноги и стала кричать, зовя на помощь, — ничего, никакой реакции. Она встала на цыпочки и попыталась дотянуться до потолка, откуда прорывался свет, но не смогла. Она почувствовала, что что-то начало капать на ее поднятое лицо. Капли превратились в струйку, и она поняла, что умирает от жажды. Не думая, совершенно инстинктивно, она открыла рот, пытаясь поймать воду. Сначала она промахивалась и у нее ничего не получалось, но потом сообразила, что надо делать, и жадно стала пить большими глотками. А потом все покрылось пеленой, закрутилось вокруг нее и исчезло во тьме.

~ ~ ~

Линда проснулась непривычно рано, но попробовала все же еще поспать. Накануне они здорово засиделись с Йоханом и расстались поздним вечером или, точнее, глубокой ночью, поэтому спала она недолго. Ее разбудил дождь — первый дождь за этот месяц. Комната, которую Якоб и Марита предоставили ей, располагалась под самой крышей, и дождевые капли стучали о черепицу так сильно, что казалось, дождь льет ей прямо на голову.

И в первый раз за очень долгое время она, проснувшись, наконец почувствовала в спальне приятную прохладу. Жара держалась почти два месяца, побив все рекорды. Нынешнее лето стало самым теплым за столетний период. Сначала ей очень нравилось палящее солнце, но новизна притупилась довольно быстро, уже через несколько недель. И она вскоре возненавидела просыпаться каждое утро на мокрых от пота простынях. Свежий прохладный воздух, который сейчас струился с потолка, был поэтому особенно приятным. Линда сбросила с себя одеяло и потянулась, наслаждаясь долгожданной прохладой. Вставать рано не входило в ее обычаи, но она решила сделать исключение и выпрыгнула из кровати. Наверное, будет даже забавно в кои-то веки не завтракать, как обычно, в одиночку, а поесть вместе со всеми. Снизу из кухни она слышала звон посуды — там накрывали завтрак. Она накинула на себя короткое кимоно и сунула ноги в шлепанцы.

На кухне ее появление было встречено разной степенью удивления, отразившегося на лицах. Там собралась вся семья: Якоб, Марита, Вильям и Петра. Их разговор резко прервался, когда она села на свободный стул и начала делать себе бутерброд.

— Очень мило, что ты решила хоть раз составить нам компанию, но я вынужден тебя попросить, чтобы ты надевала на себя чуть больше, чем сейчас, — подумай о детях.

От лицемерия и ханжества Якоба ее тошнило. И чтобы просто его позлить, она позволила кимоно съехать с одного плеча, так что одна грудь практически вывалилась наружу, на всеобщее обозрение. Якоб побледнел, но заставил себя не связываться с ней сейчас и просто промолчал. Вильям и Петра заинтересованно посмотрели на нее, Линда скорчила им рожу, и они фыркнули от смеха. Она видела, что дети очень хорошие — веселые и непосредственные, но знала, что в скором времени Якоб и Марита их вымуштруют. Когда они вплотную займутся религиозным воспитанием детей, вся их жизнерадостность исчезнет.

— Ну-ка, потише там, сидите прилично за столом, когда едите. Сними ногу со стула, Петра, и сядь как большая девочка. А ты закрывай рот, Вильям, мне совершенно не обязательно видеть, что именно ты там жуешь.

Веселье исчезло с лиц детей, они сидели выпрямившись, как два оловянных солдатика с пустыми застывшими взглядами. Линда вздохнула про себя: иногда она просто не могла поверить, что они с Якобом действительно родственники. Она пребывала в полном убеждении, что на всем свете нет брата и сестры более не похожих друг на друга, чем они с Якобом. Так чертовски несправедливо, что он был любимцем родителей и они все время превозносили его до небес. А ее постоянно шпыняли. Она ничего не могла поделать с тем, что оказалась незапланированным поздним ребенком, когда они уже не хотели иметь детей. Кроме того, к моменту ее появления на свет Якоб уже много лет болел. Конечно, она прекрасно знала, что он едва не умер, но почему ей приходится за это отдуваться? Она ведь не виновата в его болезни.

Все носились с Якобом, пока он болел, и продолжали баловать его даже потом, когда он полностью выздоровел. Было похоже, что их родители считают каждый день жизни Якоба божьим даром, а каждый день ее жизни только досаждает им. Что уж тогда говорить о дедушке и Якобе. Ясное дело, она понимала, что после того, что дедушка сделал для Якоба, между ними установилась особая связь, но почему это должно было означать, что в его душе не осталось бы места для внучки? Она никогда не видела своего дедушку, который умер еще до ее рождения, но могла представить себе его выбор. Она слышала от Йохана, что благосклонность дедушки на них с Робертом не распространялась, все свое внимание он отдавал Якобу. Наверняка то же самое безразличие он проявил бы и к ней, если б был жив.

От всей этой явной несправедливости у Линды на глаза навернулись слезы, но она, как и много раз прежде, сдержала их. Она не хотела доставлять Якобу удовольствие видеть ее плачущей и дать ему возможность в очередной раз выступить в роли утешителя всех скорбящих. Она понимала, что у него руки чешутся направить ее жизнь по верной дороге, но она скорее умрет, чем станет, подобно Якобу, такой же жилеткой, в которую все рыдают и о которую вытирают сопли. Конечно, хорошие девушки, может быть, и попадают в рай, но она очень и очень далека от этого. Лучше провалиться с громом и тарарамом в ад, чем зажиматься всю жизнь, как ее старший брат, которого занимало только одно — чтобы все его любили.

— Какие у тебя планы на сегодня? Мне понадобится кое-какая помощь по дому, — спросила Марита Линду, готовя бутерброды для детей.

Она была типичная мать семейства, самой обыкновенной внешности и немного полновата. Линда всегда считала, что Якоб мог бы выбрать себе жену и получше. Она представила себе брата и невестку в спальне: наверняка они занимаются любовью раз в месяц, выключив свет, а на невестке какая-нибудь ночнушка от горла до пят. Эта картина предстала перед ней настолько ясно, что Линда не удержалась и фыркнула. Остальные с удивлением посмотрели на нее.

— Алло! Марита задала тебе вопрос. Ты ей можешь сегодня помочь? Между прочим, здесь не пансионат, надеюсь, ты об этом помнишь.

— Да-да, я все прекрасно слышала и в первый раз, нечего мне повторять одно и то же. Нет, сегодня я не могу: я должна… — Линда быстро прикинула, какую бы найти причину, чтобы отмотаться. — Я должна заняться Сирокко, он вчера прихрамывал.

Ее извинения были встречены весьма скептическими взглядами, и Линда моментально изобразила на своем лице самое воинственное выражение, изготовившись к сражению. Но, к ее удивлению, ей никто не стал возражать, несмотря на то что все прекрасно видели, что она врет. Ура, победа! Она выиграла еще один день свободы.

Ему так хотелось выйти наружу, встать под дождем, поднять лицо к небу, чтобы струйки воды стекали по нему, но, к сожалению, когда становишься взрослым, от многих вещей приходится отказываться. Да и, кроме того, он сейчас находился на работе. Мартин подавил ребяческое желание. Но как это было бы здорово! Всю духоту и жару, которая донимала их последние два месяца, разом смыл напрочь один настоящий дождь. Он с наслаждением вдыхал запах дождя, настежь открыв окно в своем кабинете. Вода попадала внутрь, на письменный стол, но он предусмотрительно убрал с него все бумаги. Оно того стоило — ощутить наконец свежесть и прохладу.

Звонил Патрик и сказал, что проспал, поэтому Мартин, против обыкновения, оказался на работе первым. Обстановка в участке, после того как Эрнст вчера получил взбучку, оставалась довольно напряженной, так что Мартин предпочел посидеть в тишине и покое и поразмышлять о расследовании. Он не завидовал обязанности Патрика, которому предстояло связаться с родственниками убитой женщины, но он также знал, что это совершенно необходимо. Это первый шаг на пути к облегчению их боли. Пока ее близкие не знали, что она пропала, а весть о ее пропаже и смерти станет для них шоком. Но сначала необходимо найти родственников девушки, и Мартин должен был сегодня именно этим и заняться — связаться с немецкими коллегами. Он надеялся, что они будут разговаривать по-английски, а иначе могут возникнуть проблемы. Он довольно хорошо помнил школьные уроки немецкого, поэтому не считал достижения Патрика в немецком чем-то выдающимся, послушав, как коллега с трудом пробирается сквозь дебри немецкой грамматики.

Мартин только протянул руку к трубке, собираясь позвонить в Германию, как телефон зазвонил. Его пульс участился, когда он услышал, что звонит патологоанатом из Гётеборга, и Мартин подтянул к себе свой уже порядком заполненный заметками блокнот. По правилам рапорт должен получить Патрик, но в его отсутствие отчет примет Мартин.

— Вы там, наверное, у себя в глуши опять на ушах стоите?

Патологоанатом Турд Петерсен позволил себе немного пошутить, он вспомнил вскрытие Александры Вийкнер, которое делал полтора года назад. Дело расследовалось полицейским участком Танумсхеде, который не имел большого опыта в раскрытии убийств.

— Да, у нас тут, наверное, место какое-то особенное, еще чуть-чуть — и мы скоро начнем соревноваться со Стокгольмом по количеству убийств на душу населения.

Легкий ироничный тон был для обоих совершенно естественным — так часто происходит с людьми, чья профессия заставляет их постоянно сталкиваться со смертью и бедой. Но это ничуть не означало, что они воспринимают их менее значимо и серьезно, чем остальные.

— Вы уже успели провести вскрытие? Я хочу сказать, что в такую жару люди, наверное, мрут как мухи? — спросил Мартин.

— Да, тут ты совершенно прав. Мы заметили, что в жару у людей что с терпением, что со здоровьем просто беда, но, слава богу, в последние дни стало попрохладнее, так что у нас и работы поменьше — мы успели.

— Тогда я слушаю.

Мартин затаил дыхание. Успех самого расследования или, по крайней мере, ближайшие возможные шаги во многом зависели от того, что удалось выяснить патологоанатому.

— В общем, так: во-первых, совершенно ясно, что в этом деле у нас прорисовывается очень несимпатичная фигура. Непосредственную причину смерти определить было довольно легко: девушку задушили. Но вот то, что с ней проделывали прежде, чем она умерла, — нечто особенное, крайне примечательное.

Петерсен сделал паузу, и Мартину показалось, что он ясно видит, как тот надевает на себя очки.

— Да? — не удержался Мартин, не скрывая своего нетерпения.

— Так, посмотрим… Я, конечно, все это перешлю вам по факсу… Ммм, — Петерсен помычал, помедлил, и Мартин почувствовал, как вспотела его рука, крепко сжимавшая трубку. — Так, вот здесь: четырнадцать переломов в разных местах тела. Все переломы получены жертвой, как я могу утверждать с уверенностью, до наступления момента смерти и в разное время.

— Ты хочешь сказать…

— Я не хочу, но я говорю, что кто-то ломал ей руки, ноги, пальцы на руках и ногах на протяжении примерно недели.

— Они были сломаны одновременно или нет, ты можешь мне это сказать?

— Как я сказал, мы ясно определили, что переломы варьировались по времени, и, по моему профессиональному мнению, они наносились все это время. Я составил схему, на которой видно, в каком порядке эти переломы появлялись. Я тоже пошлю это вам по факсу. Кроме переломов на теле имеются множественные наружные порезы, также нанесенные в разное время.

— Вот дерьмо, мерзость какая! — не удержавшись, Мартин непроизвольно прокомментировал заключение Петерсена.

— Да, я совершенно с тобой согласен, должен признаться, — подчеркнуто сухо сказал Петерсен. — Боль, которую ей пришлось пережить, была просто непереносимой.

Какое-то время они оба помолчали, размышляя о том, какой злобной мразью может быть человек. Мартин нарушил молчание первым и спросил:

— А не обнаружили ли вы какие-нибудь следы на теле, что-нибудь новое и интересное для нас?

— Да, мы нашли сперму. Как только у вас появится подозреваемый, его тут же можно будет проверить на причастность к убийству, сделав анализ ДНК. Само собой разумеется, мы начали проводить поиск по нашей базе данных, но, как показывает практика, вряд ли это что-нибудь даст. У нас очень мало зарегистрированных образцов ДНК. Мы можем только мечтать о том, чтобы каждый гражданин обязательно сдавал анализ ДНК, — тогда все было бы совсем по-другому.

— Да, самое правильное тут сказать: «Мечтать не вредно». Ограничение свободы личности, вторжение в частную жизнь и вся эта публика, которая вставляет палки в колеса.

— Интересно, что бы сказала по этому поводу девушка — по поводу ограничения свободы личности и прочего, — когда попала в руки своего мучителя.

Было довольно непривычно слышать философствования всегда очень конкретного и немногословного Петерсена, но Мартин понял: это из-за того, что жертву постигла такая жуткая участь. Иначе Петерсен и не мог отреагировать — как профессионал и порядочный человек, он хотел спокойно спать по ночам.

— А что ты скажешь о времени ее смерти?

— Я получил от техников-криминалистов результаты осмотра места и дополнил их выводами из собственных исследований, так что могу дать тебе довольно определенный временной интервал.

— Слушаю тебя внимательно.

— Согласно моим исследованиям, она умерла в промежутке между шестью и одиннадцатью часами вечера накануне того утра, когда ее нашли на Кунгсклюфтане.

Мартин не мог скрыть своего разочарования:

— А ты не можешь дать мне более точное время?

— Согласно принятой у нас в Швеции практике, мы никогда не даем временного промежутка менее пяти часов в случаях, подобных нашему, так что это все, чем я могу тебе помочь. Интервал в пять часов дает, таким образом, точность до девяноста процентов, хотя, с другой стороны, он очень приблизителен. Но я могу подтвердить то, что вы наверняка уже подозревали сами: что Кунгсклюфтан, где вы нашли жертву, не является местом преступления. Ее убили, и она лежала мертвая часа два, и только потом труп оказался там, где был обнаружен. Об этом можно судить, помимо всего прочего, по трупным пятнам.

— Ну, это уже что-то, — вздохнул Мартин. — А скелеты, как с ними? Они что-нибудь дали? Ты ведь получил данные от Патрика о том, кто это мог быть?

— Да, конечно, получил, но мы с ними еще не закончили. Не так-то просто найти стоматологические карты тысяча девятьсот семьдесят девятого года, но мы над этим работаем, и как только появятся какие-нибудь подвижки, тут же дадим вам знать. Но на текущий момент могу сказать, что оба скелета женские и возраст, судя по всему, совпадает. Состояние тазовых костей одного скелета указывает на то, что он принадлежал рожавшей женщине. И это также подтверждает те данные, которые у нас есть. Вот что самое интересное во всем этом: на обоих скелетах имеются переломы, сходные с теми, что мы обнаружили у убитой девушки. И между нами, я должен признаться, что считаю характер переломов практически идентичным у всех трех жертв.

От изумления Мартин уронил ручку на пол. Что на самом деле происходит? Какая тут может быть связь? Садист-убийца, который прервался почти на четверть века, а потом опять вернулся к своим зверским забавам? А о другой возможности Мартин даже не хотел думать — о том, что убийца вовсе не ждал двадцать четыре года, а просто-напросто они не находили его жертв.

— А были ли им тоже нанесены ножевые раны?

— Органического материала не осталось, так что сказать довольно трудно, но на костях в нескольких местах остались следы воздействия острого предмета. Их можно определить как аналогичные ранам убитой.

— А причина смерти? Как они умерли?

— Точно так же, как немецкая девушка. У них обеих сломана подъязычная кость — это признак, характерный для удушения.

Мартин быстро делал заметки по ходу разговора.

— А что-нибудь еще интересное ты мне скажешь?

— Ничего особенного, кроме того, что скелеты, по всей очевидности, были закопаны. На обоих скелетах остались следы почвы. Мы продолжим исследование, проведем анализы — может, это что-нибудь даст. Пока еще не очень ясно — поэтому запаситесь терпением, — но на теле Тани Шмидт и на одеяле, на котором она лежала, также остались образцы почвы, и мы, конечно, сравним их с анализами грунта со скелетов.

Петерсен сделал паузу, а потом неожиданно спросил:

— А кто руководит расследованием — Мелльберг? — В его голосе явно обозначилось беспокойство.

Мартин усмехнулся про себя, радуясь тому, что тут он может успокоить Турда.

— Нет, Патрик — он получил это задание. Но если мы справимся с этим делом, ты, конечно, понимаешь, кому достанется вся слава.

Они оба посмеялись замечанию Мартина, но смех получился довольно грустным.

Закончив разговор с Петерсеном, Мартин взял материалы, которые выдал факс. Вскоре пришел Патрик, и уже через десять минут он получил полное представление о том, что Мартин узнал от Турда Петерсена, и держал в руках присланный по факсу письменный отчет эксперта. Они столкнулись с чертовски запутанным делом.

Анна лежала на носу яхты, и солнце буквально поджаривало ее. Раскинув руки и ноги, она с удовольствием загорала. Дети пообедали и спали внизу, в каюте. Густав стоял на румпеле. Капельки соленой воды брызгали на нее каждый раз, когда форштевень яхты нырял в воду, и это приятно освежало ее кожу.

— Анна, твой телефон. — Голос Густава вывел ее из почти медитативного состояния.

— А кто это? — Анна козырьком приложила руку к глазам, прикрывая их от солнца, и увидела, что Густав машет ее мобильным телефоном.

— Он не хочет говорить.

Вот дерьмо, она тут же прекрасно поняла, кто звонит. Она сразу же встревожилась, и обеспокоенность завязала у нее внутри плотные неприятные узелки. Анна осторожно подошла к Густаву и взяла телефон.

— Анна.

— Ну и кто этот козел? — осведомился Лукас.

Анна помедлила:

— Я сказала, что уеду и мой друг покатает нас на яхте.

— Ты что, будешь сейчас мне рассказывать, что это всего лишь твой друг? Как его зовут?

— Тебе это совершенно не обязательно…

Лукас прервал ее:

— КАК ЕГО ЗОВУТ, Анна?

Голос Лукаса действовал на нее магнетически, с каждой секундой ее способность противостоять Лукасу становилась все слабее. Она тихо ответила:

— Густав фон Клинт.

— Ах так! Хуже ты ничего не могла придумать? — В голосе Лукаса одновременно слышались издевка и ненависть. — Как ты посмела взять моих детей и поехать отдыхать с другим мужчиной?

— Мы разведены, Лукас, — сказала Анна. Она прикрыла глаза рукой.

— Ты знаешь так же хорошо, как и я, что это ничего не изменило: ты — мать моих детей, и это значит, что нам с тобой постоянно придется поддерживать контакт. Ты принадлежишь мне, и дети принадлежат мне.

— А почему ты пытаешься их у меня забрать?

— Потому что у тебя неустойчивая психика, Анна. У тебя всегда были слабые нервы, и, мягко говоря, трудно рассчитывать, что ты сможешь заботиться о моих детях так, как они того заслуживают. Ты только посмотри, как ты живешь: целыми днями работаешь, а дети — в детском саду. Ты что, действительно считаешь, что это подходящая жизнь для детей, Анна?

— Но я должна работать, Лукас. И интересно, что бы ты делал, если бы занимался детьми? Ты, между прочим, тоже должен работать. И кто бы тогда о них заботился?

— Решение есть, Анна, и ты это прекрасно знаешь.

— Ты что, сумасшедший? По-твоему, я вернусь к тебе после того, как ты сломал Эмме руку? Ты думаешь, я забыла, как ты все время поступал со мной? — Ее голос сорвался на фальцет, и в ту же секунду она поняла, что этого ей говорить не стоило и что она зашла слишком далеко.

— Я в этом не виноват, это был несчастный случай. Кроме того, если бы ты не перечила мне все время и не доводила меня, тогда бы я не выходил из себя.

Говорить с ним — все равно что бросать слова на ветер. После многих лет, прожитых с Лукасом, Анна знала, что он действительно так думает и убежден в том, что говорит. Лукас никогда не ошибался, он никогда ни в чем не был виноват. Что бы ни случалось, что бы ни происходило, всегда находился кто-то, кого можно обвинить. Каждый раз, избивая ее, он заставлял ее почувствовать, что именно она виновата — виновата в том, что не оказалась достаточно понимающей, любвеобильной, прилежной.

Для нее самой стало неожиданностью, что у нее неизвестно откуда взялись силы и мужество пройти через процедуру развода, и она впервые за многие годы почувствовала себя сильной и способной победить. Она поняла, что может изменить свою жизнь к лучшему и добиться успеха. Анна и дети могли начать новую жизнь. Но все оказалось не так легко. Сначала Лукас определенно был в шоке после того, как во время очередного приступа бешенства сломал руку их дочери, и, вероятно, поэтому проявил несвойственную ему покладистость. Какое-то время он вел жизнь разбитного холостяка и менял подружек, находя удовлетворение в своей очередной победе. Анне даже показалось, что он оставил ее и детей в покое, но едва она успокоилась, считая, что наконец избавилась от Лукаса, он начал уставать от своей новой жизни и опять устремил взор в сторону своей бывшей семьи. В ход пошли цветы, подарки, мольбы, извинения — в общем, мягко стелет. А потом он начал пытаться забрать детей себе. Для этого он выдвинул многочисленные, но совершенно беспочвенные обвинения в том, что Анна несостоятельна как мать. Во всех его обвинениях не было ни слова правды, но Анна знала, что Лукас может быть очаровательным и очень убедительным, и содрогалась от мысли, что, может быть, ему удастся добиться своего. Она также вполне отдавала себе отчет, что ему нужны вовсе не дети. Забота о двух маленьких детях и его довольно напряженная работа не совмещались никак. Так что Лукас стремился запугать Анну до такой степени, чтобы принудить ее вернуться обратно. В минуты слабости она была готова именно так и поступить. И в то же время Анна прекрасно понимала, что это невозможно. Она четко осознавала, что если вернется к нему, то просто погибнет.

— Лукас, нет смысла продолжать эту дискуссию. После развода я начала новую жизнь, и ты тоже должен жить по-другому. Это означает, что я встретила другого мужчину и тебе придется это понять и принять. Дети в порядке и чувствуют себя хорошо, и я тоже чувствую себя хорошо. Давай попробуем вести себя как взрослые люди.

Она просила и взывала к здравому смыслу Лукаса, но в ответ услышала напряженное молчание. Она поняла, что переступила границу. Потом она услышала гудки: Лукас просто-напросто выключил телефон. Анне стало ясно, что так или иначе ей придется заплатить, и заплатить дорого.

~ ~ ~

Лето 1979 года

У нее страшно болела голова, и, сходя с ума от этой адской боли, она стала раздирать ногтями лицо. То, что она почувствовала, царапая лицо, принесло ей некоторое облегчение, хотя и не заглушило мучительные пульсирующие удары в голове. Она с трудом могла сконцентрироваться.

Ее по-прежнему окружала зловещая темнота, но что-то заставило ее вынырнуть из глубокого слепого забытья. Слабенький луч света обозначился где-то у нее над головой, и, пока она старательно пыталась увидеть, что там, наверху, он постепенно начал становиться все шире.

Она ничего не разглядела там, откуда пробивался слабый свет, но услышала, что кто-то осторожно открыл люк и спускается вниз по лестнице. Потом крышка закрылась, и этот кто-то подходил в темноте все ближе и ближе. Ее мутило, мысли путались, и ей было трудно понять, что это означает. Страх и облегчение смешались в ней — оба чувства сразу, — и она не могла осознать, что перевешивало.

Шаги приблизились к ней вплотную. Последний шаг. Кто-то почти беззвучно подошел к тому месту, где она лежала, скрючившись, как младенец в утробе матери. Ни слова. Молчание. Она почувствовала руку, ее погладили по голове. Может быть, этот жест должен был ее успокоить, но что-то в этом простом уверенном движении заставило ее сердце сжаться от ужаса.

Рука продолжала путешествовать по ее телу, и она задрожала в темноте. На секунду она подумала, что ей надо попробовать сопротивляться безликому чужаку. Мысль исчезла так же быстро, как и появилась. Темнота была слишком подавляющей, а сила поглаживающей руки пронзала ее кожу, нервы и проникала в самую душу. Инстинкт самосохранения подсказывал ей, что лучшее, что она может сделать, единственная возможность для нее — не противиться.

Рука перестала гладить ее и начала сжимать, рвать, терзать, ломать, но для нее это стало чем-то вроде облегчения. Пусть будет боль — легче страдать от боли, зная, что ее ждет, чем мучиться неизвестностью.

~ ~ ~

Второй звонок от Турда Петерсена раздался спустя лишь несколько часов после его разговора с Мартином. Идентификация одного из скелетов, найденных на Кунгсклюфтане, была полностью завершена. Останки принадлежали Моне Тернблад, исчезнувшей в 1979 году.

Патрик и Мартин сидели и просматривали информацию, которую уже успели собрать в ходе расследования. Мелльберг куда-то провалился, но Ёста появился на работе, отыграв свои соревнования по гольфу. Конечно, он не выиграл, но, к собственному великому удивлению и счастью, сумел сделать hole-in-one.[6] По этому поводу его пригласили в клуб на вечер с шампанским. Мартину и Патрику уже три раза пришлось выслушать, как он размахивался и как бил, как летел мяч и как он угодил в шестнадцатую лунку. Ни один из них не сомневался, что им придется выслушать эту историю еще несколько раз, прежде чем день закончится. Но тут уж ничего не поделаешь, надо дать Ёсте возможность порадоваться, и Патрик решил позволить ему размяться, прежде чем они впрягут его в расследование. Так что в настоящий момент Ёста сидел у себя в кабинете, обзванивал своих знакомых по игре в гольф и описывал им в красках великое событие.

— Следовательно, таким образом, мы имеем дело со сволочью, которая сначала ломает девушкам кости, а потом их убивает, — сказал Мартин. — И наносит им порезы ножом.

— Да, но лучше от этого не становится. Можно, по-моему, предположить здесь определенный сексуальный мотив: какого-то садиста возбуждают чужие страдания. Найденная на теле Тани сперма это определенно подтверждает.

— Ты поговоришь с близкими Моны? Я имею в виду, им надо рассказать, что мы ее нашли.

Мартина, похоже, такая перспектива совсем не радовала, и Патрик его успокоил, сказав, что займется этим сам.

— Я поеду к ее отцу после обеда. Мать Моны умерла много лет назад, так что отец остался один.

— А откуда ты знаешь? Ты что, знаком с ними?

— Нет, но Эрика съездила вчера в библиотеку во Фьельбаке и нашла там все, что печатали в газетах о Сив и Моне. Материала об их исчезновении оказалось очень много, в том числе интервью, взятые пару лет назад. В них говорилось, что отец Моны остался один, а у Сив, по крайней мере тогда, когда она исчезла, была только мать. У Сив также осталась дочь, и я собираюсь тоже с ней поговорить, как только мы получим подтверждение, что останки другой женщины действительно принадлежат ей.

— Если окажется по-другому, это будет просто невероятным совпадением.

— Да, я тоже рассчитываю на то, что это она, но пока мы не уверены полностью. Иногда случаются очень странные вещи.

Патрик перелистал бумаги, которые принесла ему Эрика, и разложил их полукругом на столе. В центре он водрузил папку с материалами расследований, выкопанную им в подвале. Все вместе давало довольно подробную информацию об исчезновении девушек. В газетах оказалось много деталей, отсутствовавших в полицейских отчетах. Они решили суммировать данные и составить полную картину происшедшего, основываясь на всех материалах.

— Так, смотрим сюда: Сив пропала на Иванов день в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, и потом, через две недели, исчезла Мона.

Чтобы более ясно и наглядно структурировать материал, Патрик поднялся и начал писать на доске, которая висела на стене его кабинета.

— Последний раз Сив Лантин видели живой, когда она ехала на велосипеде домой. Она веселилась и отмечала праздник с друзьями. Последний из видевших ее свидетелей заявил, что она свернула с главной дороги и поехала в направлении Брэкке. Было два часа ночи. Свидетель утверждает, что видел, как Сив обогнала какая-то машина и проехала дальше. После этого никто ее больше не видел и ничего о ней больше не слышал.

— А как быть с показаниями Габриэля Хульта? Их не приняли во внимание? — спросил Мартин.

Патрик кивнул:

— Да, то, что касается показаний Габриэля Хульта, с этим, я думаю, мы разберемся чуть позже, — и продолжил: — Мона Тернблад. Пропала через две недели. В отличие от Сив она исчезла среди бела дня: вышла из дома около трех часов пополудни, чтобы пробежаться, и больше не вернулась. Была найдена ее кроссовка, довольно далеко от обычного маршрута. И больше ничего.

— А есть какое-нибудь сходство между девушками? Ну, я имею в виду, кроме того, что они обе женского пола и примерно одинакового возраста.

Патрик не смог удержаться и улыбнулся:

— Как я понимаю, ты регулярно смотришь «Profiles».[7] Если мы имеем дело с серийным убийцей, как ты, вероятно, думаешь, то должен тебя разочаровать: между девушками нет никакого видимого сходства.

Патрик показал на две черно-белые фотографии на столе.

— Сив было девятнадцать лет. Небольшого роста, темненькая и кудрявая. О таких, как она, обычно говорят: легкомысленная и неуживчивая. Она получила во Фьельбаке довольно скандальную известность, потому что родила ребенка, когда ей еще не исполнилось семнадцати. И она, и ее девочка жили у матери Сив. Но, судя по тому, что о ней написали в газетах, она не любила сидеть дома, ей всегда хотелось где-нибудь повеселиться. Мону, напротив, все характеризуют как очень добропорядочную, домашнюю девушку, прилежную в учебе, дружелюбную и общительную. Мона была высокой, светловолосой и в очень хорошей физической форме. Ей уже исполнилось восемнадцать, но она продолжала жить дома, потому что ее мама частенько прихварывала, а папа не мог ухаживать за ней один. Ее все любили, ни один человек не сказал о Моне плохого слова. Так что единственное, что объединяет этих девушек, — то, что они обе пропали двадцать четыре года назад, а потом их скелеты нашли на Кунгсклюфтане.

Мартин задумчиво положил голову на руки. И он, и Патрик какое-то время сидели молча и изучали газетные вырезки и пометки на доске. Они оба подумали об одном и том же: какими юными выглядели девушки. Впереди их ждала целая жизнь, если бы они не столкнулись со злом. А потом еще погибла и Таня — у них не было ее фотографии, сделанной при жизни, — тоже совсем молодая девушка. И у нее тоже могла быть долгая жизнь, а сейчас мертва и она.

— А здесь результаты массового опроса, — сказал Патрик и взял в руки толстую пачку машинописных листов из папки. — Были опрошены друзья и семьи девушек, а потом обошли каждый дом и опросили практически всех жителей округи. В общей сложности, как я посмотрел, охвачено около ста человек.

— Это дало что-нибудь?

— Нет, ничего — пока не поступило заявление Габриэля Хульта. Он сам позвонил в полицию и рассказал, что видел Сив в машине своего брата в ту ночь, когда она пропала.

— И что? Вряд ли этого оказалось достаточно, чтобы считать его подозреваемым в убийстве.

— Тем более что когда брата Габриэля, Йоханнеса Хульта, допрашивали, он отрицал, что разговаривал с девушкой или видел ее, но так как никаких других более или менее горячих следов не появилось, за неимением лучшего сконцентрировались на нем.

— Ну и удалось что-нибудь выяснить? — спросил Мартин с нескрываемым интересом.

— Нет, никуда продвинуться не удалось, а через пару месяцев после этого Йоханнес Хульт повесился в своем сарае. Так что этот след, если это действительно был след, совсем остыл и никуда не привел.

— Мистика какая-то, очень странно, что он сделал это так скоро.

— Да, но если он на самом деле был убийцей, то тогда получается, что Таню убил дух. Мертвые не убивают.

— А что не так с его братцем, который позвонил и настучал на свою плоть и кровь? Почему он сделал такую штуку? — Мартин наморщил лоб. — Какой я тупица! Хульт — они же должны быть родственники с Йоханом и Робертом, нашими давними знакомцами из воровской шатии-братии.

— Да, так оно и есть: они сыновья Йоханнеса. После того как я прочитал про семейство Хультов, я вообще-то немного больше начал понимать, как так вышло, что Йохан и Роберт — частые гости у нас в участке. Одному из них было, по-моему, пять, а другому шесть, когда Йоханнес повесился, и именно Роберт нашел его мертвым в сарае. Можно себе представить, что это за веселые картинки для шестилетнего мальчишки.

— Да уж, вот дерьмо, — сказал Мартин и покачал головой. — Ты знаешь, мне надо пойти налить себе кофе, а потом продолжим. Похоже, мой уровень кофеина уже на нуле. А ты кофе будешь?

Патрик кивнул, и немного погодя Мартин вернулся со свежесваренным кофе. Пить его было одно удовольствие: в кои-то веки погода оказалась подходящей для горячего кофе.

Патрик продолжил:

— Йоханнес и Габриэль — сыновья Эфроима Хульта, также известного как Проповедник. Одни считали его знаменитостью, другие — пресловутым пастором Свободной шведской церкви в Гётеборге, — все зависело от точки зрения. На его проповеди собиралось много людей, ему помогали сыновья, тогда еще маленькие. Говорили об исцелениях, многие считали его обманщиком и шарлатаном, но, во всяком случае, ему повезло: одна дамочка из числа его последователей, Маргарета Дюблинг, завещала ему все свое состояние и имущество. Кроме неплохого состояния Эфроиму также достался большой участок леса и усадьба во Фьельбаке. Эфроим внезапно потерял всякое желание нести людям слово Божие, переехал с сыновьями во Фьельбаку и обосновался здесь.

Почти вся доска уже заполнилась пометками, а стол покрылся разложенными бумагами.

— Не то чтобы меня не интересовала история семейства Хульт, но какое это имеет отношение к убийству? Как ты сам сказал, Йоханнес умер двадцать четыре года назад, а Таню убили сейчас. Ты совершенно точно заметил, что мертвые не убивают, — сказал Мартин в нетерпении.

— Чистая правда, но после того как я просмотрел все старые материалы, показания Габриэля выглядят весьма любопытными. Я надеялся, что смогу поговорить с Еррольдом Линдом, который тогда руководил расследованием. Но, увы, не повезло: к сожалению, он умер от инфаркта в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. Так что практически этот материал — все, что мы имеем. Выбирать особенно не из чего, и я предлагаю начать с того, чтобы попробовать разузнать немного больше о Тане. Также необходимо поговорить с родителями Сив и Моны, точнее, с теми из родителей, кто жив. И вот после этого будем решать, стоит или не стоит побеседовать с Габриэлем Хультом снова.

— Да, конечно, логично и понятно. С чего мне начинать?

— Ты начнешь с того, что узнаешь как можно больше о Тане. И пора подключать Ёсту к работе, завтра он тоже будет тебе помогать — сладкая жизнь для него закончилась.

— А что насчет Мелльберга и Эрнста? Как ты поступишь с ними?

Патрик вздохнул:

— У меня простая стратегия: держать их от расследования подальше. Конечно, в таком случае нам придется работать за всех остальных, но, я думаю, мы справимся. Мелльберг только рад, что ничего не делает, и потом он принципиально отстранился от этого расследования. А Эрнсту лучше заниматься тем, что он делает сейчас: поступающими заявлениями, патрулированием, — обычной текучкой. Если ему понадобится помощь, тогда пошлем Ёсту, так что в основном расследованием будем заниматься мы с тобой. Понятно?

Мартин с готовностью кивнул:

— Yes, boss.

— Ну, тогда поехали, приступаем.

Когда Мартин вышел из кабинета, Патрик повернулся к доске, заложил руки за голову и погрузился в раздумья. Перед ними стояла действительно трудная задача, требовавшая большой работы. Особого опыта в расследовании убийств у них не было. Сердце Патрика дрогнуло, и он на какое-то время позволил себе засомневаться, что они справятся. Но все же внутренне он надеялся, что недостаток опыта они смогут компенсировать энтузиазмом. Это, по крайней мере, совершенно справедливо в отношении Мартина и его самого. Правда, действовать надо довольно осторожно, чтобы, не дай бог, не разбудить их спящую красавицу. Патрик считал, что шанс раскрыть дело у них есть только в том случае, если они будут держать как можно дальше от расследования Мелльберга и Эрнста.

Дело казалось особенно сложным из-за того, что все следы двух убийств пропали давным-давно. Патрик понимал, что сейчас следует сосредоточиться на убийстве Тани, но при этом инстинкт полицейского говорил ему, что есть непосредственная связь между всеми этими смертями и все три убийства надо расследовать параллельно. Конечно, вернуться к старому расследованию и вдохнуть в него новую жизнь — очень непростая задача, но они обязаны попробовать.

Патрик взял зонтик из стойки, проверил адрес в телефонной книге и с тяжелым сердцем вышел из участка. Некоторые обязанности приходится исполнять скрепя сердце, потому что никто, кроме него, этого не сделает.

Дождь звучно барабанил по крыше. И при других обстоятельствах Эрика сейчас наслаждалась бы приятной прохладой, но удар судьбы в виде свалившихся ей на голову родственников убивал в ней все радости жизни, и она медленно, но верно сходила с ума. Дети носились и вопили как оглашенные, потому что из-за дождя сидели в доме, а Конни и Бритта больше всего напоминали сейчас двух взъерошенных сварливых псов, скалящихся друг на друга. Они пока еще не достигли настоящего, полномасштабного скандала, но продвигались вполне успешно и в хорошем темпе. Сейчас они находились на стадии издевок и подколов. В ход уже пошли древние полузабытые грехи и несправедливости, и Эрике очень захотелось опять подняться наверх, накрыться с головой одеялом и ничего этого не слышать. Но, как обычно, вежливость и воспитание принудили ее погрозить себе пальцем и вести себя как цивилизованный человек, которого занесло в зону боевых действий.

Эрика долго смотрела вслед Патрику, когда он отправился на работу. Он не мог скрыть своего облегчения от того, что уезжает в участок и будет избавлен от компании Флудов. У Эрики даже появилось желание проверить его вчерашние слова насчет того, что он примчится по первому зову, и попросить его остаться дома, ведь ей совсем не улыбалось оставаться одной с «великолепной четверкой», но она понимала, что это будет неправильно. И поэтому Эрика стояла у окна на кухне и, как примерная жена, махала вслед уезжавшему Патрику.

То, что сейчас творилось в доме, большинство нормальных людей, не сговариваясь, назвали бы катастрофой. Эрика достала из кладовки несколько детских игр, и в результате кубики с алфавитом лежали разбросанные по всей гостиной, живописно перемешанные с фишками и карточками «Монополии». С трудом наклоняясь, Эрика стала все это поднимать, пытаясь навести хоть какой-нибудь порядок. Беседа на веранде, где засели Бритта и Конни, становилась все более и более оживленной, и теперь оттуда доносилась откровенная ругань. Эрика стала понимать, почему дети такие дикие: если родители ведут себя хуже пятилетних, то откуда у их чад взяться уважению к другим людям и их вещам. Хоть бы этот день поскорее закончился. Как только дождь прекратится, она выпроводит семейство Флуд. Воспитание воспитанием, вежливость вежливостью, гостеприимство гостеприимством, но если они задержатся здесь, то Эрика просто спятит. Для того чтобы терпеть все это, надо быть самой святой Биргиттой во плоти.

Кризис наступил во время ланча. С болью в ногах и ломотой в спине Эрика стояла у плиты: чтобы удовлетворить непомерный аппетит Конни и капризы детей, она битый час запекала в духовке колбасу и готовила макароны с соусом. По мнению Эрики, ланч получился очень неплохим. Эрика раскладывала еду по тарелкам, но вскоре ей пришлось убедиться, что она совершила непоправимую ошибку.

— Фу, ненавижу колбасу, гадость! — Лиза демонстративно отпихнула от себя тарелку и сложила руки с крайне недовольной физиономией.

— Очень жаль, потому что это все, что я приготовила, — сказала Эрика твердо.

— Но я голо-о-дная, я хочу что-нибудь другое.

— Ничего другого нет. Если тебе не нравится колбаса, то, пожалуйста, можешь есть тогда макароны с соусом.

Эрика поздравила себя с тем, что ее голос звучит ровно и спокойно, хотя внутри она кипела.

— Макароны тоже гадость! Я хочу другое, мама-а-а!

— Ты не могла бы покормить ее чем-нибудь еще? — спросила Бритта.

Она погладила свою пискунью по щеке, и они обменялись улыбками. Триумфальный румянец заиграл на лице Лизы, и она с видом победителя вопросительно посмотрела на Эрику. На этот раз они перешли границу — ну хорошо же, война так война.

— Я сказала, что ничего другого нет. Либо вы едите то, что стоит на столе, либо как хотите.

— Но, милая Эрика, я думаю, ты поступаешь неразумно. Конни, объясни ей, пожалуйста, как мы ведем себя дома и как выглядит наша практика и политика воспитания детей. — Она не стала дожидаться того, что скажет Конни, и продолжила сама: — Мы никогда ни к чему не принуждаем наших детей. Принуждение вредит нормальному развитию их индивидуальности. Если моя Лиза хочет что-нибудь другое, то мы считаем, что это совершенно правильно, и она получает то, что хочет. Я имею в виду, что она индивид и у нее такое же право, как и у нас, выражать себя. Как бы тебе самой понравилось, если бы кто-нибудь впихивал в тебя еду, которую ты не хочешь? Я полагаю, тебе бы не очень это понравилось.

Бритта излагала всю эту околесицу в типичной манере психолога, растолковывающего очевидные вещи пациенту. И внезапно Эрика почувствовала, что все мыслимые емкости ее терпения переполнились. Молча, с ледяным спокойствием, она взяла Лизину тарелку, подняла ее над головой Бритты и перевернула. От изумления, а может быть, от наслаждения новыми ощущениями, когда макароны поползли у нее по волосам и рубашке, Бритта заткнулась на середине фразы.

Через десять минут их и след простыл. Оставалось только надеяться, что они не вернутся. Можно было смело предположить, что эта часть родственников Эрики внесет ее в черный список. Но у нее появилось отчетливое ощущение — скорее даже твердое, настоятельное убеждение, — что она как-нибудь сможет это пережить. При этом она не испытывала ни малейших угрызений совести, хотя ее поступок вполне можно назвать детской выходкой. Эрика почувствовала себя просто фантастически здорово, потому что наконец выплеснула все раздражение, накопившееся за два дня оккупации ее дома агрессорами, и совершенно не собиралась извиняться за это. Оставшуюся часть дня она планировала провести на веранде с хорошей книгой и горячим чаем, чего ей давно из-за жары не хотелось. Жизнь ей казалась намного светлее, чем утром.

Его любимец, хотя и был маленький, своей пышной зеленью мог поспорить с любым большим садом. Каждый цветок и росток благодаря тщательному уходу прекрасно себя чувствовал, особенно нынешним, почти тропическим летом. Чего у него только здесь не росло: зелень, томаты, лук и даже арбузы и виноград.

Его маленький недорогой дом стоял на Динглевеген, довольно далеко от южного въезда во Фьельбаку. Несмотря на скромные размеры, он был очень продуманным и функциональным. Его веранда с роскошной зеленью выгодно выделялась среди соседних домов-близнецов с менее удачливыми садоводами.

Только среди растений он не чувствовал тоски по своему прежнему дому — по тому дому, где вырос он сам и где у него появилась жена, а потом дочь. Когда их обеих не стало и он остался один, боль и тоска не утихали со временем, а только становились все сильнее и сильнее. И в один прекрасный день он понял, что должен попрощаться со старым домом и всеми воспоминаниями, которые хранили его стены.

Конечно, дому, построенному государством по типовому проекту, не хватало индивидуальности, которую он так любил в своем прежнем жилье. Но может быть, именно благодаря обезличенности ему стало легче. Теперь скорбь притупилась; он постоянно чувствовал ее, но приглушенно, не так остро, как раньше.

Когда Мона пропала, он думал, что Линнеа не выдержит и что ее сердце разорвется. У нее было слабое здоровье, и она часто болела еще до исчезновения Моны. Но Линнеа оказалась крепче, чем он думал: она прожила еще десять лет. Он знал, что она боролась изо всех сил и жила ради него: Линнеа не хотела оставлять его наедине с горем. Каждый день превращался для нее в схватку за жизнь, ставшую для них обоих после исчезновения дочери тенью прошлого.

Мона была для них светом в окошке: она родилась, когда они оба уже оставили надежду на то, что у них когда-нибудь будут дети. Всю свою любовь они отдавали своему светловолосому счастливому сокровищу, улыбка которого зажигала у них в груди радость. Им никогда не приходило в голову, что она может просто исчезнуть — это все равно что солнце перестало бы светить или небо упало на землю. Но ничего не произошло, жизнь продолжалась, как обычно, и проходила мимо них, погрузившихся в боль и страдание. Люди смеялись, работали, но Моны не было.

Они долго жили надеждой: может быть, она просто уехала, живет где-нибудь без них и пропала потому, что сама так решила. При этом оба знали, что это неправда. Вскоре исчезла еще одна девушка, и они не могли обманывать себя и считать это простым совпадением. Потом, это было совершенно не похоже на Мону: Мона, их любящая, заботливая дочь, никогда бы не смогла причинить им такую боль.

В день, когда умерла Линнеа, он окончательно убедился в том, что Мона в раю. Болезнь и горе измучили и иссушили его любимую жену, и от нее осталась только тень. Она лежала в кровати и держала его за руку, и он отчетливо понимал, что наступил день, когда он останется один. Она лежала так, в сознании, несколько часов; потом в последний раз сжала его руку, и вдруг на ее лице появилась тихая, ясная улыбка. В глазах Линнеа зажегся свет, которого он не видел уже десять лет, с тех самых пор, как она так глядела на Мону. Лучась счастьем, Линнеа смотрела на кого-то у него за спиной и умерла с улыбкой на устах. Он понял: Линнеа умерла счастливой, их дочь встречала ее у входа в тоннель. После этого ему стало намного легче переносить одиночество: теперь жена и дочь, те, кого он любил больше всего на свете, были вместе. И то, что он присоединится к ним, всего лишь вопрос времени. Он ждал этого дня, но до той поры обязан вести достойную жизнь, какую вели они вместе. Бог не любит малодушных, и он не осмеливался сделать что-нибудь с собой и рисковать своим местом возле Линнеа и Моны в раю.

Стук в дверь отвлек его от меланхолических мыслей, он тяжело поднялся из кресла и, опираясь на трость, прошел через веранду и холл к входной двери. Снаружи стоял довольно молодой человек.

— Альберт Тернблад?

— Да, это я. Но сразу должен сказать — если вы что-нибудь продаете, то мне ничего не надо.

Молодой человек улыбнулся.

— Нет, я ничего не продаю. Меня зовут Патрик Хедстрём, я из полиции. Нельзя ли зайти к вам ненадолго?

Альберт молча шагнул в сторону, пропуская его внутрь. Он пошел впереди, показывая дорогу на веранду, и там пригласил полицейского присесть на диван. Альберт не спрашивал, зачем он пришел, ему не надо было спрашивать: он ждал этого больше двадцати лет.

— Какие потрясающие растения! Прямо как в сказке про Джека и бобовый стебель. — Патрик принужденно усмехнулся.

Альберт молчал и спокойно смотрел на Патрика: он понимал, что полицейскому нелегко начать разговор и приступить к делу. Хотя на самом деле беспокоиться не стоило: после стольких лет ожидания правда наконец принесла бы ему облегчение, хотя, конечно, и боль тоже.

Патрик откашлялся и сказал:

— Ну, так дело в том, что мы нашли вашу дочь. Мы нашли вашу дочь и можем с уверенностью сказать, что она была убита.

Альберт только кивнул в ответ. Он чувствовал некое умиротворение: по крайней мере, он сможет похоронить дочь, будет могила и он сможет туда ходить. Он положит Мону рядом с Линнеа.

— Где вы ее нашли?

— На Кунгсклюфтане.

— Кунгсклюфтан? — Альберт наморщил лоб. — Но как же так вышло, что на нее никто не наткнулся раньше? Там ведь бывает очень много людей.

Патрик рассказал ему об убитой немецкой туристке, о Моне и даже о том, что другая убитая — это, возможно, Сив Лантин. Он объяснил Альберту, что убийца, по всей видимости, привозил туда жертвы ночью, когда его никто не видел. Поэтому они и пролежали там все эти годы.

С некоторых пор Альберт довольно редко бывал в поселке и поэтому, в отличие от остальных фьельбакцев, не слышал об убийстве немецкой девушки. И когда Патрик рассказал ему о ее судьбе, он почувствовал комок в горле: ведь где-то кто-то переживает такую же боль, как и они с Линнеа, и где-то живут отец или мать, которые больше никогда не увидят свою дочь, — вместо нее придет ужасная весть. Альберту было намного легче по сравнению с семьей убитой девушки: его боль притупилась и уже не резала как нож, а им еще придется мучиться и привыкать к потере долгие годы. Сердце Альберта болело за них.

— Известно, кто это сделал?

— К сожалению, нет, но мы делаем все, что в наших силах, чтобы узнать.

— Как вы считаете: это один и тот же убийца?

Патрик опустил голову:

— Нет, мы не можем быть уверены, хотя и похоже. Определенно есть сходство, и это все, что я пока могу сказать. — Он с беспокойством посмотрел на Альберта. — Может, мне кому-нибудь позвонить, кто мог бы приехать сюда и побыть с вами какое-то время?

Альберт улыбнулся мягкой отеческой улыбкой.

— Нет, у меня никого нет.

— Но может быть, я тогда позвоню пастору, чтобы он пришел?

Вновь в ответ такая же мягкая улыбка.

— Нет, спасибо, пастора тоже не требуется. Вам не стоит беспокоиться, я мысленно уже не один раз пережил этот день, так что это для меня не шок. Я просто посижу здесь, в покое, среди моих растений, и подумаю. Мне ничего не нужно; я, конечно, старый, но вполне здоров. — Альберт положил ладонь на руку Патрика, словно не он, а Патрик искал у него утешения, а может, так оно и было. — Если вы не против, я бы только хотел показать вам фотографии Моны и немного рассказать о ней, чтобы вы действительно поняли, какой она была.

Ни секунды не раздумывая, Патрик согласился, и Альберт, сильно хромая, пошел за фотографиями. Потом примерно час он показывал снимки и рассказывал о своей дочери. Очень давно он не испытывал такого умиротворения, может быть, еще и потому, что сознательно не позволял себе погружаться в воспоминания.

Когда они прощались, стоя в дверях, Альберт протянул Патрику фотографию, сделанную на дне рождения Моны. Необыкновенно милая, со светлыми кудряшками, она сидела перед тортом с пятью свечками и улыбалась от уха до уха, ее глаза жизнерадостно блестели. Альберт считал, что полицейские, которые будут искать убийцу его дочери, должны увидеть эту фотографию.

После ухода полицейского Альберт опять сел на веранде. Он закрыл глаза и вдохнул сладкий цветочный запах, потом задремал и увидел во сне длинный светлый тоннель и в его конце — две тени: там стояли Мона и Линнеа, они ждали Альберта и махали ему рукой, он ясно их видел.

Дверь в его кабинет внезапно распахнулась. Сольвейг ворвалась внутрь, следом за ней бежала Лаине, беспомощно разводя руками.

— Сволочь, хрен ты облезлый!

Он поморщился: во-первых, он всегда считал совершенно непозволительным внешнее проявление чувств, тем более столь сильное, в его присутствии, и во-вторых, подобные выражения он также считал абсолютно недопустимыми.

— Что случилось? Сольвейг, по-моему, тебе надо успокоиться и перестать разговаривать со мной подобным образом.

Он с запозданием увидел, что его естественная попытка урезонить Сольвейг распалила ее еще больше. Она, похоже, изготовилась вцепиться ему в горло, поэтому он на всякий случай ретировался за письменный стол.

— Успокоиться? Ты говоришь, что я должна успокоиться? Ты, ханжа гребаный, стручок тухлый!

Он видел, что ей доставляет кучу удовольствия наблюдать, как он вздрагивает от каждого ругательства, а Лаине за спиной Сольвейг становилась все бледнее и бледнее. Сольвейг перестала орать и почти прошипела злобным и издевательским голосом:

— В чем дело, Габриэль? Что тебе так не нравится? Ты же тащился, когда я шептала тебе на ушко похабщину, тебя это возбуждало. Что, Габриэль, разве не помнишь?

Произнося это, она приближалась к письменному столу.

— И незачем ворошить старый мусор. У тебя ко мне есть какое-нибудь дело или ты просто напилась и бесишься, как обычно?

— Дело, ты говоришь? Ну да, у меня полно дел, и на тебя хватит. Я была внизу во Фьельбаке, и знаешь что: они нашли Мону и Сив.

Габриэль вздрогнул, и на его лице ясно обозначилось изумление.

— Они нашли девушек? А где?

Сольвейг склонилась над столом, опершись руками, так что ее лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от Габриэля:

— На Кунгсклюфтане, вместе с одной убитой молодой немкой. Они думают, это сделал один и тот же убийца. Так что стыдись, Габриэль Хульт, стыдись того, что ты указал на своего брата, на свою родную кровь. Не было ни одного хоть какого-нибудь доказательства против него, а ты его сделал в глазах людей виноватым, и все на него пальцем показывали, и все у него за спиной шептались, — вот что его доконало. Но ты, видно, на это и рассчитывал, ты ведь знал, что так и будет? Знал, что он слабый и ранимый. Он не мог пережить позора и поэтому повесился, а я совсем не удивляюсь — именно этого ты и добивался своим звонком в полицию. Ты не мог смириться с тем, что Эфроим любил его больше.

Во время своего монолога Сольвейг тыкала Габриэлю в грудь пальцем так сильно, что при каждом тычке его отшатывало назад.

Он оказался прижатым спиной к окну, и дальше ему деваться было некуда. Габриэль принялся глазами подавать сигналы Лаине, чтобы она как-то попыталась вызволить его из этой неприятной ситуации, но она, как обычно, стояла там и моргала, беспомощно опустив руки.

— Моего Йоханнеса всегда любили больше, чем тебя, и ты этого, конечно, пережить не мог, ведь правда? — Сольвейг не стала дожидаться какой-нибудь реакции на свое утверждение, замаскированное под вопрос, и продолжала монолог: — Даже когда Эфроим лишил его наследства, он все равно продолжал любить Йоханнеса больше. Ты получил усадьбу и деньги, а вот любовь отца тебе не досталась, хотя ты и пахал в усадьбе, пока Йоханнес наслаждался жизнью. А потом, когда он увел твою невесту, тебя это доконало, ведь правда? Тогда ты и возненавидел брата, Габриэль? Это стало причиной твоей ненависти? Конечно, ты счел себя оскорбленным, но это не давало тебе никакого права на то, что ты сделал. Ты погубил жизнь Йоханнеса, и мою, и наших детей — разом. Ты что, думаешь, я не знаю, чем мои парни занимаются? И это тоже на твоей совести, Габриэль Хульт. Наконец люди узнают, что Йоханнес не делал того, в чем его обвинили, о чем шептались все эти годы; наконец и я, и мальчики снова сможем ходить с поднятой головой.

Ярость Сольвейг мало-помалу утихла, и ей на смену пришли слезы. Габриэль не знал, что было хуже. В какой-то момент вспышки ее гнева он увидел прежнюю Сольвейг — королеву красоты, которую любил, которую назвал своей невестой, а потом пришел брат и взял ее, как привык брать все, что хотел. Бешенство Сольвейг прошло, и она буквально на глазах сдулась, как проколотый воздушный шар. По ее лицу текли слезы, и она опять стала просто жирной неухоженной неряхой, проводящей дни, упиваясь жалостью к себе.

— Гореть тебе в аду, Габриэль Хульт, вместе с твоим отцом.

Сольвейг прошептала эти слова и потом исчезла так же быстро, как и появилась. Габриэль и Лаине застыли на месте. Он чувствовал себя так, будто у него в ногах взорвалась граната. Он тяжело плюхнулся на стул, и они с женой молча обменялись понимающим взглядом. Им обоим было ясно, что старые скелеты теперь вытащены на свет.

Мартин работал тщательно и усердно: он старался добыть сведения о Тане Шмидт — судя по паспорту, она носила именно такую фамилию. На их счастье, все вещи Тани сохранились у Лизе, и Мартин их внимательно осмотрел. В самом низу на дне рюкзака лежал паспорт, он выглядел совсем новым: там стояло всего несколько штампов. По ним можно было проследить ее путь из Германии в Швецию. Либо она никогда не выезжала из Германии прежде, либо по какой-то причине Таня получила новый паспорт.

Фотография в документе оказалась на удивление приличная, и Мартин рассудил, что девушка была довольно миленькая, но обыкновенная. Карие глаза, каштановые волосы чуть ниже плеч, 165 сантиметров роста, нормального телосложения. Что касается остального, ничего интересного в рюкзаке больше не обнаружилось: белье, несколько потрепанных книг в бумажных обложках, туалетные принадлежности, конфетные обертки — по сути, никаких личных вещей. Мартину это показалось странным. Ни фотографии семьи, ни снимка ее парня, ни записной книжки, хотя они нашли сумку возле ее тела. Лизе подтвердила, что у Тани была красная сумка, — может быть, все это она носила с собой. Во всяком случае, сейчас ничего похожего в вещах Тани он не нашел. А может, ее ограбили или все забрал убийца в качестве сувенира? Мартин видел на канале «Дискавери» программу о серийных убийцах, где рассказывали, что они часто хранят вещи своих жертв: для убийцы это становится частью ритуала.

Мартин одернул себя: на серийного убийцу пока еще ничего не указывало, во всяком случае, не стоило торопиться с выводами.

Он начал методично записывать по пунктам, какую информацию необходимо найти. Сначала следует связаться с немецкой полицией, что, собственно, Мартин и собирался сделать, когда его благие намерения были прерваны звонком Турда Петерсена. Потом поговорить более подробно с Лизе. Кроме того, Мартин хотел попросить Ёсту съездить с ним в кемпинг и порасспрашивать вокруг на тот случай, если кто-то что-то видел или слышал: возможно, Таня с кем-нибудь там разговаривала. Мартин подумал, что правильнее будет попросить Патрика самому поручить это Ёсте. Расследованием руководил Патрик, и получалось так, что сейчас начальником Ёсты был он, а не Мартин. Мартин уже знал по опыту, что некоторые вопросы лучше решать, что называется, по протоколу, соблюдая формальный порядок.

Мартин опять начал набирать номер немецкой полиции и на этот раз благополучно дозвонился. Нельзя сказать, что разговор протекал легко и непринужденно, но когда по окончании разговора Мартин положил трубку, он был практически уверен в том, что ему удалось внятно и понятно изложить наиболее важные обстоятельства. Немецкие коллеги обещали перезвонить, как только у них появится какая-либо информация. Так определенно сказал немецкий полицейский. Но если им в дальнейшем придется часто общаться, то, наверное, для надежности надо будет найти переводчика.

Мартин подумал о времени, которое уйдет на то, чтобы получить сведения из-за границы. Ему до чертиков хотелось, чтобы здесь установили такую же высокоскоростную интернет-линию, как у него дома, но в качестве защиты от вторжения хакеров в полицейском участке имелась только на редкость отстойная модемная связь. Мартин отметил для себя не забыть поискать что-нибудь про Таню Шмидт, когда он будет дома. В Сети он мог посмотреть немецкую телефонную книгу, хотя достаточно поднаторел в немецком, чтобы понимать, что Шмидт — одна из самых распространенных фамилий и шансы найти ее таким образом невелики.

Что касается сведений из Германии, то Мартину оставалось только сидеть и ждать, поэтому он посчитал разумным и логичным приступить к следующему пункту. Он записал мобильный телефон Лизе, позвонил ей и убедился, что она по-прежнему на месте, в кемпинге. Хотя девушку ничто больше не задерживало во Фьельбаке, она обещала не уезжать еще день-другой, с тем чтобы они смогли поговорить с ней.

Должно быть, путешествие потеряло для Лизе все свое очарование. Судя по тому, что свидетельница рассказала Патрику, они с Таней крепко сдружились, а теперь она сидела одна в своей палатке в кемпинге Сельвика во Фьельбаке, а ее спутница лежала на столе в морге. Может быть, Лизе тоже угрожала опасность? О такой возможности Мартин раньше не подумал. Надо бы поговорить об этом с Патриком, как только он вернется в участок. Нельзя исключать возможность того, что убийца мог увидеть девушек в кемпинге и по какой-то своей причине сконцентрироваться на них обеих. Но каким образом тогда в эту картину вписываются скелеты Моны и Сив? Моны и, по-видимому, Сив, — тут же поправил себя Мартин. Можно быть уверенным только в подтвержденных фактах, никогда нельзя быть почти уверенным. Это правило Мартин усвоил в полицейской школе и старался следовать ему в работе.

После некоторого размышления Мартин решил, что опасность Лизе не грозила. Рассуждая с точки зрения вероятности и возможных совпадений, он пришел к выводу, что Лизе оказалась вовлеченной во всю эту историю из-за своей спутницы.

Патрика все не было, и хотя Мартин раньше собирался соблюсти субординацию, он все же надумал пойти и попросить Ёсту помочь ему. Он вышел в коридор, постучал и сунул голову в кабинет Ёсты.

— Ёста, можно тебя прервать?

Ёста висел на телефоне с блаженным выражением лица, но когда в дверях появилась голова Мартина, он посмотрел на него немного виновато и повесил трубку.

— Да?

— Патрик попросил, чтобы мы сгоняли в сельвикский кемпинг. Я поговорю с подругой жертвы, а ты походишь по кемпингу и поспрашиваешь.

Ёста что-то буркнул по привычке, но безропотно согласился на предложенное Патриком распределение обязанностей. Он взял куртку и пошел за Мартином к машине. Проливной дождь уже закончился, и сейчас всего лишь немного моросило, но воздух был прозрачен и свеж, и дышалось легко. Казалось, что долгие недели пропыленного зноя смыты напрочь, и все вокруг стало каким-то необыкновенно чистым.

— Будем надеяться, что это случайный ливень, иначе весь мой гольф накроется, — недовольно пробурчал Ёста, когда они сели в машину.

Мартин подумал, что он, наверное, единственный человек на всю округу, недовольный короткой паузой в летней жаре.

— Ну, не знаю, мне кажется, это довольно здорово, потому что жара в последние недели меня просто доконала. А ты только подумай про Патрикову Эрику, каково ей: быть на сносях в середине лета, вот уж, наверное, никому такого не пожелаешь.

Мартин болтал не умолкая, потому что прекрасно знал, какой Ёста плохой собеседник, если только речь не идет о гольфе. А так как познания Мартина в гольфе ограничивались сведениями о том, что мячик — белый и круглый, а игроков можно определить по клетчатым клоунским штанам, он вел беседу соло. Поэтому не сразу услышал тихое замечание Ёсты:

— Мальчик родился в начале августа, таким же жарким летом.

— У тебя есть сын, Ёста? А я и не знал.

Мартин пошарил в памяти, припоминая все, что знал о семье коллеги. Его жена умерла года два назад, но Мартин никогда и ничего не слышал о ребенке. Он бросил удивленный взгляд на сидящего рядом Ёсту. Тот не смотрел на Мартина, он опустил глаза и разглядывал руки, лежащие на коленях. Непроизвольно, сам не замечая того, Ёста крутил на пальце золотое обручальное кольцо, которое по-прежнему носил. Могло показаться, что он не слышал вопроса Мартина. Ёста говорил безжизненным монотонным голосом:

— Майбрит поправилась на тридцать килограммов, она стала большой, как дом. В жару она совсем не двигалась, не могла. К концу она сидела в тени и все время задыхалась, как рыба на берегу. Я таскал ей воду кувшин за кувшином, но это почти не помогало — все равно что песок поливать.

Он засмеялся неожиданно весело и как-то особенно по-доброму, и Мартину показалось, что в своих воспоминаниях он где-то очень и очень далеко. Ёста продолжал:

— Родился мальчик — просто замечательный, толстенький и красивый. Говорили, что он — копия меня. А потом… все случилось очень быстро. — Ёста продолжал крутить обручальное кольцо. — Я приехал навестить их в больнице и сидел с ней в палате, как вдруг мальчик перестал дышать. Начался переполох, персонал набежал, и они забрали его у нас. Потом мы его увидели — в гробике, на похоронах. Красивые были похороны. Больше у нас детей не было: мы не хотели, мы боялись, что опять случится беда. Майбрит и я, мы бы этого не пережили, поэтому мы остались вдвоем.

Ёста вздрогнул, словно проснувшись или выйдя из транса, и посмотрел на Мартина с укоризной, как будто тот был виноват в том, что Ёста так разоткровенничался.

— Надеюсь, тебе ясно, что больше мы об этом говорить не будем? И не надо никому об этом рассказывать. Это не тема для трепа за чашкой кофе. Прошло почти сорок лет, кому какое дело, не надо, чтобы знали.

Мартин кивнул. Он не смог удержаться и просто легонько похлопал Ёсту по плечу. Тот поморщился, но Мартин тем не менее почувствовал, что в эту секунду между ними протянулась тонкая нить — там, где раньше не было ничего, кроме уставного уважения. Конечно, Ёсту не назовешь образцовым полицейским, но это совсем не означает того, что у него нет навыков и опыта и Мартину нечему у него поучиться.

Им обоим стало легче, когда они приехали в кемпинг. В машине после слов Ёсты повисло тягостное молчание, но через несколько минут они уже были на месте.

Ёста выбрался из машины, засунул руки в карманы и с отсутствующим видом пошел бродить по кемпингу, опрашивая туристов. Мартин спросил, где палатка Лизе. Она оказалась совсем маленькой, чуть больше носового платка. Она стояла между двумя большими палатками и от этого соседства казалась еще меньше. Справа жила семья с детьми, которые, играя, с воплями бегали вокруг, а слева под навесом, у входа в свою палатку, сидел здоровенный детина лет двадцати пяти и дул пиво. Все общество с любопытством уставилось на Мартина, когда он подошел поближе.

Стучать, собственно говоря, было некуда, и он позвал Лизе вполголоса. Зажужжала молния, закрывавшая вход, и оттуда выглянула светловолосая голова.

Через два часа они уехали из кемпинга, так и не узнав ничего нового. Лизе повторила то, что уже рассказала Патрику в участке, и никто из обитателей кемпинга не заметил чего-либо примечательного, что могло иметь отношение к Тане или Лизе.

Но все же что-то его зацепило. Где-то по краю сознания Мартина проскользнула неясная мысль: он что-то увидел. Он попытался вспомнить и представить, что это такое, но его лихорадочные усилия ни к чему не привели. Он что-то заметил во время поездки в кемпинг, но тогда не обратил внимания. Мартин раздраженно барабанил пальцами по баранке, но в конце концов сдался, мысль куда-то провалилась. По пути обратно в участок они не произнесли ни слова.

Патрик надеялся, что в старости он сможет быть таким же, как Альберт Тернблад. Конечно, не таким одиноким, но таким же подтянутым, со стилем и характером. После смерти жены Альберт не позволил себе опуститься, как это случается с очень и очень многими пожилыми мужчинами, когда они остаются одни. Он был одет в тщательно выглаженную светлую рубашку и жилет, побелевшие волосы и борода аккуратно подстрижены. Хотя Альберт ходил с заметным трудом, он прямо держал спину, высоко подняв голову, и, как успел заметить Патрик, содержал дом в чистоте и опрятности. То, как он встретил известие о том, что дочь нашли, также импонировало Патрику. Похоже, что Альберт Тернблад заключил мир со своей судьбой и жил достойно, несмотря на обстоятельства.

Фотографии Моны, которые показал Альберт, глубоко тронули Патрика. Как и много раз прежде, он подумал о том, что очень легко превратить жертву преступления всего лишь в цифру данных статистики, сделать пометку в графе отчета «пострадавшая» или «жертва». То же и в отношении преступника, который отвечал за насилие или, как в их случае, за убийство. С безликостью всегда проще. Альберт поступил очень правильно, показав ему фотографии. Сейчас Патрик чувствовал, что знал Мону начиная с самого рождения, сначала как пухленькую маленькую девочку, потом как школьницу, ученицу гимназии, счастливую жизнерадостную девушку, какой стала Мона накануне своего исчезновения.

Но оставалась еще одна жертва, о которой он должен разузнать побольше. Кроме того, Патрик достаточно хорошо изучил местные нравы и усвоил, что слухи разлетаются молниеносно, как на крыльях. Так что лучше опередить события, приехать самому и поговорить с матерью Сив Лантин, хотя они еще и не получили подтверждения идентификации ее останков. Прежде чем уехать из участка, Патрик решил уточнить ее адрес. Найти ее оказалось несколько сложнее, чем он ожидал, потому что Гун Лантин сменила фамилию, она вышла замуж, точнее говоря, вышла замуж вторично. Проведя небольшую розыскную работу, Патрик выяснил, что ее теперешняя фамилия Струвер и что дом, зарегистрированный на Гун и Ларса Струвер, находится на Нурахамнгатан во Фьельбаке. Фамилия Струвер показалась ему знакомой, но он не вспомнил, в связи с чем.

Ему повезло, и он нашел место для парковки на Планарна возле ресторана «Бадрес» и прошел пешком последние сто метров. Движение летом на Нурахамнгатан было односторонним, но он тут же наткнулся на трех идиотов, которые, очевидно, не умели читать и не видели дорожных знаков. Поэтому Патрику пришлось вжаться в стену, когда они протискивались по улице против движения. Конечно, это оказались туристы, и, судя по всему, их принесло из каких-то неимоверно ухабистых дебрей, потому что ехали они в большом полноприводном джипе. Такие машины пользовались колоссальной популярностью среди дачников, и Патрик посмотрел на номер. Да, пересеченной местностью с отсутствием дорог, где без джипа никак не обойтись, оказался Стокгольм.

У Патрика появилось желание остановить парней, показать им полицейский значок и зачитать права, но он сдержался. Если он будет отчитывать приезжих за все нарушения, то у него не хватит времени ни на что другое. Патрик нашел нужный дом. Белый дом с синими рамами стоял слева, прямо напротив ряда красных строений у воды, которые придавали Фьельбаке ее характерный силуэт. Возле дома стоял его владелец и вытаскивал из багажника желтого «Вольво V 70» две здоровенные сумки. Или, правильнее сказать, пожилой господин в двубортном пиджаке с кряхтением и проклятиями корячился с непомерными сумищами, а стоящая рядом низенькая, сильно накрашенная тетка размахивала руками и давала ему ценные указания. Они оба были загорелыми до черноты, так что, не будь лето таким жарким, Патрик мог бы предположить, что они приехали откуда-нибудь из-за границы. Но теперь, нынешним летом, такого же эффекта можно добиться и здесь, во Фьельбаке.

Он подошел поближе, помедлил и потом покашлял, чтобы привлечь их внимание. Оба остановились и посмотрели на Патрика.

— Да?

Патрик отметил, что у Гун Струвер неприятный резкий голос и в лице есть что-то вульгарное.

— Меня зовут Патрик Хедстрём, я из полиции. Не мог бы я с вами переговорить?

— Наконец! — Ее ручки с ярко-красным маникюром взлетели вверх, и Гун закатила глазки. — Сколько можно ждать, я не понимаю, за что мы платим, куда идут наши налоги? Все лето мы твердили о том, что чужие ставят свои машины на нашу парковку, но нам даже не удосужились ответить — ни слова. Так вы наконец решили разобраться с этим безобразием? Мы вообще-то заплатили кучу денег за дом и считаем, что у нас есть право пользоваться нашей парковкой. Или, может быть, мы хотим слишком многого?

Она подбоченилась и выжидательно вперила взгляд в Патрика. Позади Гун стоял ее муж и, судя по его лицу, хотел провалиться сквозь землю. По-видимому, он считал, что раздувание из мухи слона зашло слишком далеко.

— Я вообще-то пришел к вам не для того, чтобы разбираться с парковкой. Для начала позвольте задать вопрос: вас до замужества звали Гун Лантин? И еще: была ли у вас дочь по имени Сив?

Гун немедленно умолкла и прижала руку ко рту. Этот жест все сказал Патрику. Муж Гун нарушил немую сцену и показал Патрику в сторону дома, дверь которого он открыл заранее, чтобы вносить сумки. Оставлять вещи на улице показалось Патрику несколько опрометчивым, он прихватил парочку и вместе с Ларсом пошел к дому. Гун семенила впереди.

Они сели в гостиной. Гун и Ларс устроились рядышком на диване, а Патрик — напротив, в кресле. Гун вцепилась в Ларса, но казалось, что он похлопывает ее по плечу как-то механически, только потому, что того от него требует ситуация.

— А что же такое случилось? Что вы узнали? Прошло больше двадцати лет, что могло выясниться спустя столько времени? — нервно тараторила Гун.

— Я бы хотел подчеркнуть, что у нас еще нет полной уверенности, но очень и очень вероятно, что мы нашли Сив.

Рука Гун взлетела вверх, она прижала ее к горлу и в кои-то веки потеряла дар речи. Патрик продолжал:

— Мы сейчас ожидаем официального заключения патологоанатома, но, судя по всему, это Сив.

— Но как, где?.. — Она задавала те же вопросы, которые Патрик слышал раньше от Альберта.

— На Кунгсклюфтане найдена мертвой молодая женщина, на том же самом месте обнаружены останки Моны Тернблад и, очевидно, Сив.

Как и раньше Альберту Тернбладу, Патрик объяснил, что, по-видимому, девушек привезли туда мертвыми и что полиция сейчас делает все возможное, чтобы найти преступника.

Гун спрятала лицо на груди мужа, но Патрик заметил, что она рыдает с сухими глазами. У него появилось впечатление, что ее горе не более чем нарочитая игра, рассчитанная на галерку, и это ощущение было совершенно ясным. Когда Гун оторвалась от мужа, она первым делом достала из сумочки зеркальце и стала изучать свое лицо, чтобы убедиться, что с макияжем все в порядке. Потом спросила Патрика:

— А что будет теперь? Когда мы сможем забрать останки моей бедной, несчастной Сив? — Не дожидаясь ответа, она повернулась к мужу: — Мы должны устроить настоящие похороны моей бедной любимой дочери, Ларс. Мы устроим поминки с закусками и кофе в банкетном зале Гранд-отеля. Нет, лучше настоящий ужин из трех блюд за столами. Как ты считаешь, может быть, нам пригласить…

Гун назвала имя одного из местных шишек, который, как знал Патрик, владел домом дальше по улице. Гун продолжала:

— Я наткнулась на его жену в магазине Евы в начале лета, и она сказала, что при случае мы обязательно должны встретиться. Надо будет обязательно их пригласить.

Она оживилась, полностью захваченная перспективой, это ясно звучало в ее голосе. Между бровей мужа Гун появилась неодобрительная морщинка. Патрик тут же вспомнил, где раньше слышал эту фамилию. Ларс Струвер основал одну из самых крупных сетей продуктовых магазинов Швеции, но сейчас, если Патрик правильно понял, он ушел на пенсию, и его торговую империю купил какой-то иностранный бизнесмен. Ничего удивительного, что они могли позволить себе такой дом, и не только. Этот малый был хорошо упакован. У него в загашнике — миллионы и миллионы. С конца семидесятых годов, когда мать Сив жила в маленьком домике с дочерью и внучкой, она сумела выплыть наверх и нашла свое место под солнцем.

— Дорогая, может быть, лучше практические вопросы мы оставим на потом? Мне кажется, тебе нужно некоторое время, чтобы сначала переварить новости.

Он неодобрительно посмотрел на Гун, она тут же восприняла намек и опять вернулась к роли безутешной матери. Патрик поглядел вокруг и, несмотря на свое довольно мрачное настроение, едва не рассмеялся в голос. Он увидел настоящую пародию на летние дома, над которыми так здорово издевалась Эрика. Вся комната была задекорирована под корабельную каюту с ярко выраженной морской темой. Карты на стенах, корабельные фонари в качестве светильников, шторы с ракушками и штурвалы в качестве придиванных столиков, — прекрасный пример того, что большие деньги и хороший вкус крайне редко ходят рука об руку.

— Я хочу спросить — не могли бы вы рассказать мне немного о Сив? Я только что от Альберта Тернблада, отца Моны, и он мне показывал ее фотографии. Может быть, у вас тоже сохранились снимки дочери?

В отличие от Альберта, у которого лицо светилось, когда он рассказывал о своем сокровище, Гун беспокойно заерзала на диване.

— Ну, я даже и не знаю, что мне такого рассказывать. Мне задавали столько всяких вопросов про Сив, когда она пропала… Все это можно прочитать в старых газетах.

— Да, конечно, но я подумал, что, возможно, услышу от вас немного больше, особенно в личном плане: какой она была, что ей нравилось, кем она хотела стать, ну и в таком духе…

— Кем стать? Да вряд ли бы из нее что-нибудь вышло. В семнадцать лет она переспала с этим немцем и решила больше не тратить время на учебу. Да и поздновато было уже об этом думать, я не собиралась одна заниматься ее ребенком, это я решила для себя твердо.

Слушая ее неприятный и издевательский голос и наблюдая за Ларсом, который явно чувствовал неловкость, Патрик с холодным спокойствием подумал, что если раньше Ларс и питал какие-то иллюзии по поводу своей жены, то сейчас от них осталось очень немногое. В его лице читалась усталость и озабоченность, которые сменились беспокойством. Похоже, их отношения дошли до той стадии, когда Гун уже перестала скрывать свою настоящую сущность. Вполне возможно, со стороны Ларса сначала и была настоящая любовь, но Патрик готов был дать голову на отсечение, что Гун интересовали только миллионы на банковском счете Ларса Струвера.

— А ее дочь, где она сейчас? — с любопытством спросил Патрик, наклоняясь вперед.

Вновь повторилась сцена с крокодиловыми слезами.

— После того как Сив пропала, я просто была не в состоянии одна о ней заботиться. Да, я, конечно, очень хотела, но в этой довольно трудной ситуации я не могла заниматься девочкой. Так что я нашла самый лучший выход из ситуации: отправила ее в Германию к отцу. Конечно, он не обрадовался, получив себе на шею девочку с бухты-барахты, но что ему оставалось делать — я собрала все документы о том, что он ее отец.

— Так, значит, она живет сейчас в Германии?

В голове Патрика зашевелилась определенная мысль, ведь могло быть так, что… Нет, нет, вряд ли.

— Нет, она умерла.

Мысль пропала так же быстро, как и появилась.

— Умерла?

— Да, в автомобильной аварии, когда ей было пять лет. И этот немец только и потрудился, что один раз позвонил. И написал только одно письмо, где говорилось о смерти Малин. Меня даже не пригласили на похороны. Ты можешь себе представить? Она моя собственная внучка, а меня не пригласили на ее похороны! — Голос Гун дрожал от негодования. — А пока она была еще жива, этот гаденыш не отвечал на мои письма, никогда. Ты сам подумай, ведь по справедливости он должен помогать несчастной, потерявшей дочь бабушке. Ведь это я смотрела за тем, чтобы его дочь была сыта, одета и обута, — и так целых два года. Разве я не имела права на какую-нибудь компенсацию за это?

Гун распалила себя до бешенства, возмущаясь людской несправедливостью, но утихомирилась, когда Ларс положил ей руку на плечо и мягко, но решительно немного встряхнул ее, призывая прийти в себя.

Патрик предпочел не отвечать, уверенный, что его ответ не понравится Гун Струвер. Почему, с какой радости отец девочки посылал бы ей деньги? Неужели она на самом деле считала себя обиженной? Неужели она действительно не понимала, что это не лезет ни в какие ворота? Похоже, что нет. Патрик увидел, как загорелые нарумяненные щеки Гун покраснели от злобы, несмотря на то что внучка умерла больше двадцати лет назад.

Он предпринял последнюю попытку раздобыть что-нибудь личное о Сив:

— Но может быть, сохранились фотографии?

— Ну, у меня их не так много, но что-нибудь я, наверное, найду.

Гун ушла и оставила Патрика и Ларса в гостиной наедине. Какое-то время они сидели молча, но потом Ларс сказал вполголоса, так, словно не хотел, чтобы это услышала Гун, подбирая слова:

— Она не такая плохая, как кажется, у нее есть и хорошие стороны.

«Ну да, конечно», — подумал Патрик. Он сильно сомневался в справедливости этого утверждения, но понимал Ларса: даже если тот и не защищался, но все же хотел как-то объяснить свой выбор супруги. Патрик прикинул и решил, что Ларс примерно на 20 лет старше Гун, и не приходилось долго рядить и гадать: при выборе жены Ларс руководствовался какой-то иной частью тела, но определенно не головой. Хотя, с другой стороны, сказал себе Патрик, подозревать и сомневаться — его профессия. Возможно, он слишком циничен, это могла быть и любовь.

Гун вернулась к ним, но не с толстым, полным фотографий альбомом, как Альберт Тернблад: она протянула Патрику один-единственный маленький черно-белый снимок. На нем Сив обнимала свою новорожденную дочь, но, в отличие от Моны, на ее лице не отражалось ни малейших признаков счастья.

— Сейчас мы должны привести здесь все в порядок, мы только что вернулись из Прованса. Это во Франции, там живет дочь Ларса.

По тому, как Гун произнесла «дочь», Патрик понял, что отношения между Гун и падчерицей лишены теплых чувств.

Он также понял, что, по всей видимости, его присутствие больше не желательно, и откланялся.

— И спасибо за то, что одолжили фотографию. Я обещаю, что верну ее при первой же возможности.

Гун безразлично кивнула, потом она опять вспомнила свою роль безутешной матери и изобразила очередную гримасу.

— Свяжитесь со мной, как только узнаете все наверняка, будьте добры. Я так хочу поскорее похоронить мою маленькую Сив.

— Конечно, само собой разумеется, я извещу вас, как только узнаю.

Патрик говорил очень корректно и сухо, от всего этого погорелого театра у него остались очень неприятные ощущения.

Когда он вышел на Нурахамнгатан, небеса разверзлись над его головой. Он постоял под проливным дождем, чувствуя, как прохладные струи смывают и уносят прочь омерзение, накопившееся за время визита к Струверам. Сейчас он хотел только одного — поскорее вернуться домой, обнять Эрику и почувствовать под своей ладонью, как в ее животе бьется пульс новой жизни. Ощутить, что мир не такое уж мрачное место, каким иногда кажется. Так просто не должно быть.

~ ~ ~

Лето 1979 года

Казалось, что прошли месяцы, но она понимала, что это не так. Каждый час в темноте и в одиночестве тянулся бесконечно долго, словно целая жизнь.

У нее было слишком много времени для размышлений. Слишком много времени ощущать боль, рвущую каждый нерв. Слишком много времени думать о том, что она потеряла. Или потеряет.

Сейчас она уже понимала, что не выйдет отсюда. Никто не сможет вытерпеть такую боль. И при этом еще никогда прежде ее не касались руки такие мягкие и нежные, как его. Еще никогда ничьи руки не гладили ее с такой любовью и не будили в ней жажду прикосновений. Не грубые и не мучительные, но мягкие и нежные. Если бы ей довелось почувствовать что-нибудь похожее раньше, все было бы иначе. Теперь она это знала. Ощущение, когда он проводил своими руками по ее телу, было таким чистым, таким невинным, что она загоралась изнутри, как звезда. Никогда прежде ничего подобного она не чувствовала.

В темноте он был для нее всем и был ее всё. Он ни разу не произнес ни одного слова, и она фантазировала, представляя себе, как звучит его голос. Тепло, отечески. Но когда приходила боль, она его ненавидела. Тогда она могла его даже убить. Если бы только смогла.

~ ~ ~

Роберт нашел его в сарае. Они знали друг друга слишком хорошо, и Роберт не сомневался, что Йохан пойдет именно туда: он всегда так делал, когда хотел подумать о чем-нибудь. Когда он увидел, что дома никого нет, то направился прямо сюда и легко нашел брата. Йохан сидел на полу, охватив руками колени.

Они были настолько разными, что иногда Роберту даже не верилось, что они действительно братья. Что касается его самого, то Роберт считал себя человеком действия и гордился тем, что ни минуты своей жизни не потратил на сложные размышления типа «Что могло бы быть, если…». Он сначала действовал, а потом уже смотрел, что выходит. Руководствуясь девизом «Поживем — увидим», он считал, что не стоит ломать себе голову над тем, что ты не можешь изменить. Жизнь идет и так или иначе заканчивается — это в порядке вещей.

Йохан, напротив, был слишком глубокомысленным. Иногда в минуты просветления Роберт чувствовал уколы совести, видя, как слепо младший брат следует его примеру. Но он тут же говорил себе, что, с другой стороны, наверное, так для него самого лучше. Йохан не мог по-другому, он бы растерялся. Они были сыновьями Йоханнеса Хульта, и казалось, что над их семейной ветвью висит какое-то проклятие. Никто из них не сможет его победить и изменить себя и свою жизнь, так какой смысл пытаться?

Роберт не признался бы в этом и под пыткой, но он любил своего брата больше всего на свете. И его сердце сжалось, когда он увидел силуэт Йохана в полутьме. Казалось, его мысли где-то очень далеко, в сотне километров отсюда. Йохан выглядел глубоко расстроенным. С ним бывало такое: на него словно наплывало какое-то облако меланхолии, иногда надолго. И в такие периоды он забивался в темный затхлый сарай. Но нынешним летом это случилось с Йоханом в первый раз. Роберт физически почувствовал настроение брата, когда переступил порог.

— Йохан?

Ответа не последовало. Ступая осторожно, почти бесшумно, он подошел, сел на корточки перед братом и положил ему руку на плечо.

— Йохан, ты опять тут засел.

Младший брат лишь кивнул головой. Когда Йохан поднял голову и посмотрел на Роберта, тот с удивлением увидел, что лицо брата мокрое от слез. Это что-то новое: раньше, когда на Йохана накатывало, он не плакал. Роберт забеспокоился:

— В чем дело, Йохан, что случилось?

— Папа, — едва внятно произнес Йохан, так тихо, что Роберт едва расслышал, и его голос сорвался в плач.

— Что ты такое говоришь про папу, Йохан?

Йохан несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и потом сказал:

— Все теперь поймут, что папа не виноват, он тут ни при чем, что эти девушки пропали. Ты понимаешь, люди наконец поймут, что это не он сделал.

— Ты о чем вообще говоришь?

Роберт встряхнул Йохана, внезапно почувствовав, как в груди захолонуло.

— Мамаша ходила в поселок и слышала, что нашли убитую девушку, а вместе с ней тех двоих, которые пропали. Ты понимаешь? Девушку убили сейчас, никто теперь не сможет сказать, что это сделал наш отец.

Йохан засмеялся, в его смехе слышались истеричные нотки. Роберт все еще не мог до конца поверить в то, что услышал. С тех самых пор, когда он нашел отца на полу в сарае с веревкой на шее, он мечтал и представлял себе, что в один прекрасный день услышит те самые слова, которые сейчас произносил Йохан.

— Ты не шутишь? Потому что если это шуточки, тогда я из тебя все дерьмо вышибу.

Он сжал кулак, но Йохан продолжал смеяться своим истерическим смехом, слезы лились по его лицу. И Роберт понял, что это слезы радости. Йохан потянулся к нему и обнял Роберта так сильно, что у того перехватило дыхание. И он понял, что все сказанное братом — чистая правда, и тоже обнял его в ответ, как только мог. Наконец их отец будет оправдан. Наконец они и мать смогут ходить по поселку с высоко поднятой головой, и никто не будет шептаться за спиной и показывать на них пальцем, как прежде. Они все заткнутся со своими вонючими сплетнями. Двадцать четыре года они трепались и поливали дерьмом их семью — пусть стыдятся.

— А где мать? — Роберт разжал объятия и вопросительно посмотрел на Йохана, который начал непроизвольно хихикать. Он попытался сказать что-то, но его так сильно разбирал смех, что Роберт ничего не понял. — Что ты говоришь? Успокойся и скажи ясно. Где мамаша, я спрашиваю?

— Она пошла к дядьке Габриэлю.

Роберт помрачнел:

— А какого хрена она делает у этого гада?

— Режет правду-матку, как я думаю. Я никогда не видел, чтобы мамаша так распалялась. Когда она вернулась домой и рассказала о том, что услышала от людей, она тут же собралась пойти к Габриэлю, чтобы объяснить ему, как она сказала, кто он такой. Чтобы Габриэль узнал, что он сделал. Но вообще ты бы ее видел! Волосы дыбом, из ушей разве что дым не валит! Вот такое кино.

Когда Роберт представил себе Сольвейг со вздыбленными волосами и пыхающую клубами дыма из ушей, он тоже засмеялся. Он всегда помнил мать еле волочащейся бормочущей тенью, так что представить ее в виде разъяренной фурии было действительно очень смешно.

— Хотелось бы мне посмотреть на рожу Габриэля, когда она к нему ворвется. А там еще тетка Лаине, не забудь.

Йохан сделал довольно противную физиономию, начал крутить руками и произнес занудным голосом, изображая тетку:

— Но, Сольвейг, дорогая Сольвейг, не надо употреблять такие слова.

И братья от смеха покатились по полу.

— А ты об отце хоть иногда думаешь?

Вопрос Йохана заставил их обоих вновь посерьезнеть. Роберт немного помолчал, потом ответил:

— Ну да, думаю, конечно. Хотя мне трудно вспомнить что-нибудь другое после того, как я увидел его тогда, в тот день. Я вспоминаю, какой он был счастливый и как он шутил, как кружился и подбрасывал меня в воздух. Но я это вижу как бы со стороны, вроде фильма.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать.

Они лежали на полу бок о бок и смотрели в потолок. Дождь продолжал стучать по крыше. Йохан сказал тихо:

— Ведь он же нас любил, Роберт?

Роберт ответил так же негромко:

— Любил, Йохан. Конечно, он нас любил.

Эрика услышала, как Патрик стряхивает воду с зонтика у двери, медленно поднялась с дивана и пошла его встречать.

— Привет!

Патрик вопросительно огляделся вокруг. В доме воцарились тишина и покой. Судя по всему, он этого явно не ожидал. Вообще-то Эрика на него немного дулась, потому что за весь день Патрик ни разу ей не позвонил. Но Эрика была очень рада видеть его дома и решила помиловать. Она очень хорошо знала, что он примчится, стоит ей только позвонить ему на мобильный, и ни секунды не сомневалась, что Патрик вспоминал о ней тысячу раз за день. Она также не сомневалась в крепости и надежности их отношений, и ей было очень приятно это чувствовать.

— А где Конни и бандиты? — спросил Патрик, понизив голос, потому что не был уверен в том, что оккупанты не затаились где-нибудь поблизости.

— У Бритты на голове почему-то оказалась миска с колбасой и макаронами, и после этого им вдруг расхотелось оставаться здесь. Такие вот неблагодарные люди.

Эрика ощутила несказанное удовольствие, увидев изумленное лицо Патрика.

— Я просто-напросто вышла из себя. Иногда люди переходят все мыслимые и немыслимые границы. Похоже, что с этой частью моих родственников нам не придется общаться ближайшую сотню лет. Но я почему-то не очень горюю по этому поводу. А ты как?

— Нет, конечно, боже упаси. — Патрик вопросительно поднял брови и внимательно посмотрел на Эрику. — Ты что, действительно это сделала: вывалила ей на голову полную миску харчей?

— Честное благородное слово, все мои хорошие манеры и воспитание как ветром сдуло. Теперь мне рая не видать как своих ушей.

— Ты сама ангелочек, я с тобой и так как в раю, так что, может, и ничего…

Патрик пощекотал ее шею как раз там, где ей было щекотнее всего, и Эрика со смехом отодвинулась от него.

— Давай я приготовлю горячий шоколад, а ты мне расскажешь во всех подробностях про Величайшую Битву Всех Времен и Народов.

Патрик взял Эрику за руку, повел в кухню и помог сесть за стол.

— Ты выглядишь усталым, — сказала Эрика. — Как твои дела?

Патрик вздохнул, смешивая «O'boy» с молоком.

— Как тебе сказать… Дело чуть сдвинулось, но не более того. Нам еще очень повезло, что криминалисты проработали место преступления до того, как погода поменялась. Если бы мы нашли их вчера, а не позавчера, дождь бы все испортил. И большое тебе, конечно, спасибо за материалы из библиотеки. Они здорово пригодились. — Патрик сел напротив Эрики в ожидании того, пока шоколад сварится. — Ну а ты как? Как себя чувствуешь? С малышом все в порядке?

— У нас все хорошо, наш будущий футболист бодр и весел, как обычно, и день у меня выдался просто замечательный, потому что я выставила наконец Конни и Бритту. Это именно то, что нужно: избавиться от оравы полоумных родственников и потом спокойно почитать.

— Здорово. Тогда мне не надо ни о чем беспокоиться.

— Нет, конечно, ни капельки.

— Ты хочешь, чтобы я попробовал завтра остаться дома? Может быть, в крайнем случае мне придется уехать ненадолго, но я постараюсь быть поблизости.

— Большое тебе спасибо, но со мной все в порядке. Я думаю, гораздо важнее, чтобы ты нашел убийцу, пока следы еще свежие. И я всегда знаю, что ты рядом. — Эрика улыбнулась, похлопала Патрика по руке и продолжила: — Кроме того, у нас, к сожалению, началась паника. Люди меня расспрашивали, пытаясь вытянуть, что вам удалось узнать. Я, конечно, им ничего не сказала. — Эрика перевела дух. — И между прочим, очень много народа отменили свои заявки в туристическом бюро, опасаясь ехать сюда. А те, кто на катерах и яхтах, тоже уплывают из Фьельбаки в другие места. Так что вам лучше поскорее раскрыть это дело, пока все местные, которые зарабатывают на туристах, не начали на вас давить.

Патрик кивнул, он боялся, что именно это и произойдет. Истерика и паника будут продолжаться до тех пор, пока они не посадят виновного за решетку. Для поселка вроде Фьельбаки, который жил туристическим бизнесом, их медлительность могла обернуться катастрофой. Патрик припомнил одно лето года два назад, когда в округе объявился насильник. На протяжении июля четверо стали его жертвами, пока наконец они не поймали преступника. Местные предприниматели тогда буквально на коленях стояли, умоляя поймать его поскорее, потому что Фьельбака перестала существовать для туристов и они перебрались в ближайшие поселки Греббестад и Стрёмстад. А убийство делало ситуацию еще хуже. Слава богу, что разговаривать с местными предпринимателями было обязанностью Мелльберга. Патрик ничуть не жалел о том, что не ему приходится заниматься этим.

Патрик слегка помял переносицу пальцами: у него жутко разболелась голова. Он собрался принять таблетку от головной боли, как вдруг вспомнил, что ничего не съел за целый день. Еда была одним из соблазнов, перед которым Патрик не мог устоять, о чем ясно свидетельствовала его довольно кругленькая талия. И он едва ли мог припомнить, когда забывал бы пообедать или поужинать или тем более не вспомнить о еде за целый день. Патрик чувствовал себя слишком усталым, чтобы приготовить что-нибудь серьезное, поэтому соорудил себе бутерброды с сыром и тресковой икрой. Патрик ел бутерброды, макая их в горячий шоколад. Как обычно, Эрика смотрела на него как на извращенца при виде этой, по ее мнению, ужасной гастрономической комбинации. Но Патрик считал это пищей богов. К концу третьего бутерброда от головной боли не осталось и следа, и Патрик почувствовал себя человеком.

— Ты ничего не будешь иметь против, если мы пригласим Дана и его девушку на уик-энд? Мы можем гриль устроить.

Эрика сморщила нос и ничего не сказала. Судя по всему, восторга у нее это предложение не вызвало.

— Ну послушай, ты ведь не дала Марии ни одного шанса. Сколько раз ты с ней встречалась? Два?

— Да-да-да, я знаю. Но она же такая… — Эрика покрутила носом, пытаясь подобрать подходящее определение. — Соплячка.

— Ну, с этим она ничего не может поделать. Да, она действительно молоденькая. И я прекрасно понимаю, что она кажется немножко глуповатой, но кто ее знает, может быть, она просто смущается. Так что уж хотя бы ради Дана можно немного напрячься и потерпеть. Я хочу сказать, в конце концов он выбрал именно ее, и что же тут странного, если после развода с Перниллой у Дана появился кто-то.

— Удивительное дело, каким ты иногда бываешь понятливым и терпеливым, — сказала Эрика мрачно, но при этом вынуждена была признаться себе, что Патрик совершенно прав. — Что это ты так за нее заступаешься?

— Я всегда заступаюсь за двадцатилетних девушек: у них масса достоинств.

— Да ну! Каких? — спросила Эрика подозрительно, хотя тут же поняла, что Патрик над ней просто издевается. — А, да ладно тебе, ты, пожалуй, прав. Конечно, мы пригласим Дана и его цыпочку.

— Послушай…

— Да-да, конечно, Дана и Марию. Это наверняка будет захватывающе. Я, пожалуй, достану из кладовки кукольный домик Эммы, чтобы ей было чем заняться, пока мы, взрослые, будем ужинать.

— Эрика…

— Да, конечно, сейчас прекращаю. Но у меня от нее что-то вроде тика.

— Какая злая девочка. Иди лучше сюда и обними меня, вместо того чтобы строить зловещие планы.

Эрика села рядом с Патриком на диван, и они прижались друг к другу. Такие минуты помогали Патрику если не забывать, то, по крайней мере, спокойнее воспринимать темные стороны человеческой натуры, с которыми ему приходилось сталкиваться на работе. Эрика поддерживала его в мысли о том, что он делает этот мир чуточку надежнее и безопаснее — в первую очередь для нее и для их будущего ребенка. Патрик думал об этом и чувствовал, как под его ладонью в ее животе барабанит ножками их дитя. Снаружи за окном задувал ветер, наступали сумерки, и небо из серовато-голубого стало пламенеюще-красным. Судя по закату, завтра ожидался солнечный день.

Предположения Патрика насчет солнца полностью оправдались. От дождя остались одни воспоминания, и днем над прогревшимся асфальтом отчетливо виднелся дрожащий воздух. Хотя на Мартине были всего лишь шорты и майка, он обливался потом, это стало его естественным состоянием. Вчерашняя прохлада вспоминалась как какой-то сон.

Он чувствовал некоторую растерянность, не зная, чем ему сейчас заняться. Патрик находился в кабинете у Мелльберга, так что Мартин не мог пойти посоветоваться с ним. Он ждал сведений из Германии: немецкая полиция могла позвонить ему в любой момент, и Мартин боялся упустить что-нибудь из того, что они ему скажут, из-за далеко не блестящего знания немецкого. Неплохо бы подыскать кого-нибудь, кто помог бы ему с переводом. Но к кому ему обратиться, кого попросить помочь? Те переводчики, с которыми они раньше имели дело, по большей части говорили на языках балтийских стран, а также на русском или польском: их привлекали для решения проблем с украденными автомобилями, которые перегоняли в эти страны.

Мартин подтянул к себе справочник и стал его перелистывать, скорее на всякий случай, не особенно рассчитывая найти там что-нибудь нужное, потому что сам точно не знал, что ищет. Один из разделов справочника подал ему блестящую идею: учитывая, какая тьма немецких туристов проносится через Фьельбаку каждый год, в местном туристическом бюро обязательно должен найтись кто-нибудь, кто хорошо владеет немецким. Он быстро набрал номер и услышал в трубке отчетливый, приятный и жизнерадостный женский голос:

— Туристическое бюро Фьельбаки. Доброе утро. Меня зовут Пиа.

— Привет, я Мартин Молин из полицейского участка Танумсхеде. Я бы хотел спросить, есть ли у вас кто-нибудь, свободно говорящий по-немецки?

— Ну, в таком случае это, наверное, я. А в чем дело?

С каждой секундой в голосе слышалось все больше искреннего участия, и Мартин принял решение.

— А я не мог бы подъехать и поговорить с тобой[8] об этом? Найдется у тебя время?

— Да, конечно, я иду на обед через полчаса. И если ты сможешь быть здесь в это время, то тогда мы, может, пообедаем в кафе «Брюгган»?

— Просто замечательно, тогда увидимся через полчаса.

С самыми приятными чувствами Мартин положил трубку. Он не вполне отдавал себе отчет, почему в нем забродили какие-то легкомысленные настроения, но голос ему явно очень понравился.

Когда спустя полчаса Мартин, припарковав автомобиль перед Ернбуден, пробирался через толпу туристов на площади Ингрид Бергман, он ощутил какую-то необъяснимую дрожь в ногах. Он напомнил себе, что идет не на свидание, а занимается работой, но не мог отрицать, что будет очень разочарован, если у Пиа из туристического бюро окажутся лошадиные зубы и в ней будет килограмм двести весу.

Он поднялся на террасу, где стояли столики, и огляделся вокруг. Девушка в синей блузке и с цветным шарфом с логотипом турбюро, сидевшая за дальним столиком, помахала ему рукой. Мартин вздохнул с облегчением. К его великой радости, его догадки оправдались: Пиа выглядела сладкой, как шоколадка. Большие карие глаза и темные кудрявые волосы; жизнерадостная улыбка, белоснежные зубы и очаровательные ямочки на щеках. Да, обедать с ней будет много приятнее, чем запихивать в себя холодный макаронный салат на пару с Хедстрёмом на кухне в полицейском участке. Нет, не то чтобы ему не нравился Хедстрём, но он не шел ни в какое сравнение с красивой девушкой.

— Мартин Молин.

— Пиа Лёфстедт.

Обмен представлениями был закончен, и высокая светловолосая официантка приняла у них заказ. Оба, не сговариваясь, заказали рыбный суп.

— Нам повезло: на этой неделе здесь Селёдка. — Пиа заметила, что Мартин не понимает, о чем она говорит. — Кристиан Хелльберг, лучший повар две тысячи первого года, он отсюда, из Фьельбаки. Сам убедишься, когда попробуешь рыбный суп. Он божественный.

Разговаривая, она все время оживленно жестикулировала. Мартин не отрываясь смотрел на нее и млел. Пиа совершенно не походила на дамочек, с которыми он обычно встречался, и, может быть, из-за этого ему было еще приятнее сидеть рядом с ней. Мартину пришлось напомнить себе, что это не личная и не светская встреча, а деловой разговор за обедом и что он на работе.

— Должна признаться, что мы не каждый день разговариваем с полицейскими. Я так полагаю, что это имеет какое-то отношение к телу на Кунгсклюфтане?

Вопрос прозвучал скорее риторически, как констатация факта, а не проявление излишнего любопытства, и Мартин утвердительно кивнул.

— Да, верно. Эта девушка — туристка из Германии, как ты наверняка уже слышала, и нам понадобится помощь с переводом. Как ты считаешь, ты сможешь этим заняться?

— Я зубрила немецкий в Германии два года, так что никаких проблем.

Им принесли суп, и сразу после первой ложки Мартин согласился с определением Пиа «божественный». Он попробовал хлебать суп не так смачно, но ничего не получалось, и он сдался. Он вдруг подумал, что Пиа наверняка читала «Эмиля из Леннеберги». Как там говорилось: «Суп надо хлебать смачно, а то непонятно, что ешь суп».

— Устоять просто невозможно…

Пиа не договорила и отправила в рот очередную ложку супа. Легкий ветерок пролетел между столиками и подарил несколько секунд прохлады. Они оба посмотрели на море. Красивый старомодный куттер[9] с трудом пытался поймать ветер, его парус бился и хлопал. Погода сегодня была неподходящая для парусников, с неровным, порывистым ветром, и большинство яхт шли под мотором. Пиа перевела взгляд на Мартина и спросила:

— Та немецкая девушка, ее звали Таня, да? Ты знаешь, она приходила к нам в турбюро примерно неделю назад. Она хотела, чтобы ей помогли перевести несколько газетных заметок.

В Мартине определенно пробудился интерес.

— А что за статьи?

— О тех пропавших девушках, которых вы потом обнаружили рядом с ней. Эти заметки она, наверное, нашла в библиотеке.

Мартин выронил ложку, и она громко зазвенела, ударившись о тарелку. Он с нетерпением спросил:

— Она, случайно, не сказала, зачем ей это надо?

— Нет, ни словечка. Да я, собственно, и не спрашивала. Вообще-то мы не должны заниматься такими вещами в рабочее время, но мне показалось, что для нее это очень важно. Кроме того, была уже середина дня, все туристы разъехались по островам, так что у меня появилась возможность ей помочь. — Пиа помедлила. — Это имеет какое-нибудь отношение к убийству? Может, мне следовало позвонить и рассказать об этом?

Она выглядела расстроенной, и Мартин поспешил успокоить ее. По какой-то причине Мартину очень не хотелось, чтобы у Пиа остались неприятные воспоминания об их встрече.

— Да нет, откуда ты могла знать. Но хорошо, что ты это сейчас мне рассказала.

Они продолжили обед и еще около часа говорили о более приятных вещах, и этот час пролетел как одна минута. Потом Пиа поспешила обратно — в небольшом здании турбюро на середине площади ее ждала коллега, которой тоже было пора идти обедать. Прощание получилось каким-то торопливым: Мартин и рта не успел раскрыть, как Пиа уже ушла. Он испытывал сильнейшее искушение попросить у Пиа разрешения встретиться с ней еще раз. Но так и не смог этого сказать. Недовольно бурча себе под нос, он пошел назад к машине, но по дороге в участок приятные мысли о Пиа все время перебивались размышлениями о том, что она рассказала. О том, как Таня просила, чтобы ей перевели газетные статьи о пропавших девушках. Почему это ее так заинтересовало? Какое она имела к ним отношение? Кем она была? Что могло связывать вместе Таню, Сив и Мону? Почему мы не видим эту связь?

Жизнь хороша, думал он, даже очень хороша. Он не мог вспомнить, когда в последний раз воздух казался ему таким свежим, запахи такими сильными и цвета такими яркими. Жизнь на самом деле прекрасна.

Мелльберг изучающе посмотрел на сидящего перед ним Патрика. Парень со стилем и хороший полицейский, умный. Да, может быть, он раньше и не баловал подчиненных, но сейчас тот случай, когда надо действовать по-другому. Надо, чтобы подчиненные чувствовали, что их ценят и поощряют. Мелльберг где-то вычитал, что хороший руководитель должен критиковать и хвалить с одинаковой уверенностью и твердостью. До сих пор с критикой у него получалось без малейших усилий. Мелльберг признавался себе в этом в новообретенном озарении. Но теперь настало время как-то это все компенсировать.

— Как идут дела с расследованием?

Патрик рассказал о наиболее важных сведениях, которые ему удалось получить.

— Отменно, отменно. — Мелльберг отечески покивал. — У меня сегодня состоялся неприятный разговор. Народ очень беспокоится и настаивает на том, чтобы дело было раскрыто как можно скорее. А иначе это может повлиять на туристический бизнес и даже на его перспективу. Но тебе не надо забивать себе этим голову, я лично заверил их, что один из лучших полицейских день и ночь роет землю, чтобы засадить преступника за решетку. Так что продолжай спокойно работать, покажи, как обычно, свой высокий класс, а я уж буду заниматься местными шишками.

Патрик удивленно посмотрел на Мелльберга, тот встретил его взгляд и широко улыбнулся в ответ. Да, если бы хлопец только знал…

Патрик прообщался с Мелльбергом примерно час и на обратном пути в свою комнату заглянул к Мартину. Его кабинет был пуст. Немного погодя Патрик вышел из участка, чтобы купить себе сэндвич на Хедемюрс. Потом он занимался тем, что запихивал в себя многоэтажный бутерброд, запивая его кофе. Устроившись в комнате отдыха, он как раз забрасывал внутрь последний кусок сэндвича, когда услышал шаги Мартина в коридоре, и махнул ему рукой, чтобы тот заходил. Патрик спросил:

— Слушай, ты не замечал ничего странного за Мелльбергом в последнее время?

— Кроме того, что он не ругается, перестал нас разносить, начал улыбаться, здорово похудел и одевается так, что наконец стал похож на нашего современника, — нет.

И Мартин улыбнулся.

— Что-то это чудно. Нет, я, конечно, не жалуюсь. Самое главное, что он не вмешивается в расследование, — но сегодня он меня так расхваливал, что я даже засмущался. Что-то тут… — Патрик потряс головой, выкидывая прочь мысли насчет преображенного Бертеля Мелльберга. — Но оставим эту загадку на потом, сейчас нас ждут более важные дела. Некоторые вещи лучше воспринимать так, как они есть, и не ломать себе голову.

Мартин рассказал, как они, в общем-то, бесполезно съездили в кемпинг и не узнали ничего нового у Лизе. Но когда потом он воспроизвел рассказ Пиа о Тане, которая приходила в турбюро и просила перевести ей статьи о Моне и Сив, Патрик определенно заинтересовался.

— Я знал, что есть какая-то связь между всеми этими преступлениями, но что, черт возьми, это может быть? — Он почесал в затылке.

— А что их родители вчера рассказали?

На столе Патрика лежали две фотографии, которые дали ему Альберт и Гун. Он протянул Мартину. Потом в красках поведал о разговоре с отцом Моны и матерью Сив и, говоря о Гунн, не смог скрыть отвращения.

— В любом случае должно быть легче, когда девушки нашлись, ты только представь себе: годами не знать, куда пропала твоя дочь. Неизвестность — это хуже всего, теперь они знают.

— Да, хотя теперь нам остается только надеяться, что мы не ошиблись и Петерсен подтвердит, что второй скелет — это останки Сив Лантин. А иначе получается, что мы сами себе бороду прищемили.

— Это точно, но я практически уверен, что нам это не грозит. Да, насчет анализов почвы на скелетах: по-прежнему ничего?

— Нет, к сожалению. И еще вопрос: что они вообще могут дать? Что, если их закопали прямо на том месте, где мы их нашли, или, предположим, выяснится, что на них почва другого типа? Ну и что тогда? Все равно что искать иголку в стоге сена.

— Я больше всего надеюсь на анализ ДНК. Как только мы найдем подозреваемого, у нас появится возможность сравнить его ДНК с образцами.

— Да, дело только за пустяком — найти подозреваемого.

Они молча обдумывали ситуацию какое-то время, потом Мартин прервал мрачное молчание и встал.

— Ну, так много не высидишь, пойду лучше копать дальше.

Он вышел, а Патрик по-прежнему сидел за столом и думал.

Обстановка во время ужина оставалась очень напряженной. Ничего необычного в этом не было, особенно после того, как сюда переехала Линда, но сегодня возникало такое ощущение, будто воздух сгустился настолько, что, казалось, его можно резать ножом. Ее брат очень скупо, едва ли не односложно, рассказал о визите Сольвейг к их отцу и дал понять, что совершенно не настроен обсуждать эту тему. Линду, напротив, это вовсе не устраивало, она не собиралась позволить ему отмалчиваться.

— Значит, выходит так, что не дядя Йоханнес укокошил тех девчонок. Папаша, должно быть, чувствует себя настоящим гадом: настучал на своего единственного брата, а теперь тю-тю — братец-то, оказывается, и ни при чем.

— Помолчи, пожалуйста. Незачем говорить о том, чего не знаешь.

Все сидевшие за столом вздрогнули. Рак на горе свистнул: по пальцам можно было пересчитать случаи, когда Якоб повышал голос. Линда даже на секунду почувствовала себя виноватой, но плюнула на это и настырно продолжала:

— А с чего папаше взбрело в голову, что тут замешан дядька Йоханнес? Мне никто про это ничего не рассказывал.

Якоб немного помедлил и решил, что самый простой способ заставить Линду перестать задавать вопросы — пойти ей навстречу и рассказать, что тогда случилось, сказать правду или, по крайней мере, часть правды.

— Папа видел одну из девушек в машине Йоханнеса той самой ночью, когда она пропала.

— А зачем папашу понесло из дома и куда он рулил посреди ночи?

— Он навещал меня в больнице, но не остался там на ночь, а решил поехать домой.

— И что, только и делов? А я слышала, народ трепался, что он позвонил в полицию и заложил Йоханнеса. Я хочу сказать, этому должна же быть какая-то причина, да и объяснений, наверное, найдется куча? Может быть, он ее просто подвез или еще что-нибудь.

— Возможно, и так, но Йоханнес отрицал, что виделся с девушкой тем вечером. Он сказал, что в это время лежал дома у себя в кровати и спал.

— А что сказал дед? Он что, Габриэлю уши на задницу не натянул, когда тот сдал полиции Йоханнеса?

Линде было безумно интересно. Девушки исчезли, когда она еще не появилась на свет, до нее доходили обрывки слухов, и она знала только фрагменты этой истории. Никто из семьи не рассказывал ей, что же произошло в действительности. По большей части то, о чем говорил сейчас Якоб, стало для нее новостью.

Якоб фыркнул:

— Да, дедушка прямо из берегов вышел, ну, если сказать помягче. Тем более что все это случилось, можно сказать, совсем некстати. Дедушку тогда интересовало только одно: он спасал меня, вытаскивал с того света. И он здорово разозлился на папу за то, что тот выкинул такую штуку.

Дети доели ужин, и их выставили из-за стола. В противном случае они сидели бы, навострив уши, и, раскрыв рот, слушали бы захватывающую историю о том, как прадедушка Эфроим спас жизнь их отцу. Они слышали эту почти сказочную историю уже много-много раз, но она никогда им не надоедала.

Якоб продолжал:

— Да, он определенно разъярился. Дедушка даже собирался изменить завещание и сделать Йоханнеса своим единственным наследником, но не успел, потому что вскоре после всего этого Йоханнес умер. Так что будь Йоханнес жив, мы бы, наверное, жили в домике лесника вместо Сольвейг с сыновьями.

— А почему папа так не любил Йоханнеса?

— Ну, вообще-то я точно не знаю, папа никогда особенно об этом не распространялся и прямо ничего не говорил. Но мне дедушка кое-что рассказывал, так что, может быть, объяснение есть. Бабушка умерла, когда родился Йоханнес, потом Эфроим взял с собой сыновей, и они объехали все побережье. Эфроим читал проповеди и проводил службы, и они все время сопровождали его. Как мне объяснил дедушка, он сразу понял, что они оба — и Йоханнес, и Габриэль — обладали даром исцелять людей, так что каждая общая молитва заканчивалась тем, что они лечили больных и увечных.

— Что, папа такое делал? Он действительно исцелял людей? Он что, и сейчас такое может?

Линда раскрыла рот от удивления. Перед ней широко распахнулась дверь в совершенно новую и неизвестную ей область истории семьи, и она затаила дыхание, боясь, как бы Якоб не замолчал и не оставил при себе то, что знает. Линда слышала, что между Якобом и дедушкой сложились особые отношения. Они были сильно привязаны друг к другу. Их связь стала еще теснее после того, как выяснилось, что костный мозг Эфроима подходит для пересадки и он может стать донором для больного лейкемией Якоба. Но она не знала, сколь много дедушка значит для него. Ясное дело, она много раз слышала, что люди называют дедушку Проповедник, и до нее тоже доходили невнятные слухи о том, что он заполучил свое богатство в результате какой-то аферы. Но Линда всегда считала, что байки об Эфроиме — всего лишь треп и преувеличение, да и к тому же она не воспринимала его как живого человека, для нее Эфроим был лишь подтянутым суровым стариком на семейных фотографиях.

— Нет, не думаю, едва ли, — ответил Якоб и слегка улыбнулся, представив себе своего всегда сдержанного и корректного отца в роли целителя больных и убогих. — Как папа объяснил, дар у него больше не проявлялся. Дедушка мне рассказывал, что в этом нет ничего необычного и что дар очень часто исчезает после полового созревания. Дар приходит от Бога, и иногда можно вернуть его, но это нелегко. Я думаю, что ни Габриэль, ни Йоханнес не смогли вновь обрести его, когда подросли. Каким-то извинением для папы может служить то, что они с Йоханнесом были очень разными. Стильный, обаятельный Йоханнес мог очаровать кого угодно, но в повседневной жизни вел себя совершенно безответственно и беспечно. Еще когда дедушка был жив, и он, и Габриэль получили от него по хорошей сумме денег, но Йоханнес умудрился просадить свою долю года за два. Дедушка из-за этого страшно разозлился и в завещании назвал Габриэля своим главным наследником, вместо того чтобы разделить состояние между обоими сыновьями. Но, как я уже сказал, все могло бы быть по-другому, он просто не успел.

— Но должно быть, наверное, что-то еще? Папа не мог ненавидеть Йоханнеса так сильно только из зависти к его внешности и обаянию: этого маловато для того, чтобы катать заявы на своего брата в полицию.

— Нет, конечно, но я могу предположить, что стало последней каплей: Йоханнес увел у отца невесту.

— Да ну! Неужели папаша парился с Сольвейг, этой жирной коровой?

— А ты не видела старые фотографии Сольвейг того времени? Должен тебе сказать, что она была настоящей красоткой, и они с папой были обручены. Но в один прекрасный день она пришла к нему и сказала, что влюбилась в его брата Йоханнеса и собирается выйти за него замуж. Я думаю, что это сразило папу наповал, ты ведь сама знаешь, как он ненавидит, когда нарушают положенный порядок и когда начинаются драмы и эмоции.

— Да, я думаю, что он, наверное, из порток выпрыгнул.

Якоб вышел из-за стола, ясно давая понять Линде, что разговор окончен.

— Ну вот, теперь ты знаешь семейные секреты и, возможно, отдаешь себе отчет, почему у папы и Сольвейг такие непростые отношения.

Линда захихикала.

— Да я бы согласилась тараканом побыть, чтоб только посмотреть, как она папашу раздраконила. Во цирк-то, наверное, был!

Даже Якоб не смог удержаться от легкой улыбки.

— Да, пожалуй, цирк — самое подходящее слово. Но будь добра, когда увидишься с папой, не считай это забавным, все это достаточно серьезно. Я уверен, что он ничего смешного в этом не находит.

— Да-да, я буду послушной девочкой.

Линда поставила тарелку в посудомоечную машину, поблагодарила Мариту за ужин и поднялась наверх в свою комнату. В первый раз за очень долгое время она и Якоб вместе посмеялись над чем-то. Линда подумала, что если бы он так не зажимался, то был бы вполне клевым. При этом ей и в голову не приходило, что она сама весь этот год на добрую фею никак не смахивала.

Она подняла телефонную трубку и попыталась дозвониться до Йохана. Она с удивлением поняла, что ей действительно важно знать, что он чувствует, как он там.

Лаине боялась темноты. Просто панически. Габриэль довольно часто уезжал вечером по делам и оставлял Лаине в усадьбе, но она к этому так и не привыкла. Раньше в доме жила Линда, а до нее — Якоб, но сегодня она была совершенно одна. Она понимала, что Габриэлю пришлось уехать, но от этого чувствовала себя ничуть не лучше. Это оказалась совсем не та жизнь, о которой она мечтала, выходя замуж. Не так она собиралась проводить свои дни. Конечно, она не считала, что с милым рай в шалаше, но ее скорее привлекали уверенность и надежность. Уверенность, которую ей обещало занудство Габриэля, и надежность, обеспеченная хорошим банковским счетом. Выходя замуж, она хотела изменить свою жизнь, жить по-другому, совсем не так, как ее мать.

Все свое детство она провела в постоянном страхе, страхе перед пьяным бешенством отца. Папаша, настоящий тиран, превратил своих детей в неуверенных, обделенных любовью и вниманием людей. Когда-то у нее были брат и сестра, но сейчас она осталась одна. Их сожрала темнота — темнота, которую они несли в себе, поглотила их, или, точнее, один из них позволил тьме завладеть собой, а другая попыталась избавиться от темноты в себе. Лаине была средней, может быть, поэтому у нее не получилось ни того ни другого. А может, она просто оказалась слишком нерешительной и слабой, недостаточно сильной для того, чтобы что-то сделать даже со своей неуверенностью, а тем более избавиться от чего-то или впустить что-то в себя. И год за годом что-то внутри ее оставалось лежать без движения, невостребованно и тихо тлело.

Никогда это не бывало для нее столь очевидно, как когда Лаине бродила одна вечером по пустым комнатам. Тогда к ней возвращалось, точнее, вспоминалось против ее воли одно и то же: вонючее дыхание, удары и ласки, настигавшие ее в одиночестве ночи.

Выходя замуж за Габриэля, Лаине верила, что наконец нашла ключ, который отопрет шкатулку в ее груди, где пряталась темнота. Она не считала себя дурой и прекрасно понимала, что была для Габриэля чем-то вроде утешительного приза. Она досталась ему взамен той, которую он хотел по-настоящему. Но это не имело никакого значения, в каком-то смысле так казалось даже легче: никаких чувств, никаких треволнений и ничто не будоражит тишь да гладь. Скучная, легко предсказуемая бесконечная цепь дней, сменяющих друг друга, — как раз то, чего она желала.

Но сейчас, тридцать пять лет спустя, она понимала, как ошибалась. Что может быть хуже, чем одиночество вдвоем? Но именно это досталось ей, когда она сказала «да» в церкви Фьельбаки. Они жили рядом, но не вместе. Занимались хозяйством, воспитывали детей и разговаривали — в основном про погоду и какой ветер дует с моря, — других тем словно не существовало.

Только она знала, какой Габриэль на самом деле — совсем не такой, каким он видится изо дня в день. Внутри его жил совершенно другой человек. Она очень внимательно изучала его в течение долгих лет, препарировала и медленно, не торопясь постигала ту личность, которой мог бы быть Габриэль. Она сама удивлялась своему терпению, с которым докапывалась до скрытой сущности Габриэля. Его настоящее «я» было запрятано так глубоко, что, как думала Лаине, он сам не подозревал об этом — о бурной страстной натуре, закрытой скучным покровом повседневной сдержанности. Она видела в этой глубине очень много накопившейся злобы, но считала, что где-то там ничуть не меньше невостребованной любви — если бы только ей удалось подобрать ключ и выпустить ее на свободу.

Они оставались почти чужими до тех пор, пока Якоб не заболел, — это их сблизило. Они сидели рядом, бок о бок, подле его больничной кровати, которая уже виделась им смертным ложем. Но даже тогда они не могли подарить друг другу хоть капельку утешения. И очень часто у нее тогда появлялось отчетливое чувство, что Габриэль вообще не хочет, чтобы она приходила в больницу.

Скрытность и замкнутость Габриэля она во многом объясняла влиянием его отца, Эфроима Хульта. Все, кому доводилось общаться с этим незаурядным человеком, тут же разделялись на два лагеря: друзья или враги, без середины. Никто не мог относиться к Проповеднику безразлично. И Лаине понимала, насколько было сложно расти рядом, точнее, в тени такой личности. И она с трудом могла представить кого-нибудь настолько не похожих друг на друга, как его сыновья. Всю свою короткую жизнь Йоханнес вел себя как большой ребенок. Жизнелюб, который всегда получал все, что хотел, и никогда не сидел на одном месте достаточно долго, чтобы успеть заметить тот хаос, который оставлял за собой. Габриэль держался совершенно иначе. Лаине видела, насколько он стыдится своего отца и Йоханнеса, их красивых жестов, их способности блистать и привлекать внимание, как фейерверк, в любом окружении. Для себя он выбрал совсем другую линию поведения: предпочел исчезнуть в безликой анонимности, которая отчетливо показывала бы окружающим, что у него нет ничего общего со своим отцом. Габриэль поставил перед собой цель — респектабельность, порядок, правильность — и стремился к ней истово, больше, чем к чему-либо другому. Он никогда не рассказывал о своем детстве, о годах, прожитых вместе с Эфроимом и Йоханнесом, когда они кочевали с места на место. Но Лаине все же кое-что знала и, может быть, именно поэтому понимала, как важно для ее мужа скрывать этот период жизни. В первую очередь из-за того, что это совершенно не соответствовало тому образу, который он выбрал для себя, тому, каким он хотел казаться. Когда Эфроим спас Якоба и вернул его обратно к жизни, в Габриэле с новой силой проснулись противоречивые чувства. Он был счастлив, что нашелся способ победить болезнь, но эта радость омрачалась тем фактом, что его отец, а не он сам представал рыцарем в сверкающих доспехах, который победил зло. Габриэль отдал бы все на свете за то, чтобы стать героем в глазах сына.

Размышления Лаине прервал какой-то звук, донесшийся снаружи. Краем глаза она заметила тень, потом еще одну, которые быстро промелькнули по саду. Ею опять овладел страх. Она стала искать трубку радиотелефона и, прежде чем обнаружила ее в зарядном устройстве, успела довести себя до полнейшей паники. Дрожащим пальцем, не попадая по кнопкам, она набрала номер мобильного телефона Габриэля. Что-то ударилось в окно, и она громко вскрикнула. Стекло разбилось вдребезги, в дом влетел камень и лежал на полу, среди осколков. Еще один камень разбил стекло в другом окне, и Лаине, всхлипывая, выбежала из комнаты, помчалась на второй этаж и заперлась в ванной, сжимая в руке трубку и моля, чтобы Габриэль поскорее ответил. Вместо этого она услышала в трубке бесстрастный, монотонный текст автоответчика. Лаине дрожащим, сбивчивым голосом продиктовала сообщение для Габриэля.

Почувствовав, что ноги ее совсем не держат, она опустилась на пол и обхватила руками колени. Она с ужасом вслушивалась, ожидая звука открываемой двери, но в доме было тихо. Лаине продолжала сидеть в оцепенении, не имея ни сил, ни решимости сдвинуться с места.

Когда спустя несколько часов рассвело, наступило утро, Лаине все так же сидела на полу.

Эрику разбудил телефонный звонок. Она посмотрела на часы: пол-одиннадцатого утра. Должно быть, она задремала после очередной бессонной ночи, когда, потея, крутилась на кровати.

— Алло, — сказала Эрика заспанным голосом.

— Привет, Эрика. Извини, я тебя разбудила?

— Да, но ничего страшного, Анна. Мне не стоит валяться и спать средь бела дня в любом случае.

— Не знаю, спи столько, сколько хочешь, потом тебе вряд ли удастся поспать. А вообще-то, по-честному, как ты себя чувствуешь?

Эрика поныла и пожаловалась сестре на то, как плохо быть беременной в такую погоду, тем более что Анна могла ее понять: ведь у нее самой двое детей.

— Бедняжечка… Единственное утешение — уверенность, что рано или поздно это все закончится. А как ты относишься к тому, что Патрик сидит дома? Вы не действуете друг другу на нервы? Мне, например, в последние недели беременности хотелось только одного — чтобы меня все оставили в покое.

— Ну да, должна признаться, мне тоже иногда этого хочется. Я не очень активно протестовала, когда он вышел на работу, потому что у нас тут случилось убийство.

— Убийство? А что произошло?

Эрика рассказала об убитой немецкой девушке и о том, как нашли двух давно исчезнувших женщин.

— Какой кошмар, как ужасно.

В трубке затрещало, были слышны помехи.

— А вы-то где сейчас? Вам нравится на яхте?

— Да, нам здесь очень хорошо. Эмма и Адриан прекрасно себя чувствуют и, как утверждает Густав, скоро станут настоящими яхтсменами.

— Ну да, Густав. Как у тебя с ним? Он собирается познакомиться с родственниками?

— Собственно говоря, я потому и звоню. Мы сейчас в Стрёмстаде и подумываем плыть дальше вдоль побережья. Если тебе это не очень подходит, ты только скажи. А вообще-то мы подумывали причалить завтра во Фьельбаке и навестить тебя. Мы живем на яхте, так что никакого беспокойства тебе не причиним. Но ты скажи обязательно, если для тебя это будет утомительно. Но вообще-то чертовски хочется поглядеть на твой живот.

— Конечно, не вопрос, приплывайте. Кстати, мы уже пригласили Дана с его девушкой на гриль завтра вечером, так что все очень удачно, никаких проблем. Надо будет только купить побольше гамбургеров.

— О, клево, наконец-то я посмотрю на Данову козюлечку.

— Как тебе не ай-ай-ай. Патрик мне уже объяснил, что я злая девочка и шпыняю бедную овечку, так что ты уж, пожалуйста, постарайся.

— Да, придется напрячься и подготовиться к великой встрече, выяснить, какую музыку сейчас слушают малолетки, чего они там носят или не носят и вообще — надо материться через слово или можно воздержаться. Значит, так, вот как мы с тобой поступим: ты смотришь MTV, а я покупаю еженедельное обозрение и штудирую его от корки до корки. Слушай, чуть не забыла, нам же с тобой обязательно надо раздобыть «Starlet»[10] в записи — по-моему, очень хорошая идея.

Эрика схватилась за живот и зашлась от смеха.

— Слушай, хватит, пожалуйста, не надо. Не забывай: если живешь в стеклянном доме, не бросай камни в соседа. Мы еще не встречались с Густавом, но, как ты рассказывала, он прямо какое-то сокровище.

— Ну, «сокровище» не самое подходящее слово, Густаву скорее больше подходит «находка».

Эрика услышала, что ее шутливый комментарий заставил Анну посерьезнеть. Похоже, она здорово задела сестру.

— Думаю, на самом деле мне здорово повезло, что вообще такой парень, как Густав, посмотрел на меня. Ну как же — мать-одиночка с двумя детьми и все такое. Он мог выбрать любую девушку из аристократок, но предпочел меня, и мне кажется, это его в какой-то степени характеризует. Я первая женщина из простых, а не из благородных, с которой он вместе, так что считаю, что просто выиграла в лотерею.

Эрика тут же согласилась с тем, что это характеризует Густава, но, к сожалению, совсем не так, как это представлялось ее сестре. Анна обладала редкостной способностью безошибочно ошибаться в мужчинах. И когда Эрика слышала, как она рассказывает о Густаве, то ощущала явное беспокойство. Но Эрика тут же решила для себя, что нельзя судить о Густаве заранее: может быть, ее подозрения каким-то чудом развеются, как только она его увидит.

Эрика спросила:

— Когда вы будете здесь?

— Около четырех. Подходит?

— Подходит, замечательно.

— Тогда увидимся. Обнимаю. Пока.

После того как Эрика положила трубку, она явственно почувствовала озабоченность. В голосе Анны она уловила какую-то искусственность и усомнилась: все ли так благополучно в отношениях Анны и ее фантастического Густава фон Клинта?

Эрика была очень рада, когда Анна развелась с Лукасом Максвеллом, отцом двух ее детей. Анна даже начала воплощать свою мечту — изучать искусство, знакомиться с древностями. Вскоре ей удалось получить работу на неполный рабочий день в Стокгольмской аукционной палате, и именно там она встретила Густава. Он принадлежал к одной из самых благородных семей Швеции и в основном занимался тем, что управлял родовым имением в Хэльсингланде, которое один из его предков получил в награду от Густава Вазы. Семья Густава была знакома с семьей короля, и если его отец по тем или иным причинам не мог принимать участие в традиционной ежегодной королевской охоте, то вместо него приглашение получал Густав. От всего этого у Анны просто захватывало дух, когда она рассказывала сестре о Густаве. Но Эрика слишком хорошо представляла себе, что по большей части являют собой прожигатели жизни из привилегированных классов, завсегдатаи Стуреплан, и поэтому сильно беспокоилась за Анну. Эрика никогда не встречалась с Густавом и могла только надеяться, что он, может быть, отличается от прочих ягод с этого поля и не похож на большинство обложившихся мешками с деньгами богатых и титулованных наследников, которые находили прелесть жизни в том, чтобы оттягиваться самым свинским образом в таких местах, как «Ричи» или «Спай бар». Завтра она сама увидит, что собой представляет Густав. Эрика скрестила пальцы на удачу: как было бы здорово, если она ошибается и Густав птица другого полета. Никто так не заслуживал стабильности и покоя, как Анна.

Эрика включила вентилятор и стала размышлять, что бы такое наметить на сегодняшний день. Ее патронажная сестра объяснила, что по мере приближения родов в организме беременных вырабатывается все больше гормона окситоксина, а он пробуждает гнездовой инстинкт, как у кошек или птиц. Это объясняло, почему последние недели Эрика с маниакальным упорством, тщательно, словно это вопрос жизни и смерти, сортировала, нумеровала и даже каталогизировала все вещи в доме. У нее появилась идея фикс — все должно быть в полном порядке и закончено до рождения ребенка. Она уже вымыла все шкафы, пропылесосила комоды и ящики, приготовила детскую комнату и теперь приближалась к заключительной стадии. Единственное, что еще оставалось, — навести порядок в подвале и выкинуть оттуда хлам и старье. Сказано — сделано. Эрика встала с дивана и решительно сунула под мышку вентилятор. Лучше поторопиться, пока Патрик не вернулся с работы.

Он позволил себе пятиминутную передышку, сидя в тени перед полицейским участком и наслаждаясь мороженым. Из открытого окна высунулась голова Ёсты.

— Патрик, тут нам звонят, и, думаю, тебе стоит с ними поговорить.

Патрик быстро слизнул остаток мороженого и вошел внутрь. Он взял трубку на письменном столе Ёсты и несколько удивился, когда услышал, кто звонит. По ходу короткого разговора он сделал несколько записей, положил трубку и повернулся к Ёсте, который сидел на своем конторском стуле и внимательно на него смотрел.

— Как ты слышал, кто-то разбил окна в доме Габриэля Хульта. Как насчет того, чтобы съездить туда и оглядеться на месте?

Ёста, казалось, несколько удивился, что Патрик просит его, а не Мартина, но молча кивнул, соглашаясь.

Некоторое время спустя они уже ехали по аллее, ведущей к дому. Оба, не сговариваясь, вздохнули с завистью. Живут же люди. Усадьба, где обосновался Габриэль Хульт, и в самом деле выглядела великолепно. Она сияла как жемчужина, утопающая в пышной зелени, а обрамляющие подъездную аллею, покорно кланяющиеся ветру вязы усиливали впечатление. Патрик подумал, что Эфроим Хульт был, наверное, черт какой-то, а не проповедник, если ему такая роскошь даром досталась.

Под ногами похрустывало, когда они шли по засыпанной гравием дорожке к крыльцу. Все выглядело как-то уж слишком шикарно, и Патрик пытался представить, каков дом внутри.

Им открыл дверь сам Габриэль Хульт. Они с Ёстой тщательно вытерли ботинки о коврик, прежде чем пройти в прихожую.

— Спасибо, что смогли приехать так быстро. Моя жена очень разволновалась из-за всего этого. Я уезжал по делам и отсутствовал всю ночь, так что она была тут совсем одна, когда все произошло.

Говоря на ходу, Габриэль привел их в большую красивую комнату, которую через высокие окна заливал солнечный свет. На белом диване сидела женщина с встревоженным и испуганным лицом. Она встала, чтобы поздороваться, когда Патрик и Ёста вошли в комнату.

— Лаине Хульт. Благодарю, что вы смогли приехать так скоро.

Она опять села. Габриэль показал им на диван напротив, приглашая Патрика и Ёсту располагаться. Оба почувствовали себя не в своей тарелке. Мало того что не в мундире, да еще и в шортах. На Патрике была, по крайней мере, хотя бы красивая майка, а у Ёсты — полный караул: какая-то дедовская кацавейка из синтетики с короткими рукавами в ядовито-зеленых узорах. Легкое платье из некрашеного льна на Лаине и элегантный костюм, в который упаковался Габриэль, делали контраст просто разительным. Неужели ему не жарко, подумал Патрик, искренне надеясь, что Габриэлю не приходится все время носить в жару костюмы. Но представить его в какой-то другой, более свободной одежде он не мог. Казалось, что Габриэль ничуть даже не вспотел в своем темно-синем костюме, хотя у Патрика подмышки взмокли, когда он представил себя в чем-нибудь подобном в таком пекле.

— Ваш муж нас вкратце информировал по телефону о том, что случилось, но, может быть, вы нам сами все подробно расскажете?

Патрик ободряюще улыбнулся Лаине, раскрыл блокнот и достал ручку. Он приготовился слушать и ждал.

— Я находилась дома. Габриэлю часто приходится уезжать, и из-за этого я остаюсь дома ночью одна.

Патрику послышалась горечь в голосе Лаине, и он подумал, сожалеет ли о своих частых отлучках Габриэль Хульт. Лаине продолжила:

— Я понимаю, что это звучит как-то по-детски, но я на самом деле очень боюсь темноты. Поэтому когда я в доме одна, то чаще всего ограничиваюсь только двумя комнатами: моей спальней и комнатой в конце коридора, где стоит телевизор.

Патрик обратил внимание на то, что Лаине сказала «моей спальней»; он подумал, что это неправильно и очень печально, когда женатые люди больше не спят вместе. У них с Эрикой такого безобразия никогда не будет.

— Я как раз собиралась позвонить Габриэлю, когда увидела, что снаружи, возле дома, что-то движется. А потом, через секунду, что-то влетело в окно коридора и упало слева от меня. Я увидела, что это большой камень. А потом еще один разбил окно рядом. После я услышала, как кто-то убегает, в темноте я заметила только две тени, они скрылись в лесу.

Патрик коротко записал показания Лаине. Ёста сидел как изваяние и не произнес ни слова: если бы он не назвал свое имя, когда здоровался с Габриэлем и Лаине, то вполне сошел бы за немого. Патрик вопросительно посмотрел на Ёсту, не хочет ли тот поучаствовать, уточнить какие-либо детали инцидента, но тот молча изучал свои ногти. Да, подумал Патрик, облегчил я себе задачу, с таким же успехом за компанию можно было взять гирю.

— У вас есть какие-нибудь догадки, предположения о возможных мотивах?

Лаине собиралась что-то сказать, но за нее ответил Габриэль. Причем он перебил ее явно намеренно:

— Я думаю, тут ничего особенного: как обычно, банальная зависть. Людям всегда кололо глаза то, что мы живем здесь, в усадьбе, и к нам довольно часто забредает всякая пьянь и клянчит деньги. Вообще-то я считаю, что это, скорее всего, ребячья выходка, и я не обратил бы на нее внимания, но моя жена оставалась здесь одна, и именно она настаивала на том, чтобы мы поставили в известность полицию.

Габриэль бросил недовольный взгляд в сторону Лаине, которая в первый раз за время разговора проявила какие-то признаки жизни и, в свою очередь, сердито посмотрела на мужа. Казалось, ее глаза загорелись от гнева при упоминании происшествия, и она сказала Патрику тихим голосом, не глядя на Габриэля:

— Я считаю, что вам стоит поговорить с Робертом и Йоханом Хульт, племянниками моего мужа, и спросить их, что они делали вчера.

— Лаине, это совершенно ни к чему.

— Тебя вчера здесь не было, так что ты не знаешь, как это неприятно, когда камни разбивают окна, влетают в дом и падают рядом с тобой. Между прочим, они могли попасть в меня. И ты знаешь так же хорошо, как и я, что здесь побывали эти два идиота.

— Лаине, но мы же с тобой договорились… — процедил Габриэль сквозь зубы, и желваки заиграли на его скулах.

— Это ты договаривался. — Она проигнорировала Габриэля и повернулась к Патрику, неожиданно проявив характер. — Как я уже сказала, я их не видела, но могу поклясться, что это были Йохан и Роберт. Их мать, Сольвейг, побывала здесь днем и вела себя совершенно неприлично, а эти двое — настоящие выродки, так что… Да вы и сами это хорошо знаете, они из полиции не вылезают.

Она посмотрела на Патрика и Ёсту, которым не оставалось ничего другого, как молча кивнуть в подтверждение. Лаине сказала чистую правду: им действительно регулярно приходилось иметь дело с пресловутыми братцами Хульт, едва те перестали под стол пешком ходить. Лаине с вызовом посмотрела на Габриэля, как бы спрашивая: осмелится ли он возразить ей, но тот лишь пожал плечами, всем своим видом показывая, что умывает руки.

— А что послужило причиной скандала с их мамашей? — спросил Патрик.

— Честно говоря, она из тех людей, которым не надо особых причин. Она всегда нас ненавидела, но вчера просто взбесилась, услышав новость о девушках, которых вы нашли на Кунгсклюфтане. Блистая своим безграничным интеллектом, она додумалась до того, что эта находка доказывает невиновность ее мужа Йоханнеса, — кричала, что его оклеветали, и винила в этом Габриэля.

Лаине говорила, все повышая голос, и показала на своего мужа, который сидел с совершенно отсутствующим видом, — казалось, что в мыслях он пребывает где-то далеко и даже не слышит разговора.

— Да, я читал в старых газетах о том, как исчезли девушки, и там писали, что ты заявил в полицию на своего брата и он стал подозреваемым. Не мог бы ты рассказать об этом?

Что-то едва заметно дрогнуло в лице Габриэля, совсем чуть-чуть, но все же стало ясно, что вопрос ему неприятен. Помолчав, Габриэль ответил совершенно спокойным, ровным голосом:

— Прошло уже много лет. Если вы хотите спросить, настаиваю ли я по-прежнему на том, что действительно видел Сив Лантин вместе с моим братом, то я отвечу «да». Я был в больнице в Уддевалле у моего сына, он тогда болел лейкемией, а потом поехал домой. На дороге, которая идет вверх на холм Брэкке, я увидел машину брата. Мне показалось странным, что он разъезжает среди ночи, поэтому я посмотрел на его машину довольно внимательно. И я увидел девушку: она сидела на пассажирском сиденье, положив голову на плечо брату, похоже было, что она спит.

— А откуда вы узнали, что это была Сив Лантин?

— А я этого и не знал, но потом в газете напечатали ее фотографии, тогда я ее сразу же и опознал. Кроме того, я никогда не говорил, что мой брат убил тех девушек, и не считал его убийцей, как об этом судачат люди в поселке. Я лишь сообщил в полицию, что видел Йоханнеса с девушкой. Я полагал, что это моя обязанность, мой долг как гражданина. Это не имело никакого отношения к нашим делам и конфликту между нами, как утверждают некоторые. Я описал только то, что видел, а выяснять, что это значило, по моему мнению, входит в обязанности полиции. И что совершенно достоверно и является фактом, так это то, что против Йоханнеса не было найдено никаких доказательств, так что я считаю, что вся эта дискуссия бессмысленна.

— Ну а что ты сам по этому поводу думаешь? — спросил Патрик и с любопытством посмотрел на Габриэля. Он с трудом представлял себе, что кто-то может быть настолько образцово добросовестным, чтобы выдать собственного брата.

— Я ничего не думаю, я лишь придерживаюсь голых фактов.

— Но ты же все-таки знал своего брата. Как ты думаешь, мог ли он совершить убийство?

— У меня с братом было очень мало общего, иногда я даже задавал себе вопрос: действительно ли мы братья? Ты спрашиваешь, допускаю ли я, что мой брат мог взять чью-либо жизнь. — Габриэль развел руками. — А я вообще-то не знаю, я не настолько хорошо знал Йоханнеса, чтобы ответить на этот вопрос. Кроме того, вопрос скорее теоретический, его можно считать излишним или даже праздным после недавних событий, когда нашли девушку, не так ли?

После этих слов Габриэль счел разговор оконченным и поднялся с кресла. Патрик и Ёста, не напрягаясь, поняли этот весьма прозрачный намек, поблагодарили и отправились восвояси.

— Что скажешь? Поедем поговорим с парнями, спросим, что они делали вчера вечером?

Риторический вопрос повис в воздухе, потому что Патрик уже ехал к дому Йохана и Роберта, не дожидаясь ответа Ёсты. Патрика здорово злило его безразличие и инертность. Что надо сделать для того, чтобы этот чудик ожил, — трясти его все время? Безусловно, Ёсте недолго оставалось до выхода на пенсию, но сейчас он его напарник и должен делать свою работу.

— Ну, что ты об этом думаешь? — спросил Патрик с заметным раздражением.

— Не знаю, что хуже в нашей ситуации: у нас есть убийца, который убил по меньшей мере трех девушек в течение двадцати с лишним лет, и мы не имеем ни малейшего понятия о том, кто это сделал. А может, тогда это действительно был Йоханнес Хульт, который замучил и убил Сив и Мону, а сейчас появился кто-то новый, который его копирует. Если мы принимаем второй вариант, то, наверное, нам следует связаться с тюрьмами и посмотреть данные об осужденных: был ли среди них кто-нибудь, кто сел примерно в то время, когда пропали Сив и Мона, и вышел на свободу недавно, примерно в то время, когда была убита немецкая девушка. Это могло бы что-то объяснить, — размышлял вслух Ёста, а Патрик с интересом поглядывал на него. Старик совсем не дурак, голова у него работает.

— Я думаю, особых сложностей тут не возникнет. У нас в Швеции совсем немного таких, кто отсидел двадцать лет. Ты этим займешься, когда мы вернемся в участок?

Ёста кивнул и оставшуюся часть пути сидел молча, глядя в окно. Дорога к сторожке лесника становилась все хуже и хуже. Но все же напрямую, по проселку, они добрались от дома Габриэля и Лаине до маленького домика Сольвейг и ее сыновей гораздо быстрее, чем если бы поехали в объезд. Прибыв, они словно очутились на свалке. Останки трех машин в разной стадии разрушения, казалось, простояли здесь вечность, окруженные беспорядочными кучами каких-то деталей и железок непонятной принадлежности. Семейка крысятничала напропалую, и Патрик подозревал, что если тут хорошенько пошарить, то наверняка попадутся вещи, украденные в округе. Но сегодня они приехали не за этим.

Им навстречу из автомобильного сарая вышел Роберт, который возился там с развалюхой. На нем болтался совершенно уделанный комбинезон, когда-то серо-голубого цвета. Руки Роберта были по локоть в масле, а лицо разукрашено мазутными полосами — ни дать ни взять индеец на тропе войны. Вытирая руки куском ветоши, он подошел к ним.

— Ну и какого хрена вам сейчас надо? Если надумали шмонать, то сначала покажите документ по всей форме, а иначе кукиш вам с маслом, а не обыск.

Роберт говорил довольно фамильярно, почти по-свойски. Ничего удивительного: им часто приходилось общаться. Патрик приподнял руки успокаивающим жестом.

— Спокойно, мы не собираемся ничего искать. Поговорить надо — и все.

Роберт глянул на них подозрительно, но потом изволил кивнуть.

— И с твоим братцем тоже поговорить надо. Он дома?

С явной неохотой Роберт кивнул еще раз и заорал, повернувшись к дому:

— Йохан, легавые приперлись! Разговоры разговаривать будут.

— Может, лучше пройдем в дом и поговорим там?

И, не дожидаясь ответа, Патрик пошел к двери, Ёста двинулся следом. Роберту не оставалось ничего другого, кроме как возглавить процессию. Он не стал снимать комбинезон, а тем более мыться — да, пожалуй, это и ни к чему: Патрику уже доводилось совершать набеги на логово братцев, и он знал, что творится в доме. На всем лежал толстый слой грязи. Наверное, когда-то давно, много лет назад, этот маленький домик был очень уютным, но никто ни о чем не заботился, и сейчас он выглядел так, словно вот-вот развалится.

Обои мрачного коричневого цвета, отставшие по краям, в потеках и заляпанные, делали комнаты еще темнее и теснее. Кроме того, казалось, что их с самого начала клеили на стены в страшной спешке и поэтому очень криво.

Патрик и Ёста кивнули Сольвейг, которая сидела за кухонным столом, полностью занятая своим альбомом. Темные волосы нечесаными прядями падали на лицо, и, когда она нервным жестом отбросила их, ее пальцы тут же заблестели от жира. За едва живым кухонным столом Патрик непроизвольно вытер руки о шорты и потом опасливо сел на стул. Из смежной комнаты с весьма неприветливым выражением лица появился Йохан и сел рядом с братом на кухонный диван. Патрик поглядел на всю семейку и отметил фамильное сходство. Сольвейг передала часть своей давно ушедшей красоты сыновьям. Патрик слышал, что Йоханнес был видный мужчина, и коль скоро сыновья пошли в него, смотрелись они, в общем-то, неплохо. Но чувствовалось в них что-то скользкое, вызывавшее не самые приятные ощущения.

Слово «хамство» все-таки не совсем точно характеризовало обоих братьев. Если внешность может быть хамской, то это скорее подходило Роберту. Йохана Патрик считал не столь безнадежным. Им много раз доводилось встречаться прежде, и Патрику казалось, что младший из братьев не такой закоренело пропащий, как Роберт. Иногда ему казалось, что он видит в Йохане раздвоенность, может быть, даже недовольство выбором в жизни. Но Йохан послушно следовал в кильватере Роберта. Патрик очень сожалел, что Роберт имеет такое влияние на Йохана, в противном случае тот, скорее всего, жил бы совсем другой жизнью. Но получилось то, что получилось, и приходилось принимать вещи такими, как они есть.

— Ну и за каким вас сюда принесло? — спросил Йохан не менее грубо, чем его брат.

— Мы бы хотели послушать, чем вы занимались вчера вечером. Сдается мне, вы решили навестить тетю с дядей и немножко побросать камешки.

Братья обменялись заговорщицким взглядом, а потом изобразили на личиках полнейшую невинность.

— Нет, а зачем нам это надо? Мы были здесь, дома, весь вечер. Правда, мама?

Они оба повернулись к Сольвейг, и та молча с готовностью кивнула. Она уже закрыла альбом и внимательно слушала разговор сыновей с полицейскими.

— Да, оба-два были здесь вчера. Мы смотрели телевизор все вместе. Такой приятный семейный вечер.

Сольвейг ничуть не потрудилась скрыть иронию в своем голосе.

— А Йохан и Роберт, они что, никуда не выходили, хотя бы ненадолго? Скажем, около десяти часов?

— Нет, они все время были здесь. Но, как я припоминаю, и правда выходили — по разу в сортир сбегали.

Сольвейг продолжала говорить тем же самым ироничным тоном, и ее отпрыски начали весело хихикать.

— Значит, у этих вчера окошки покоцали? Интересно, кто же это им так подгадил?

Братья перестали хихикать и теперь откровенно ржали. У Патрика тут же возникла ассоциация с Бивисом и Баттхедом.[11]

— Ну, как сказать, досталось фактически только тетке. Габриэль вчера уезжал, так что она оставалась дома одна.

На физиономиях народных мстителей ясно проступило разочарование. Судя по всему, они надеялись попугать обоих и не учли, что Габриэля может не оказаться дома.

— Я слышал, что ты, Сольвейг, вчера тоже нанесла небольшой визит в усадьбу и угрожала ее хозяевам. Тебе есть что сказать по этому поводу?

Вопрос задал Ёста, и трудно было понять, кто удивился больше заговорившему немому: Патрик или братья-разбойники. Сольвейг заржала на редкость вульгарно. «Да, — подумал Патрик, поглядев на братьев, — вот откуда упали яблочки».

— Так, значит, они утверждают, что я им угрожала. На самом деле я сказала ему только то, чего он заслуживает. Это Габриэль сделал из моего мужа убийцу, он на него показал. Он его убил. Это все равно что он сам у него на шее веревку завязал.

Лицо Роберта дрогнуло при упоминании обстоятельств смерти его отца. Патрик знал, что именно Роберт нашел отца повесившимся, он прочитал об этом в старых газетах.

Сольвейг напыщенно продолжала свою обвинительную речь:

— Габриэль всегда ненавидел Йоханнеса, завидовал ему с самого детства. Йоханнес имел все, чего никогда не мог получить Габриэль, и тот это знал. Эфроим благоволил Йоханнесу, и я его очень хорошо понимаю. Конечно, нельзя «разделять чад своих», но попробуй их не разделять, когда Габриэль холоден как рыба, а Йоханнес полон жизни. Я это знаю лучше всех, потому что была сначала помолвлена с одним, а потом с другим. Ничто на свете не могло разгорячить Габриэля, всегда такого корректного, сдержанного; он говорил, что подождет до нашей свадьбы, а мне это на нервы действовало. А потом появился его брат, я на него поглядела и поняла, что он совсем из другого теста. Это точно, я не ошиблась. Как он меня валял, чего он только со мной не выделывал, я его руки чувствовала сразу везде — прямо фокусник. Я потом так прямо вся и млела, стоило лишь его увидеть.

Сольвейг захихикала, глядя перед собой невидящим взглядом, вернувшись в жаркие ночки своей юности.

— Ну, мамаша, ты даешь, ты б заткнулась, что ли.

Оба сынка глядели на свою родительницу с нескрываемым отвращением, их явно тошнило от деталей амурных кувырканий своей мамаши. У Патрика возникла кошмарная картина голой Сольвейг, сладострастно резвящейся в любовных играх, и он энергично потряс головой, чтобы избавиться от этого наваждения.

— Значит, когда я услышала про убитую девушку и о том, что вы нашли Сив и Мону, я и пошла сказать ему все, что я о нем думаю. Что из чистой зависти и злобы он разрушил жизнь Йоханнеса, мою и мальчиков, но теперь наконец вышла правда наружу, и все люди ее узнают, им станет стыдно, что они слушали Каина, а Габриэль будет гореть в аду за свои грехи.

Сольвейг уже распалилась примерно до того же градуса бешенства, что и накануне, и Йохан похлопал ее по руке, одновременно успокаивая и предостерегая.

— Да, но независимо от причин нельзя набрасываться на людей и им угрожать, а тем более — кидать камни в окна.

И Патрик очень выразительно посмотрел на Роберта и Йохана, ясно давая им понять, что ни на секунду не поверил рассказу их матери о том, что семейка провела весь вечер вместе перед телевизором. Они знали, что он знал. Для братьев это означало еще и то, что Патрик постарается не упускать их из вида. Они что-то промямлили в ответ. На щеках Сольвейг от злости выступили красные пятна, она явно проигнорировала попытку Йохана утихомирить ее.

— И что касается этого дела, не только Габриэлю следует сгореть от стыда. Когда мы получим официальное извинение от полиции? Это ведь полиция приперлась в Вестергорден, все перевернула и все обшарила, и моего Йоханнеса запихнули в полицейскую машину и увезли на допрос. Так что полиция не меньше Габриэля виновата, вы вместе довели его до смерти. Настало время просить за это прощения.

Свершилось небывалое, и Ёста заговорил во второй раз:

— Сначала мы толком, как положено, разберемся, что же случилось с тремя девчушками, а потом и поглядим, кто перед кем извинится. А до тех пор, пока мы не поставим точку в этом деле, веди себя, Сольвейг, по-людски, вот что я тебе скажу.

Решительность и твердость в голосе Ёсты открыла в нем для Патрика какую-то совершенно неведомую сторону. Потом, когда они уже сидели в машине, Патрик спросил заинтересованно:

— Вы что, с Сольвейг знаете друг друга?

Ёста хмыкнул:

— Ну, как сказать — знаем: она одних лет с моим младшим братом и в детстве часто прибегала к нам домой. А потом, когда она подросла и похорошела, то Сольвейг знали все. Больше такой красотки во всей округе было не найти. Сейчас, конечно, глядя на нее, в это почти невозможно поверить. Да, чертовски жаль, что все так вышло и жизнь зло пошутила и над ней, и над сыновьями. — Ёста с сожалением покачал головой. — Я совсем не могу обещать ей, что она окажется права и Йоханнес умер безвинно. Мы до сих пор ничего не знаем.

С видимым огорчением Ёста стукнул себя кулаком по колену. Патрик подумал, что, похоже, медведь проснулся после долгой спячки.

— Ты обзвонишь тюрьмы, когда мы вернемся обратно?

— Да-да, я же сказал. Я старый, но еще не в маразме и могу понять приказ с первого раза. И не салага, у которого молоко на губах не обсохло.

И Ёста мрачно уставился вперед, глядя на дорогу. «Да, ни фига себе, — подумал Патрик устало, — а ведь нам еще работать и работать».

Неторопливо, потихоньку наступила суббота. Эрика наконец дождалась: Патрик был дома. Он обещал, что освободится на выходные, и теперь они плыли через шхеры на катере. Им повезло, и они нашли почти такой же катер, какой принадлежал Туре, отцу Эрики, — единственный тип катера, который ей по-настоящему хотелось иметь. С парусом у нее толком никогда ничего не получалось, хотя она и занималась в яхт-клубе, а что касается пластиковых моторных лодок, то да, конечно, они быстроходнее, но куда им торопиться?

Негромкое тарахтение дизельного мотора возвращало ее в детство. Маленькой она часто спала на теплой, прогретой солнцем, деревянной палубе под убаюкивающий рокот двигателя. Обычно Эрика перебиралась через ветровое стекло и устраивалась на передней палубе, но сейчас, в своем нынешнем положении, она не отличалась особой грациозностью и не стала рисковать. Она уселась на сиденье за ветровым стеклом. Патрик стоял у руля с улыбкой на лице, ветер ерошил его каштановые волосы. Они отплыли очень рано, чтобы опередить туристов, пока воздух еще свеж и чист. Время от времени от форштевня катера взлетали вверх мелкие соленые брызги, и Эрика чувствовала их вкус. Она с трудом представляла себе, что внутри ее маленький человек, который через несколько лет будет сидеть у руля рядом с Патриком, одетый в туго надутый оранжевый спасательный жилет с высоким воротником, точно такой же, какой много лет назад надевал на нее папа.

У нее защипало в глазах от воспоминаний о своем отце, которому так и не довелось увидеть внука, точно так же, как и ее матери. Хотя ее мать никогда особенно не интересовалась своими дочерьми, и Эрика могла предполагать, что ее ребенок тоже вряд ли вызвал бы у нее какие-то горячие чувства. Скорее всего, она вела бы себя так же ненатурально, как с детьми Анны: обнимала их и тетёшкала, только когда этого требовали обстоятельства. Эрика почувствовала комок в горле от горьких воспоминаний, но заставила себя успокоиться. Иногда на нее находило какое-то помрачение, и она боялась, что так же, как ее мать Елей, будет считать материнство обременительной обязанностью. Эрика опасалась, что может превратиться в такую же холодную, неприступную мать, как ее собственная. Простая логика говорила ей, что все это глупости и об этом не стоит даже думать, но ее страх не поддавался логике и по-прежнему присутствовал в ней. Но с другой стороны, Анна стала нежной и любящей матерью для Эммы и Адриана, так почему у нее должно быть по-другому? — успокаивала себя Эрика. Она, по крайней мере, выбрала хорошего отца для ребенка. И Эрика посмотрела на Патрика. Его спокойствие и осторожность великолепно дополняли ее собственную беспокойную натуру, чего она раньше ни в ком не находила. Патрик будет замечательным отцом.

Они пристали к берегу в маленькой закрытой бухточке и разложили полотенца на холодных камнях. Как она тосковала по этому, когда жила в Стокгольме. Стокгольмские шхеры совершенно другие, с настоящим лесом и множеством растительности, но у Эрики от них возникало ощущение какого-то душного каменного нагромождения.

Жители западного побережья называли их косматыми задницами Нептуна. Шхеры там отличались разительно: скупые, простые и от этого очень чистые и прозрачные. В розовых и серых гранитных камнях отражались водяные блики и красиво — до того, что щемило сердце, — уходили к горизонту четко прочерченными силуэтами на фоне безоблачного неба. Маленькие цветы в углублениях и расщелинах скал были единственными растениями на островах, и скупость природы полностью проявляла их неброскую красоту. Эрика закрыла глаза и почувствовала, что засыпает. Ее баюкал легкий тихий мерный шум волн и едва слышное постукивание пришвартованного поблизости катера.

Ее осторожно разбудил Патрик, Эрика сначала даже не поняла, где она. Резкий солнечный свет ослепил ее и заставил зажмуриться. Когда через несколько секунд она опять открыла глаза, Патрик виделся как темная тень, возвышающаяся над ней. Когда Эрика проснулась полностью, она поняла, что проспала почти два часа, и почувствовала, что очень не против перекусить.

Они налили горячий кофе из термоса в большие кружки, достали захваченные из дома булочки с корицей. Здесь, на острове, еда казалась необыкновенно вкусной, и они пили кофе с наслаждением. Эрика не удержалась и попробовала заговорить на запретную тему.

— Как на самом деле движется расследование?

— Да так себе — как у русских коммунистов: шаг вперед, два шага назад.

Патрик не стал продолжать: он явно не хотел, чтобы малоприятные обстоятельства его работы вторглись сейчас сюда и нарушили залитый солнцем покой. Но Эрику разбирало любопытство, и она опять попробовала разузнать побольше:

— А ты извлек что-нибудь полезное из статей, которые я нашла? И не считаешь ли ты, что все это связано с семьей Хульт? Или, может быть, ты думаешь, что Йоханнесу просто не повезло и он влип во все это совершенно случайно?

Патрик вздохнул и покрутил кружку в ладонях.

— Если б я только знал. По моим ощущениям, вся эта хультовская семейка — какое-то чертово осиное гнездо, и ворошить их семейные коллизии мне бы совсем не хотелось. Но что-то с ними не так, хотя нельзя сказать, связано это с убийством или нет. Может быть, мне еще мешает мысль: а вдруг действительно и мы, полиция, приложили руку к смерти невиновного человека. Хотя, конечно, я предпочитаю думать, что мы здесь совершенно ни при чем. Свидетельство Габриэля, как ни посмотри, стало единственным значимым показанием, когда пропали девушки. Но мы не можем концентрироваться только на них, поиск надо вести широко, во всех направлениях. — Патрик помолчал и сказал через несколько секунд: — Я совсем не хочу об этом говорить. Все, что мне сейчас надо, — это полностью отключиться от всего, что связано с убийством, и подумать о чем-нибудь другом, более приятном.

Эрика кивнула:

— Обещаю, я больше не буду спрашивать. Еще булочку?

Патрик не стал отказываться, они еще полежали и позагорали, а потом, посмотрев на часы, увидели, что пора возвращаться домой и готовиться к приходу гостей. В последний момент они решили пригласить отца Патрика с женой, так что кроме детей на гриль ожидалось восемь взрослых.

По выходным Габриэль не находил себе места. Когда наступал перерыв в работе, ему оставалось только ждать. Проблема заключалась в том, что он не знал, чем заняться в свободное время. Работа была его жизнью, и, помимо нее, ничто не представляло для него интереса. Его не тянуло к общению с женой, дети не принимались в расчет — возможно, только статус Линды вызывал некую неясность. Как следствие, он обычно забирался в свой кабинет и зарывался в бухгалтерские книги, погружаясь в захватывающий мир цифр. И не нужно быть гением, чтобы понять, откуда в Габриэле появилась жажда покоя и порядка. Для себя Габриэль уже давно объяснил это хаосом и неустроенностью детства, но прошлое представлялось ему таким предметом, в котором он совершенно не хотел копаться. Это служило вполне логичным объяснением, поэтому первоначальные причины он считал мелкими или незначительными.

То время, когда они колесили по дорогам с Проповедником, он хотел бы забыть и пытался о нем не думать. Вспоминая детство, он всегда видел одну и ту же картину: не отца, а Проповедника — безликую пугающую фигуру, которая заполняла их дни кричащими, невнятно лепечущими истеричными людьми, мужчинами и женщинами, которые тянули к ним похожие на крючья руки. Они пытались дотронуться до него и Йоханнеса, чтобы те облегчили физические или психические страдания, одолевавшие этих воющих, шепчущих и просящих людей, будто у них с Йоханнесом был ответ на их мольбы. Прямая связь с Богом.

Йоханнес любил то время, он наслаждался вниманием и буквально расцветал в лучах славы. Иногда, как вспоминал Габриэль, он по вечерам с удивлением разглядывал свои руки, словно хотел понять, как и откуда появляется этакое диво.

Что касается Габриэля, то он почувствовал необыкновенную легкость после того, как дар его покинул. Йоханнес, напротив, был безутешен, он никак не мог смириться с тем, что теперь он всего лишь обычный мальчик, без своего особого дара, просто мальчик, как все. Он плакал и молил Проповедника помочь вернуть дар, но их отец лишь коротко объяснил им, что прежняя жизнь кончилась: теперь все будет по-другому и не под силу разуму человека постижение путей Господних.

Когда они переехали сюда, в усадьбу на окраине Фьельбаки, Проповедник стал Эфроимом, но не отцом, в глазах Габриэля. Зато здешняя жизнь полюбилась Габриэлю с первой секунды. Они с отцом не стали ближе, его фаворитом продолжал оставаться Йоханнес, но тем не менее Габриэль чувствовал себя здесь спокойно, он обрел дом — место, где можно жить постоянно, размеренно и упорядоченно. Жить по часам, как обычные люди, ходить в школу. Он любил усадьбу и мечтал о том дне, когда станет ухаживать за всем сам — так, как считает нужным. Он знал, что будет управлять хозяйством лучше, чем Эфроим и Йоханнес, и молился по вечерам, чтобы отец не сделал глупость и не завещал усадьбу своему любимому сыну, когда они вырастут. Для него не имело особого значения то, что Йоханнес получал всю любовь и внимание, лишь бы только ему, Габриэлю, досталось поместье.

Так и вышло. Все сбылось, но не так, как он себе представлял. В его внутреннем мире продолжал жить Йоханнес. До того как он умер, Габриэль не понимал, насколько сильно он нуждается в своем беспечном брате — хотя бы для того, чтобы беспокоиться о нем и раздражаться на него. По-другому просто не могло быть. Он настаивал на том, чтобы Лаине не рассказывала полиции, как Йохан и Роберт швыряли камни в окна. Признаться, его самого удивила эта просьба. Может быть, он начал терять свою приверженность закону и порядку или не вполне осознанно хотел скрыть это ради чести семьи, — Габриэль не знал. Но потом, задним числом, был только благодарен Лаине за то, что она воспротивилась ему и все сама рассказала полиции, и это тоже его удивило. Он привык считать жену чем-то вроде кисло-хныкающего, никогда не улыбающегося, движущегося предмета обстановки, всегда согласно кивающего, как китайский болванчик. Он никогда не пытался рассматривать Лаине как человека со своей собственной волей и желаниями и был поражен язвительностью и духом противоречия, который ясно увидел в ее глазах. Это беспокоило Габриэля. Из-за всего, что произошло в последнее время, ему казалось, что его мир разваливается на части. А как человека, который ненавидел перемены, его пугала эта ужасная перспектива. Похоже, ему больше не удастся скрываться в цифрах.

Первые гости появились на пороге минута в минуту. Отец Патрика Ларс и его жена Биттан пришли ровно в четыре и принесли с собой цветы и бутылку вина. Ларс был крупным высоким мужчиной с весьма заметным выпиравшим брюшком. Его жена — маленькая, коренастая и кругленькая, вроде небольшого мячика, но это ее не портило. А веселые морщинки вокруг глаз показывали, что улыбается она часто и охотно. Эрика знала, что по многим причинам Патрик считал, что много легче общаться с Биттан, чем с его собственной мамой Кристиной, которая была намного строже и сдержаннее. Развод Ларса и Кристины протекал довольно болезненно, но со временем они, хотя и не остались друзьями, все же пришли к некоему мирному соглашению. Несмотря на то что они виделись от случая к случаю, проще было приглашать их в гости по одному. Но так как, по стечению обстоятельств, сейчас Кристина гостила в Гётеборге у младшей сестры Патрика, они с Эрикой не стали забивать себе голову и просто пригласили на гриль Ларса и Биттан.

Через четверть часа пришли Дан и Мария. Едва они успели устроиться в саду и вежливо поздороваться с Ларсом и Биттан, Эрика услышала радостный визг Эммы с дороги, которая вела по склону холма к дому. Она встретила их, обняла детей и увидела нового мужчину в жизни Анны.

— Привет, как приятно наконец встретиться.

Она протянула руку и поздоровалась с Густавом фон Клинтом. Как нарочно, словно подтверждая ее опасения, с первого взгляда Густав показался ей типичным представителем остермальмских недоплейбоев со Стуреплан. Темные волосы, зачесанные назад, стрижка от дорогого парикмахера, рубашка и брюки свободного, непринужденного стиля. Но Эрика знала, сколько примерно это стоит. Разумеется, на плечи Густава был наброшен обязательный пуловер с завязанными спереди рукавами. Ей пришлось напомнить себе, что не надо судить Густава раньше времени: он едва успел раскрыть рот, а она уже думает о нем с пренебрежением. На секунду Эрика задумалась, что, может быть, ею просто движет зависть и именно зависть заставляет ее плохо думать о людях, которые родились с серебряной ложкой во рту. Она надеялась, что это не так.

— Как там мамочкин ребеночек? Ты хорошо ведешь себя с мамой?

Анна приложила ухо к животу Эрики, как бы слушая ответ на свой вопрос, засмеялась и крепко обняла ее, а потом Патрика. Они пошли к собравшимся в саду, и все стали здороваться и знакомиться. Дети начали играть и бегать вокруг, взрослые пили вино — все, кроме Эрики, которая пробавлялась кока-колой, — а еда жарилась на гриле. Как это обычно бывает, мужчины собрались вокруг него и изображали из себя настоящих мачо, а девицы беседовали в своем углу. Эрика никогда не понимала этой странной связи между мужчинами и грилем. Большинство мужчин не имели ни малейшего понятия, как сварить яйцо, но когда дело касалось приготовления чего-нибудь на открытом воздухе и настоящем огне, они оказывались просто виртуозами. Женщины при этом обычно воспринимались чем-то вроде столовой принадлежности, хотя признавалось, что они неплохо справляются с ролью подносчиц пива.

— Bay, как у вас тут клево!

Мария уже дула второй бокал вина, хотя остальные едва пригубили по первому.

— Спасибо, нам тоже нравится.

Эрика вела себя вежливо и корректно с подружкой Дана, по-другому у нее не получалось. Она не могла понять, что Дан в ней нашел, особенно в сравнении со своей бывшей женой Перниллой, но подозревала, что это, по-видимому, одна из тех мистических историй, которые случаются с мужчинами и совершенно непостижимы для женщин. Единственное, что Эрика решила для себя окончательно и бесповоротно, — что Дан выбрал Марию за что угодно, но только не за ее умение поддерживать разговор. По-видимому, она пробудила в Биттан материнские чувства, и мачеха Патрика ее активно опекала, поэтому Анна и Эрика могли спокойно поговорить друг с другом.

— Правда, он красавец? — сказала Анна, с обожанием глядя на Густава. — Ты только подумай: такой видный парень и интересуется мной.

Эрика поглядела на свою младшую сестру и в который раз задалась вопросом: как такая красотка, как Анна, могла совершенно потерять уверенность в себе? Когда-то она была сильной, независимой и свободной натурой, но годы, проведенные с Лукасом, издевательства и побои сломали ее. Эрике хотелось взять Анну и хорошенько встряхнуть. Она посмотрела на Эмму и Адриана, которые носились вокруг как оглашенные, и подумала про себя: неужели Анна не чувствует гордость и уверенность в себе, видя, какие замечательные у нее дети. Несмотря на все то, что случилось в их пока еще короткой жизни, они росли счастливыми, здоровыми и доброжелательными, что, безусловно, было заслугой Анны.

— Я не успела с ним поговорить, но он кажется интересным. Я смогу сказать о Густаве что-то определенное, только когда узнаю его получше. Но если тебя не тяготит находиться с ним все время бок о бок на маленькой яхте, то это значит, как я полагаю, что вы хорошо ладите.

И Эрика улыбнулась не очень искренней улыбкой.

— Насчет маленькой, это как сказать, — засмеялась Анна. — Он одолжил у друга «Наяду-четыреста», а там хватит места на небольшую армию.

Они прервали разговор, потому что на стол прибыло мясо и мужская часть собрания присоединилась к женской, невероятно гордая и довольная собой. Глядя на них, можно было подумать, что они по меньшей мере укокошили саблезубого тигра.

— И о чем вы, девочки, здесь судачите?

Дан обнял Марию, которая разве что не мурлыча припала к нему. Дан чмокнул ее, она — его, потом баловство перекатило в настоящий долгий поцелуй, и, хотя уже много лет прошло с тех пор, когда у Эрики были отношения с Даном, все же она безо всякого удовольствия глядела на то, как они шуруют языками друг у друга во рту. Густав, казалось, тоже не шибко наслаждался этим зрелищем, но при всем том Эрика засекла, что он краем глаза изучает содержимое весьма откровенного декольте Марии.

— Ларс, тебе бы лучше не лить столько соуса на мясо, не забывай о своем сердце и лишнем весе.

— Да ладно, я здоровый как лошадь. Это же одни сплошные мышцы, — гордо грянул отец Патрика и похлопал себя по весьма немалому животу. — Эрика сказала, что в соусе оливковое масло, а я читал, что это только полезно, особенно для сердца.

Мясо на тарелке Ларса утонуло в соусе, и у Эрики появилось искушение указать ему на то, что это вряд ли может считаться полезным для здоровья. Дискуссии на эту тему проводились уже много раз, в результате чего Ларс стал настоящим экспертом в обосновании своих желаний слопать то, что ему хотелось. Еда была его главной радостью в жизни, и любые попытки ограничить его обжорство он воспринимал если не как посягательство на свою персону, то, по крайней мере, как саботаж. Биттан сдалась давно, но все же пыталась время от времени тактично намекнуть, что она думает о чревоугодии Ларса. Все попытки посадить его на диету, можно сказать, садились на мель, потому что за Ларсом приходилось постоянно следить, в противном случае стоило повернуться к нему спиной, как он моментально что-нибудь лопал, а потом с совершенно искренним видом разводил руками, в полном изумлении хлопал глазами и говорил, что никак не может взять в толк, почему поправился, хотя сидит буквально на птичьем корме.

— А ты не знаешь E-Type? — Мария перестала играть в отоларинголога, оторвалась от рта Дана и заинтересованно посмотрела на Густава. — Ну, я хочу сказать, он тусуется с Викан и ее парнем, а Дан сказал, что ты знаком с семьей короля, так что я подумала, что, может, ты его знаешь, он такой офигенно клевый.

Было заметно, что Густава слегка ошарашило, что, по чьему-то мнению, было более клево знаться с E-Type, чем с королем, но он нашелся и вполне светски ответил на вопрос Марии:

— Видишь ли, я несколько старше, чем кронпринцесса, но мой младший брат знает обоих: и кронпринцессу Викан, и Мартина Эрикссона.

Казалось, Мария не поняла, о чем речь.

— А кто такой Мартин Эрикссон?

Густав тяжело вздохнул и сказал после небольшой паузы:

— E-Type.

— А-а, клево.

Мария засмеялась, совершенно довольная.

Боже мой, подумала Эрика, чтоб мне жабой родиться, если ей двадцать один, как утверждает Дан, — семнадцать в лучшем случае. Хотя, конечно, она миленькая — даже Эрика была вынуждена это признать. Она горестно посмотрела на себя — да, это уже не грудь, это вымя — и констатировала, что те дни, когда соски нахально торчали сквозь одежду, как у Марии, увы, миновали.

Вечеринка оказалась не самой удачной. Эрика и Патрик старались изо всех сил поддерживать разговор, но общение Дана и Густава больше смахивало на первую встречу землянина с жителем Марса, а Мария умудрилась быстренько насосаться, выбыла из рядов активных бойцов и удалилась в туалет. Один лишь Ларс чувствовал себя прекрасно: он сосредоточено лопал, точнее, доедал все, что оставалось на блюдах, и пребывал в совершеннейшем счастье, не замечая убийственных взглядов Биттан.

Уже около восьми часов все разошлись, Патрик и Эрика остались одни перед радостной перспективой мытья посуды. Они решили немного погодить с этим делом и сели рядышком с бокалами в руке.

— Ох, как бы мне сейчас хотелось хлебнуть вина. — И Эрика мрачно посмотрела на свою кока-колу.

— Да, я очень хорошо понимаю, почему после сегодняшнего ужина тебе хочется выпить. Боже милостивый, как нас только угораздило собрать их всех вместе. По-моему, мы с тобой весь вечер ежа с золотой рыбкой скрещивали. Ну и что, мы думали, из этого выйдет? — Он засмеялся и покачал головой. — А ты знаешь E-Type? — Патрик говорил фальцетом, изображая Марию, и Эрика фыркнула. — Bay, как клево, — продолжал Патрик фальцетом, и Эрика залилась смехом. — Моя мама говорит, не важно, что девушка немножко глупая, если девушка красивая. — При этом Патрик кокетливо наклонил голову, воспроизводя интонацию Марии.

Эрика держалась за живот и умоляла:

— Прекрати, я больше не могу. Ведь ты же сам просил ее пригласить.

— Ну да, я знаю, но так уж вышло. — Патрик стал серьезным: — А что ты думаешь об этом Густаве? Мне как-то не показалось, что он самый приятный человек на свете. По-твоему, он Анне подходит?

Эрика моментально перестала смеяться и наморщила лоб.

— Нет, по-моему, и я здорово беспокоюсь. Конечно, можно считать, что после Лукаса, который ее лупил, любой покажется золотом. Может, конечно, это и правильно, но у меня, как тебе сказать… — Эрика помедлила, подыскивая подходящее слово. — Я бы очень хотела для Анны чего-то большего. Ты заметил, как его напрягало, когда дети шумели и бегали вокруг? Я голову даю на отсечение, что он из тех, кто считает, что детей может быть видно, но не слышно. Но Анне-то это совершенно не подходит, ей нужен кто-нибудь добрый, с теплом, способный любить, с кем она будет чувствовать себя хорошо. После того как я с ней поговорила и посмотрела на них вместе, мне кажется, это не то. Она не понимает, что заслуживает большего.

Они сидели и смотрели на море. Солнце медленно тонуло в воде, как раскаленное ядро. Было очень красиво, но Эрика перестала чувствовать эту красоту: ее тяготила тревога и беспокойство за сестру. Временами она так сильно чувствовала свою ответственность за нее, что это буквально мешало ей дышать. Но если она так сильно носится со своей сестрой, то что же она будет чувствовать, когда у нее появится собственный ребенок?

Она опустила голову на плечо Патрика, и вечерняя темнота сомкнулась над ними.

Понедельник начался с радостных новостей: Анника вернулась из отпуска. Загорелая до черноты, посвежевшая, довольная жизнью после отдыха вместе с любимым мужем, она села на свое место в приемной и блестящими глазами посмотрела на Патрика, когда он вошел в участок. Обычно он ненавидел понедельники, особенно утро понедельника, но когда увидел Аннику, жизнь показалась ему намного легче. Анника была своего рода осью или центром, вокруг которого крутилась вся жизнь в участке. Она организовывала, спорила, ругала и мирила, делала все, что нужно, в зависимости от обстоятельств. Какая бы проблема ни возникала, у Анники всегда находились умный совет и слово утешения. Даже Мелльберг определенно ее уважал; он прекратил свои попытки исследовать ее рельефы и больше не устремлял в ее сторону похотливые взоры, с чего он начал, когда появился у них в участке.

Не прошло и часа со времени прихода Патрика на работу, как вдруг Анника с очень серьезным лицом постучала к нему в дверь:

— Патрик, пришла одна пара, они хотят подать заявление о пропаже дочери.

Они посмотрели друг на друга и безо всякой телепатии поняли, о чем каждый из них подумал. Анника привела в кабинет Патрика двух встревоженных людей, которые вошли неуверенной походкой и сели, опустив плечи, перед его письменным столом. Они представились как Бу и Чёштин Мёллер.

— Наша дочь Ени не вернулась домой вчера вечером… — начал Бу.

Это был невысокий коренастый мужчина за сорок. Когда он говорил, то все время нервно отряхивал пестрые шорты и не отрываясь смотрел в какую-то точку на письменном столе Патрика. По-видимому, только сейчас, когда они сидели в полицейском участке, исчезновение дочери стало для них реальностью, и паника в них все нарастала. Голос Бу сорвался, и его жена, тоже маленькая и крепенькая, продолжила:

— Мы живем в кемпинге, в Греббестад. Наша Ени хотела съездить во Фьельбаку около семи с друзьями, которых она встретила. Они собирались куда-то пойти вместе, насколько я знаю, но Ени обещала вернуться не позже часа ночи. Они договорились возвращаться вместе на автобусе. — Голос Чёштин тоже сорвался, ей пришлось сделать паузу, и потом она продолжила: — Когда она не пришла домой, мы забеспокоились и пошли к девушке, которая жила по соседству, с которой они вместе уехали. Ну конечно, разбудили ее и ее родителей. Она сказала, что Ени не пришла на автобусную остановку, как они договаривались, и они решили, что она просто передумала. Тогда мы поняли, что случилось что-то серьезное. Ени так с нами никогда бы не поступила, она у нас единственный ребенок. Она никогда не забывает сказать нам, если придет поздно или что-нибудь такое. Что с ней могло случиться? Мы слышали о девушке, которую нашли на Кунгсклюфтане, но вы не думаете…

Здесь голос изменил ей окончательно, и Чёштин разрыдалась. Бу положил жене на плечо руку, безуспешно пытаясь успокоить ее; у него самого в глазах стояли слезы. Патрик был крайне обеспокоен, но изо всех сил постарался этого не показывать.

— Я не считаю, что у вас есть причины проводить подобные параллели.

«Вот дерьмо, как же это я закруглил», — подумал Патрик: он с трудом находил подходящие слова в подобных ситуациях, остро сопереживая чужому горю, хотя, в принципе, не мог себе этого позволить. И корректный сухой бюрократический тон служил Патрику своего рода психологической защитой.

— Давайте начнем с того, что вы расскажете мне о своей дочери. Итак, как вы сказали, ее зовут Ени. Сколько ей лет?

— Семнадцать, скоро восемнадцать.

Чёштин продолжала плакать, уткнувшись лицом в рубашку мужа, и на вопрос Патрика ответил Бу. Тут, как бы предваряя следующий, еще не заданный вопрос о том, нет ли у них недавно сделанной фотографии дочери, мать Ени промокнула глаза бумажной салфеткой, достала из сумочки цветную фотографию и протянула Патрику. Патрик бережно взял снимок и посмотрел на него. Типичная семнадцатилетняя девушка, слишком много косметики и вызов в глазах. Он улыбнулся родителям и попытался придать себе вид, полный уверенности.

— Милая девушка, я думаю, вы ею гордитесь.

Они оба одновременно кивнули, и Чёштин даже немного улыбнулась.

— Она хорошая девочка, хотя, конечно, в таком возрасте у них у всех свои заморочки. Она не хотела ехать с нами в этом году в отпуск в доме на колесах, хотя мы так отдыхаем вместе каждый год с самого ее детства. Но мы ее упросили и сказали, что это, наверное, будет последнее лето, которое мы проведем так, вместе, и она согласилась.

Когда Чёштин услышала сама, что она сказала насчет последнего лета, она опять заплакала, и Бу, утешая, погладил ее по голове.

— Но вы понимаете, что все это серьезно? Вы этим займетесь? Мы слышали, что должно пройти двадцать четыре часа и только потом человека начинают искать, но вы должны нам поверить: мы совершенно уверены, что что-то случилось, иначе Ени дала бы о себе знать, она не из тех девушек, которые могут наплевать на все и заставлять своих родителей сидеть и сходить с ума.

Патрик старался держать себя в руках, насколько это только возможно. Но у него перед глазами невольно вставала картина обнаженного тела Тани на Кунгсклюфтане. С некоторых пор это ему периодически виделось по ночам. Патрик поморгал, чтобы избавиться от этого видения.

— Мы не ждем двадцать четыре часа, это только в американских фильмах показывают. Но пока мы ничего точно не знаем, постарайтесь не изводить себя. Конечно, я верю вам на слово, что Ени — порядочная и послушная девушка, но все же известно, как это бывает: неожиданная встреча, забыли и про время, и про папу и маму, которые беспокоятся и на стенку лезут, ничего странного, в общем-то, обычная вещь. Но мы сразу же расспросим всех вокруг. Оставьте, пожалуйста, ваш номер телефона у Анники, когда будете уходить, и как только мы что-нибудь узнаем, я сразу же вам позвоню. И уж пожалуйста, дайте нам знать, если Ени позвонит или тем более появится дома. Будьте добры, обязательно. И не надо беспокоиться.

Когда они ушли, Патрик задал себе вопрос: а не слишком ли много он пообещал? У него возникло довольно отчетливое ощущение, и ощущение это становилось все более неприятным. Он посмотрел на фотографию Ени, лежавшую у него на столе. Можно было только мечтать и надеяться, что она просто где-то отрывается, забыв о родителях.

Патрик поднялся и пошел к Мартину. Они должны начать поиск немедленно. Если случилось самое худшее, нельзя терять ни минуты. Согласно заключению патологоанатома, Таню Шмидт мучили неделю, прежде чем убить. Маятник начал раскачиваться, неотвратимо приближаясь.

~ ~ ~

Лето 1979 года

Слепое бессонное забытье сменялось болью и темнотой. День или ночь, жизнь или смерть — все равно, ничто не имело значения. Только шаги, шаги наверху оставались единственной реальностью во тьме, где она теперь жила. Звук ломающихся костей и чей-то крик, переполненный болью и страданием. Может быть, это кричала она сама. Она этого уже не знала.

Самое трудное, с чем было невозможно мириться, — принимать одиночество. Полное одиночество, когда вокруг абсолютная пустота. Ни одного звука, ни малейшего движения, ни дуновения, ни прикосновения. Никогда прежде она не могла себе представить, что можно до такой степени желать контакта с другим человеком. Это желание затмевало физическую боль, резало душу как ножом. И у нее начинался озноб, дрожь сотрясала все ее тело.

Чужой запах, запах другого был очень желанным. Приятным. Прежде она и представить себе не могла, что боль может пахнуть, что у нее есть запах. В любом случае появлялся свежий запах, обещающий, насыщенный, полный тепла и лета. Он возникал словно вспышка — ярко, очень ярко в контрасте с темнотой, затхлым духом подземелья, навеки застрявшим у нее в ноздрях. Он владел ею и окутывал, будто мокрое одеяло, и потихонечку, кусочек за кусочком, частица за частицей, пожирал то немногое, что в ней еще осталось после того, как она оказалась здесь. Поэтому она так жадно впитывала теплые запахи, когда то, чужое, приближалось к ней. Она изо всех сил тянулась ему навстречу, стараясь сквозь боль хоть ненадолго вдохнуть и почувствовать запах жизни, которая продолжалась где-то там, наверху. Одновременно в ней просыпались чувства, почти исчезнувшие, и в первую очередь желание жить. Она изменилась, она словно стала чужой самой себе. Ей очень не хватало той девушки, которой она больше никогда не станет. Было очень горько это принять, но придется, если она хочет выжить.

Больше всего и чаще всего здесь, в этом темном одиночестве, ее донимала одна мысль — о малышке. Всю свою короткую жизнь — а жила ли она вообще? — она думала, что дочь — это обуза, и тяготилась ею с самого ее рождения. Но теперь, когда она, в общем-то, понимала, что ей осталось совсем недолго и на часах уже без пяти двенадцать, до нее дошло, что дочь была божьим даром, и она вспоминала ее мягкие ручки, то, как дочка обнимала ее. Большие глаза, всегда голодные, потому что она считала, что не может — а скорее, просто не хотела — дать дочери то, что ей было нужно. Сейчас они преследовали ее наяву. Она видела дочь необыкновенно ясно, до мельчайших деталей: все-все-все, вплоть до самой маленькой родинки, каждый волосок и даже завиток на шее, точно на том же месте, где и у нее самой. Она поклялась себе и поклялась Господу, что если каким-то чудом выберется из этой тюрьмы, то возместит своей малышке каждую потерянную секунду. Потерянную без материнской любви. Если…

~ ~ ~

— Ты не можешь появляться на людях в таком виде.

— Я ношу то, что мне нравится, а ты хоть обосрись.

Мелани посмотрела на своего папу, папа поглядел на нее. Лаялись они по хорошо знакомому обоим поводу: как много или, точнее сказать, как мало она надела на себя. Но вообще-то — и Мелани это признавала — на ней надето действительно не так уж и много, но ей это нравилось, она считала, что это клево, и все знакомые мочалки одевались точно так же. И ваще, ей уже типа семнадцать, она не какая-нибудь там мелкота и носит то, что хочет. Мелани с омерзением оглядела своего папашу, который, гавкая на нее, похоже, здорово разозлился: у него не только рожа покраснела, но и шея тоже. Весь запущенный какой-то, старый и облезлый. Антикварные шорты фирмы «Адидас», купленные лет пятнадцать назад, блестят и сверкают, как начищенные яйца. Сверху натянута какая-то хреновина вроде распашонки с короткими рукавами. Судя по всему, последние несколько лет папахен собирался рожать Геркулеса и потому пребывал в состоянии постоянной беременности. Как она знала из опыта, залетел папаша, сидя перед телевизором, подсыпая очередную порцию чипсов в мисочку размером с таз. И, судя по пуговкам на рубашонке, которые едва не отрывались, роды приближались. Венчали весь этот ужас пластиковые купальные шлепки. Мелани откровенно стыдилась своего отца и старалась на людях с ним не появляться, да и вообще сейчас она ненавидела все: и этот дом на колесах, и кемпинг, и все вокруг, не говоря уже о папаше.

Когда она была маленькой, ей нравилось кататься по разным кемпингам в доме на колесах. Вокруг всегда гомонила куча детей, они играли, гоняли между домиками, бегали вместе купаться. Но теперь она девочка центровая, у нее пол-Ёнчёпинга — закадыки. Самое главное — у нее был Тобби, а теперь, когда Тобби — там, а она вынуждена торчать здесь, он небось опять кувыркается с этой шалавой Мадде, которая всегда на него вешалась. И уже за одно это Мелани ненавидела своих родителей и считала, что они обгадили всю ее жизнь. Сидеть запертой, как бобик, в четырех стенах в кемпинге в Греббестаде — ей что, пять лет? Нет, ей уже семнадцать. Она гордо выпрямила шею и поправила топик размером, надо признаться, едва ли больше двух почтовых марок. На попку она натянула обрезанные из джинсов шортики, они, блин, резали что задницу, что промежность со страшной силой, и было дико неудобно, но парни пялились. Плюс туфли на десятисантиметровом каблуке, которые неплохо поднимали ее метр шестьдесят.

— До тех пор пока мы кормим тебя и ты живешь в нашем доме, ты должна слушаться нас, мы желаем тебе только добра и…

Мораль папаши прервал уверенный стук в дверь, и Мелани поскакала открывать. За дверью стоял темноволосый мужик лет тридцати пяти, как она прикинула, и отработанным движением Мелани выпятила бюст. На ее вкус, немножко староват, но вполне ничего, тем более есть повод позлить папашу.

— Меня зовут Патрик Хедстрём, я из полиции. Нельзя ли зайти к вам ненадолго? Это насчет Ени.

Мелани чуть сдвинулась, чтобы впустить его внутрь, но так, чтобы ему пришлось протискиваться вплотную к ней. Полицейский поздоровался с ее отцом, и они сели за узкий столик.

— Мне позвать жену, она там, на пляже?

— Нет, совсем не обязательно, в первую очередь мне нужна Мелани, я бы хотел поговорить с ней. Как вы, наверное, знаете, Бу и Чёштин Мёллер заявили, что их дочь Ени исчезла. Они сказали, что вы собирались встретиться вчера, чтобы ехать во Фьельбаку, это верно?

Мелани неприметно оттянула пониже свой топик и надула губки, прежде чем ответить. Полицейский определенно показался ей сексуальным.

— Да, мы договорились прийти на автобусную остановку около семи. Автобус уезжал в девятнадцать десять. Мы встретили парней и собирались поехать на Танумстранд. Примерно так, но в общем-то определенных планов у нас не было.

— А что, Ени так и не пришла?

— Нет, вот дерьмо, очень странно. Ени мне не то чтобы подружка, но она всегда приходила, когда обещала, так что я удивилась, когда она, типа, не появилась. Не могу сказать, что я, типа, ошизела, она за меня держалась, не я за нее, но такая лажа: мне одной пришлось ехать с этими двумя козлами, Микки и Фредди, — парнями с Танумстранд.

— Мелани, что ты говоришь?

Отец смотрел на нее шокированно и неприязненно и тут же получил такой же взгляд в ответ.

— А что я должна была думать? Я прикинула, что она, типа, где-нибудь оттягивается. Мне отдуваться, что ли, теперь, раз она пропала, я в этом не виновата. Да она, наверное, сделала ноги обратно в Карлстад. Она трындела, что у нее там парниша и ей, типа, это житье в кемпинге что гвоздик в стуле. Ей к нему обратно приспичило.

— И думать про это не смей, только попробуй выкинуть такую штуку, этот твой Тобби…

Патрик решил, что пора прекращать перепалку между отцом и дочерью, и легонько помахал рукой, чтобы привлечь внимание. Слава богу, они поутихли.

— Значит, ты не имеешь ни малейшего понятия, почему она не появилась?

— Не-а, ни сном ни духом.

— А ты не знаешь, с кем она еще общалась здесь, в кемпинге, ну если не дружила, то хотя бы разговаривала?

Как бы случайно Мелани украдкой дотронулась под столом своей голой ногой до Патрика и с удовольствием увидела, как он вздрогнул. Парни все такие примитивные, и не имеет никакого значения, сколько им лет, у них у всех на уме одно и то же. И умеючи ими можно вертеть как угодно. Она опять дотронулась до его ноги и с восторгом заметила, как на его верхней губе выступил пот, хотя, надо признать, в доме на колесах было чертовски душно. Мелани немного подумала, прежде чем ответить:

— Да есть тут один такой занюханный малый, их семьи сюда каждый год ездят, поэтому они с детства знакомы. Сморчок полный, но я уже сказала, что она и сама-то не красавица, так что клевая из них получилась парочка.

— Ты знаешь, как его зовут или, может быть, где его можно найти?

— Фургон его родителей стоит через два ряда, у него тент в коричневую и белую полоску, и снаружи на крючках эти пеларгонии вонючие навешаны.

Патрик поблагодарил за помощь и с порозовевшими щеками протиснулся наружу мимо Мелани. Мелани изобразила, стоя в дверях, тщательно отработанную позу и весьма театрально помахала рукой, прощаясь с полицейским. Папаша, конечно, опять будет бухтеть, но, как обычно, она пропустит это все мимо ушей. Он никогда не говорил ничего стоящего.

Вспотевший — и не только от давящей жары — Патрик быстрыми шагами пошел искать фургон. Он почувствовал огромное облегчение, когда выбрался из маленького тесного домика на колесах на простор. Патрик сам себе показался каким-то педофилом, когда эта девчонка демонстрировала ему свой хилый бюст, а потом, когда она начала свои штучки ногой под столом, просто не знал, куда деваться — настолько неловко он себя чувствовал. К тому же надето на ней, прямо скажем, было совсем немного. Если сложить все вместе, так примерно носовой платок получится. Патрик моментально представил себе, что у него есть дочь семнадцати лет, которая одевается таким макаром и бегает за парнями постарше. Он пришел в ужас от подобной перспективы и искренне понадеялся, что у них с Эрикой будет сын. По крайней мере, он по своему опыту знал, что такое быть мальчиком-подростком и что творится у них в голове. А когда он глядел на Мелани, она казалась ему пришельцем из космоса, раскрашенная, как пасхальное яйцо, и обвешанная кучей побрякушек. Естественно, Патрик не мог не обратить внимание на кольцо у нее в пупке. Наверное, он становится слишком старым. Потому что не считает это сексуальным, скорее думает о возможных инфекциях, рубцах — в общем, ничего хорошего. Но, как говорится, кто не был глуп, тот не был молод. Патрик до сих пор с точностью до деталей помнил, какую выволочку устроила ему мама, когда он заявился домой с серьгой в ухе. А ему тогда все-таки уже стукнуло девятнадцать. Идея насчет серьги осенила его внезапно, и, насколько Патрик помнил, это, пожалуй, осталось самым экстравагантным, что он позволил себе в плане внешности.

Сначала Патрик немного побродил среди домов на колесах, которые стояли так тесно, что казались склеенными друг с другом. Он всегда недоумевал, как люди добровольно могут проводить отпуск, сбившись в кучу, как сельди в банке, но признавал, что у каждого свои предпочтения и свой стиль жизни и кому-то может нравиться год за годом приезжать в один и тот же кемпинг, становиться на то же самое место и видеть вокруг давно знакомые лица. Глядя на некоторые трейлеры с растянутыми в разные стороны тентами и навесами, можно было подумать, что они никогда отсюда не уезжают, а так и стоят здесь круглый год.

Патрик понял, что заблудился, и ему пришлось спрашивать дорогу. Но в итоге он нашел домик, который довольно ясно описала ему Мелани. Первое, что он увидел рядом с домом, — длинный, худющий, на редкость прыщавый малый, выставленный наружу, наверное, для украшения. Он сидел, подняв лицо к солнцу. Когда Патрик подошел поближе, ему стало жаль парня, потому что тот буквально весь был усыпан красными и белыми прыщами в разной степени спелости и созревания. Удовольствия ему это зрелище не доставило ни малейшего, скорее наоборот: Патрик мог только посочувствовать бедняге — в свое время ему тоже пришлось помучиться с акне.

Солнце слепило Патрика, и он приложил руку к глазам, чтобы защититься от света. Солнечные очки он, разумеется, оставил на столе в участке.

— Привет, я из полиции. Я разговаривал с Мелани, там, у них в вагончике, и она сказала, что ты знаешь Ени Мёллер. Это так?

Парень молча кивнул. Патрик сел прямо на траву рядом с ним и заметил, что в отличие от красотки Мелани, которой все по барабану, этот парень чем-то здорово обеспокоен.

— Меня зовут Патрик, а тебя как?

— Пер.

Патрик приподнял бровь и выразительно посмотрел на Пера, давая понять, что ждет продолжения.

— Пер Туршун.

Он довольно нервно вырывал из земли травинки, крутил в пальцах, ронял и рвал следующую. Не глядя на Патрика, Пер сказал:

— Я виноват. Это я виноват, что с ней что-то случилось.

Патрик вздрогнул от неожиданности:

— Что ты имеешь в виду?

— Она из-за меня пропустила автобус. Мы встречались здесь каждый год с самого детства и все лето проводили вместе. Но потом она познакомилась с этой макакой Мелани, ну и начала тусоваться вместе с ней. Я только и слышал: «Мелани то, Мелани сё», «Мелани говорит», «Мелани считает», а по-моему, эта Мелани просто дура набитая. Раньше с Ени можно было поговорить о важных вещах, по-настоящему важных, а теперь только про тряпки и косметику, ну и прочее дерьмо. И она стала меня стесняться и не говорила ей, что мы встречаемся, потому что Мелани сказала, что я жердь облезлая или что-то такое.

Он продолжал драть траву и, пожалуй, даже увеличил темп, и перед ним образовалось что-то вроде маленькой копны. В воздухе висел сильный, аппетитный запах еды, жарящейся на гриле, и когда Патрик вдохнул его, у него зычно заурчало в животе.

— Девчонки в таком возрасте все одинаковые. Это пройдет, я тебе обещаю. Они переживают этот период и потом снова становятся похожими на людей. — Патрик улыбнулся, но потом опять посерьезнел: — Но все-таки что ты имел в виду, когда сказал, что это твоя вина? Ты знаешь, где она? Потому что, если это так и ты знаешь, учти, что ее родители с ума сходят, они очень беспокоятся…

Пер замотал головой:

— Нет, я понятия не имею, где она. Я знаю только, что с ней, должно быть, случилось что-то очень плохое. Она бы никогда не сбежала вот так. И потом — ее, наверное, подвезли…

— Подвезли? А куда? Когда это было?

— Я поэтому и говорю, что я виноват. — Пер очень тихо, но очень отчетливо произносил слова, словно растолковывал ребенку. — Ну, мы немного с ней поцапались, как раз перед тем, как ей идти встречаться с Мелани на автобусной остановке. Я ей прямо так и сказал, что мне с ней очень хорошо, что мне с ней очень нравится и мне наплевать, что там думает и что говорит эта мартышка Мелани. Так прямо все и выложил, что думал. Похоже, ей меня стало жаль, она ничего не возразила, просто стояла молча и слушала, а потом сказала, что уже опоздала на автобус и теперь ей придется ловить попутку во Фьельбаку. Сказала и ушла.

Пер оторвал взгляд от своей травяной кучки и посмотрел на Патрика, нижняя губа его дрожала. Он изо всех сил старался удержать себя в руках и не расплакаться здесь, посреди кемпинга.

— Поэтому я и говорю, что это моя вина. Если бы я не начал с ней ссориться из-за полной, в общем-то, ерунды, то вся эта чертовщина не случилась бы. Она бы успела на автобус, и все было бы нормально. А так она нарвалась на какого-то психопата, который ее подвозил, и я в этом виноват.

Последнюю фразу Пер почти прокричал, но его голос неожиданно сорвался на фальцет. Патрик покачал головой и сказал сочувственно:

— Нет, ты не виноват, и мы пока еще не знаем, действительно ли что-то случилось. Пока мы только пытаемся узнать, где она. Кто знает, может быть, она выйдет из следующего автобуса и вернется домой как ни в чем не бывало.

Патрик слышал сам, как фальшиво и неубедительно звучат его слова. Ему казалось, что беспокойство, которое он видит в глазах парня, не менее ясно читается и в его собственных. Всего в сотне метров от них в своем вагончике томились родители Ени Мёллер и ждали дочь. Патрик чувствовал где-то внутри леденящую уверенность: Пер прав, и случилось самое худшее — кто-то наложил свою лапу на Ени, кто-то явно с недобрыми намерениями.

Якоб и Марита уехали на работу, отправив детей к дневной маме.[12] Линда ждала Йохана. В первый раз у них было свидание здесь, в доме в Вестергордене, а не на сеновале. Линда находила это захватывающим. Мысль о том, что они будут заниматься любовью в доме ее брата, приятно будоражила ее. Но когда она посмотрела на лицо Йохана, на то, как тот оглядывается вокруг, оказавшись внутри дома, Линда поняла, что у него совсем другие чувства.

Он не был здесь с тех самых пор, когда им пришлось оставить Вестергорден сразу же после смерти Йоханнеса. Неуверенными, осторожными шагами Йохан бродил по дому: сначала он побывал в гостиной, потом на кухне, даже зашел в туалет. Казалось, он жадно впитывает в себя каждую деталь. Линда ходила по дому следом за Йоханом.

— Ты тут был очень давно.

Йохан кивнул и провел рукой по краю каминной полки в гостиной.

— Двадцать четыре года назад. Мне было всего пять лет, когда мы уехали отсюда. Как я вижу, Якоб многое сделал в доме.

— Да, должна сказать, что для него это довольно типично: он и плотничает, и столярничает, и красит, — у него все должно быть идеально.

Йохан ничего не ответил. Ему казалось, что он попал в какой-то другой мир. Линда уже начала немного жалеть, что пригласила его домой. Она всего лишь надеялась покувыркаться с ним в кровати и совсем не намеревалась сопровождать его в экскурсии по горестным детским воспоминаниям. Она хотела от Йохана подтверждения своей неотразимости, а этот печальный, глубоко задумавшийся, как-то сразу повзрослевший мужчина, казалось, ее вовсе не замечал.

Она дотронулась до его руки, и Йохан вздрогнул, словно выходя из транса.

— Хочешь, поднимемся наверх? Моя комната в мансарде.

Йохан послушно, как марионетка, начал подниматься по крутой лестнице. Они прошли через второй этаж, но, когда Линда поставила ногу на лестницу, ведущую в мансарду, Йохан остановился и не пошел следом. Здесь, на втором этаже, жили они с Робертом, рядом со спальней родителей.

— Подожди, я сейчас приду. Я только взгляну.

Йохан не обратил внимания на протесты Линды. Дрожащей рукой он открыл первую дверь в коридоре, дверь в его детскую комнату. По-прежнему здесь жил маленький мальчик, только теперь вокруг были разбросаны игрушки и одежда Вильяма. Йохан сел на детскую кушетку и внутренним взором увидел комнату такой же, как в его детстве. Он немного посидел, потом поднялся и вошел в комнату рядом.

Комната Роберта изменилась много больше, чем комната Йохана. С первого взгляда становилось понятно, что это покои принцессы — с розочками, тюлем и кучей всяких оборочек. Он не стал здесь задерживаться и почти сразу же вышел. Его притягивала, буквально как магнитом, комната в конце коридора. Часто по ночам он тихонько шел по ковру, который мама положила перед белой дверью, тихо открывал ее и забирался в кровать родителей. Как только Йохан крепко прижимался к папе, он почти сразу же глубоко и спокойно засыпал. Только там его не мучили кошмары, и только там он не боялся чудовищ, которые жили под его собственной кроватью. Он увидел, что Якоб и Марита сохранили старую, вычурно украшенную кровать, поэтому эта комната казалась ему почти не изменившейся.

Йохан почувствовал, как его глаза защипало от слез, и он начал моргать, чтобы не заплакать, и согнал слезы, прежде чем повернуться к Линде: ему не хотелось казаться ей слабым.

— Ну что, налюбовался или еще нет? И, как ты теперь сам убедился, красть здесь нечего.

В ее голосе сквозила злая издевка, которой он от нее никогда раньше не слышал. Йохан моментально разозлился. Он подумал о том, как все могло бы сложиться, и от этого разозлился еще больше и жестко схватил Линду за руку.

— Что ты несешь? Ты что, и вправду думаешь, что я пришел посмотреть, что тут можно украсть? Я здесь жил, а потом твой братец сюда заселился. Если б не твой гребаный папаша, то Вестергорден по-прежнему был бы наш. Так что заткни хлебало.

На секунду от удивления из-за непривычной резкости Йохана Линда потеряла дар речи, потом раздраженно вырвала руку и отрезала:

— Ну, ты, мой отец не виноват, что твой папаша проиграл и пустил по ветру все свои деньги. И что бы мой папа ни сделал, он не виноват, что твой оказался таким слабаком и покончил с собой. Он сам решил оставить вас, так что нечего моего винить.

Глаза Йохана побелели от ярости, он сжал кулаки. Она стояла перед ним такая маленькая и хрупкая, и Йохан подумал про себя, что запросто ее сломает. Но заставил себя несколько раз глубоко вздохнуть и успокоиться. Странным срывающимся голосом он сказал:

— Много есть всего, за что я и хочу, и могу винить Габриэля. Твой отец своей завистью разрушил нашу жизнь. Все любили папу, но никак не Габриэля, которого все считали сухарем и кислым, как прошлогодняя простокваша. А ему, конечно, это что нож острый. Мама приходила к Габриэлю вчера и сказала, что она о нем думает. Единственное, о чем я жалею, что она ему в рожу не заехала. Но мама решила не пачкать об него руки.

Линда вызывающе засмеялась:

— Было время, когда она так не думала. Меня блевать тянет, когда я представляю его вместе с твоей вонючей мамашей, но, по-моему, они якшались до тех пор, пока она не увидела, что доить денежки из твоего папахена проще, чем из моего. Вот тогда она к нему и перебежала. А ты знаешь, как таких называют? Шлюха.

Линда практически орала; она стояла вплотную к Йохану, и капельки ее слюны летели ему в лицо.

Йохан не мог ручаться, что сможет удержать себя в руках, и, боясь за Линду, медленно попятился к лестнице. Вообще-то сейчас ему больше всего хотелось взять в руки ее тоненькую шейку и сжать покрепче, пока она не перестанет орать, но вместо этого он решил уйти. Злая оттого, что ситуация внезапно вышла из-под контроля и все получилось совсем не так, как ей хотелось, разъяренная и одновременно разочарованная тем, что, как оказалось, не может крутить Йоханом как хочет, Линда нагнулась над перилами и истерично крикнула ему вслед:

— Вали отсюда, неудачник! Ты, козел, только и годишься, чтобы потрахаться, да ты и трахаться не умеешь.

Свои нежные слова прощания Линда сопроводила тем, что показала Йохану оттопыренный средний палец, но его спина уже скрылась за дверью, так что старалась она напрасно.

Она медленно загнула палец обратно, а потом с типичной подростковой особенностью сначала делать, а потом думать стала вспоминать то, что она сказала Йохану. Она была очень зла.

Факс из Германии пришел, едва Мартин закончил разговаривать по телефону с Патриком и положил трубку. Новость о том, что Ени, по всей вероятности, похитил тот, кто ее подвозил, ситуацию особенно не изменила, по крайней мере к лучшему. Практически кто угодно мог ее захватить, так что рассчитывать им оставалось только на всевидящее людское око. Журналисты как с ума посходили и названивали Мелльбергу: они чуяли, что это новость, и жаждали подробностей. И Мартин надеялся, что если кто-нибудь видел, как Ени садилась в машину возле кемпинга, то, прочитав новость, свидетель даст о себе знать. Хотя, по всей вероятности, им придется принять кучу звонков от телефонных хулиганов, психов и сдвинутых и прочей публики, которая время от времени здорово отравляла им жизнь.

Анника вошла в его кабинет, держа в руках факс. Он пробежал глазами краткое сообщение, в котором говорилось, что на настоящий момент из близких Тани найден только ее бывший муж. Мартина немного удивило, что Таня, несмотря на юный возраст, уже успела побывать замужем и развестись, но так написано в официальном письме. Мартин подумал несколько минут, потом быстренько проконсультировался с Патриком, позвонив ему на мобильный, и набрал номер туристического бюро Фьельбаки. Мартин невольно улыбнулся, услышав в трубке голос Пиа.

— Привет, это Мартин Молин, — сказал он и добавил, когда на другом конце линии возникла пауза: — Полицейский из Танумсхеде.

Его жутко огорчило, что она не сразу вспомнила, кто он такой. Что касается самого Мартина, то Пиа произвела на него столь неизгладимое впечатление, что он мог безошибочно сказать, какой размер туфель она носит.

— Да, привет, ты меня извини, у меня прямо склероз какой-то на имена, но зато я очень хорошо запоминаю лица. Совсем неплохо при моей работе. — Пиа засмеялась. — Чем я могу тебе сегодня помочь?

«Как бы мне к ней подкатить?» — подумал Мартин, но тут же одернул себя, потому что звонил по делу и не должен был отвлекаться ни на что другое.

— Мне надо сделать важный телефонный звонок в Германию, но я не очень полагаюсь на свой немецкий. Может быть, ты поучаствуешь и поработаешь переводчиком?

— Без проблем, — тут же ответила Пиа. — Я только попрошу коллегу, чтобы она присмотрела здесь, в бюро, за нашим магазинчиком с сувенирами.

Мартин услышал, как Пиа с кем-то разговаривает, отложив трубку, потом она опять взяла ее:

— Все в порядке, договорилась. А как мы поступим — ты будешь звонить или я?

— Я — я сейчас позвоню и включу конференц-связь, так что мы сможем говорить втроем одновременно. Ты только, пожалуйста, в ближайшие несколько минут не отходи от телефона.

Точно через четыре минуты Мартин разговаривал с бывшим мужем Тани Петером Шмидтом с помощью Пиа. Разумеется, он начал с того, что тактично выразил свои соболезнования и извинился, что вынужден беспокоить Петера при столь печальных обстоятельствах. Немецкая полиция уже сообщила Петеру о смерти его бывшей жены, так что Мартина миновала горькая чаша информировать Шмидта о гибели Тани. Но все равно Мартин чувствовал неловкость, напоминая ему о трагедии. Подобные вещи — очень неприятная часть работы полицейского, но, слава богу, Мартину редко приходилось это делать.

— А что вы нам можете сообщить о поездке Тани в Швецию?

Пиа моментально переводила его вопросы на немецкий и потом ответы Петера на шведский.

— Ничего. К сожалению, мы разводились с некоторыми проблемами и расстались далеко не друзьями. Так что после развода мы почти не общались. Но за все время нашего брака Таня никогда не говорила, что хочет поехать в Швецию. Ей нравилось проводить отпуск в каких-нибудь солнечных местах вроде Испании или Греции. Думаю, она всегда считала, что Швеция — слишком холодное место для отдыха.

«Ну да, холодное, — с иронией подумал Мартин и взглянул за окно, где над раскаленным асфальтом дрожал воздух. — Слыхали мы про это — и про белых медведей, что у нас по улицам шастают». Он продолжал спрашивать:

— Следовательно, она никогда не говорила о том, что у нее есть какие-то дела в Швеции, какие-нибудь причины ехать сюда? Упоминала ли она хоть раз при вас Фьельбаку?

И вновь получил отрицательный ответ. В общем-то, Мартину больше нечего было спрашивать. Он так ничего и не узнал о цели и причине поездки Тани, которые она утаила от своей подруги.

Мартин уже собирался поблагодарить за помощь и закончить разговор, как внезапно его осенило:

— А есть ли еще кто-нибудь, кого мы можем поспрашивать? От немецкой полиции мы получили только вашу фамилию и телефон как единственного из близких Тани. Может быть, есть кто-нибудь еще, ну, например, подруга?

— Вам, наверное, стоит позвонить ее отцу. Он живет в Австрии. Видимо, поэтому его нет в справочнике нашей полиции. Подождите, пожалуйста, я найду его телефон.

Мартин услышал шаги Петера, звук передвигаемых вещей, потом что-то упало, и через короткое время Петер взял трубку. Переводя, Пиа очень тщательно продиктовала каждую цифру номера, который назвал бывший муж Тани.

— Но я не очень уверен в том, что он сможет ответить на ваши вопросы. Два года назад, как раз после того как мы развелись, между ним и Таней пробежала кошка, да, в общем-то, они вдрызг разругались. Она не захотела мне рассказывать из-за чего, но, по-моему, они с тех пор больше не разговаривали. Но кто его знает, я ничего не могу сказать наверняка. Во всяком случае, передайте ему от меня привет.

Разговор, в общем-то, ничего не дал, но Мартин поблагодарил Петера за помощь и попросил разрешения позвонить опять, если возникнут какие-то новые вопросы. Пиа оставалась на телефоне и опередила Мартина, предложив позвонить в Австрию прямо сейчас, с тем чтобы она могла ему помочь с переводом. В трубке были слышны гудки, они подождали довольно долго, но никто так и не подошел к телефону. Рассказ экс-мужа Тани о ее ссоре с отцом определенно пробудил в Мартине любопытство. Что это мог быть за повод? В чем же причина этой ссоры, настолько серьезной, что отец с дочерью перестали друг с другом разговаривать? Может быть, здесь есть какая-нибудь связь между поездкой Тани во Фьельбаку и ее интересом к двум исчезнувшим девушкам?

Мартин задумался и едва не забыл о том, что Пиа продолжает ждать у телефона. Он сердечно поблагодарил ее за помощь. Они договорились, что Пиа поможет ему завтра поговорить с отцом Тани. Мартин долго задумчиво смотрел на фотографию мертвой Тани, сделанную в морге. Что все-таки она искала во Фьельбаке? Что или кого она на свое несчастье здесь нашла?

Эрика осторожно пробиралась между здоровенными, ярко раскрашенными буями. Так непривычно видеть пустые места на причале в это время года. Как правило, яхты стояли в два, а то и в три ряда, но убийство Тани отпугнуло туристов, и многие яхтсмены перебрались в другие гавани. Эрика от всей души надеялась, что Патрик и его коллеги быстро раскроют дело, а иначе предстоящая зима может стать очень трудной для многих фьельбакцев. В первую очередь для тех из них, кто зарабатывал летом в курортный сезон.

Анна и Густав не поддались искушению и, можно сказать, пошли против течения. Они решили остаться во Фьельбаке еще на несколько дней. Когда Эрика увидела яхту, она поняла, почему не смогла уговорить их жить у них с Патриком. Яхта была великолепна: белоснежная, сверкающая, с деревянной палубой и настолько большая, что там могло поместиться по меньшей мере еще две семьи. Она горделиво стояла у причала, ее длинный корпус далеко вдавался в море.

Анна радостно замахала рукой, увидев подходившую Эрику, и помогла ей спуститься на палубу. Эрика здорово запыхалась и вздохнула с облегчением, когда смогла сесть и получить от сестры большой стакан холодной кока-колы.

— Ну и как ты себя чувствуешь? Тебе, наверное, надоело все это до чертиков?

Эрика закатила глаза:

— Мягко говоря. Думаю, это природа так шутит, чтобы мы под конец каждую секунду мечтали поскорее родить. Но вообще все не так плохо, если бы только не эта чертова жара.

Эрика промокнула лоб салфеткой, но тут же почувствовала, как опять выступил пот и виски стали мокрыми.

— Бедняжечка, — улыбнулась Анна сочувственно.

Из каюты вышел Густав и вежливо поздоровался с Эрикой. Он был безупречно одет, ничуть не хуже, чем в прошлый раз, его зубы ослепительно блестели на загорелом лице. Он бросил недовольным тоном Анне:

— Там, внизу, все еще не убрано со стола после завтрака. Я тебе говорил, чтобы ты поддерживала порядок на яхте, иначе дело не пойдет.

— Ой, извини, я сейчас все быстро сделаю.

Улыбка исчезла с лица Анны, и, потупив глаза, она торопливо скрылась в недрах яхты. Густав присел возле Эрики, держа в руке холодное пиво.

— Просто невозможно жить на яхте, если не поддерживать порядок и дисциплину. Это особенно касается детей, а иначе с ними просто сладу не будет.

Эрика подумала про себя: неужели бы он переломился, если бы сам убрал со стола. Тем более раз это так важно — поддерживать порядок. Она поглядела на его руки. Да, все в порядке, на калеку не похож. Между ними чувствовалась определенная напряженность, и Эрика боялась, что накопившиеся у нее внутри отрицательные впечатления от Густава могут прорваться наружу, и поэтому она заставила себя нарушить молчание:

— Очень красивая яхта.

— Да, она и правда красавица. — И Густав надулся от гордости. — Я ее одолжил у одного моего хорошего друга. Но теперь мне по-настоящему захотелось купить себе яхту.

И опять молчание. Эрика была благодарна Анне, которая довольно быстро присоединилась к ним опять и села рядом с Густавом. Она поставила рядом с собой стакан. Между бровей Густава появилась раздраженная складка.

— Будь добра, не могла бы ты не ставить там стакан. Следы на дереве останутся.

— Извини, — произнесла Анна тихим виноватым голосом и быстро подняла стакан.

— Эмма, — Густав перевел свое внимание с матери на дочь, — тебе не стоит играть здесь с парусом, я тебе уже говорил. Иди играй там.

Четырехлетняя дочь Анны продолжала свои забавы и полностью его проигнорировала. Густав начал приподниматься, но Анна его опередила:

— Я ее заберу, она просто тебя не слышала.

Девочка недовольно захныкала, когда ее уводили прочь от взрослых, и сделала свою, наверное, самую страшную гримасу.

— Ты глупый, — заметила Эмма и попыталась лягнуть Густава по голени.

Эрика невольно улыбнулась уголками рта. Густав схватил Эмму за руку, чтобы ускорить процесс изгнания, и Эрика первый раз увидела, как в глазах Анны зажегся недобрый огонек. Она отбросила руку Густава и прижала Эмму к себе.

— Не трогай ее.

Он примирительно поднял руки.

— Ну извини. Но у тебя совершенно невоспитанные дети, кому-то же надо их немного цивилизовать.

— Спасибо, мои дети прекрасно воспитаны, и я сама буду решать, как с ними поступать. Ну-ка давай, собирайся, мы сейчас пойдем к Оке и купим немного мороженого.

Она приглашающе посмотрела на Эрику, которая с удовольствием приняла предложение побыть с сестрой и ее детьми без господина Совершенство. Они усадили Адриана в коляску, и Эмма радостно побежала перед ними.

— Ты думаешь, что я, может быть, слишком дерганая? Большое дело, он ее всего лишь взял за руку. Я и сама прекрасно понимаю, что, наверное, чересчур ношусь с детьми, после того что сделал Лукас…

Эрика взяла сестру под руку.

— Я думаю, что ты ничуть не преувеличиваешь, защищая своих детей. Я, например, считаю, что твоя дочь отлично разбирается в людях, и тебе надо было позволить Эмме дать ему хорошего пинка.

Анна помрачнела:

— А сейчас мне кажется, что ты перегибаешь, ничего страшного не случилось, когда я сейчас об этом думаю. Если человек не привык иметь дело с детьми, то нет ничего удивительного, если они его могут раздражать.

Эрика вздохнула, на секунду ей показалось, что к сестре вернулась способность проявлять характер и добиваться в отношении себя и детей такого обращения, которого они заслуживали. Но похоже, что Лукас поработал очень хорошо.

— А как дела с опекой?

Эрике сначала показалось, что Анна собирается отмолчаться, но потом она все же ответила тихим голосом:

— Дела идут не очень. Лукас принял решение и из кожи вон лезет, чтобы добиться своего. То, что я встретила Густава, его только еще больше разозлило.

— А что он может сделать, у него же нет никаких оснований? Я хочу сказать — какие у него могут быть доводы утверждать, что ты плохая мать? А он сможет добиться права опеки над детьми только в том случае, если это докажет.

— Да, хотя Лукас обычно действует наверняка, и он землю носом роет, чтобы меня опорочить.

— Но твое заявление в полицию на него насчет жестокого обращения с ребенком, что бы он там ни врал, — это факт, который перевесит все остальное.

Анна не ответила, и у Эрики появилось очень неприятное подозрение.

— Да ты что, так и не заявила на него? Ты врала мне прямо в лицо, что подала заявление, а на самом деле об этом даже не думала?

Анна старалась не смотреть в глаза Эрики.

— Ответь мне, это так? Я права?

Анна ответила раздраженно:

— Да, ты права, дорогая старшая сестра, но не тебе меня судить, ты никогда не была в моей шкуре, так что ты ни хрена не знаешь, каково это — постоянно жить и бояться, что он с тобой сделает. А если бы я на него заявила, то он бы устроил за мной настоящую охоту и загнал бы меня в могилу. Я надеялась, что он оставит нас в покое, если я не пойду в полицию. Сначала ведь так оно и было, верно?

— Да, конечно, а потом все изменилось. Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Ну ты и задница, Анна, надо же все-таки смотреть чуть дальше собственного носа.

— Тебе легко говорить. Сидишь тут, как за каменной стеной, об этом только мечтать можно. У тебя мужик, который тебя обожает и слова тебе плохого никогда не скажет. Кроме того, у тебя денежки в банке после книги об Алекс. Тебе чертовски легко рассуждать. Ты не знаешь, что это такое — быть одной с двумя детьми и корячиться, чтобы кормить их каждый день и одевать. У тебя так все просто, так хорошо. И пожалуйста, не думай, что я дура и не заметила, как ты смотрела на Густава — как на дерьмо какое-нибудь. Ты считаешь, что знаешь все на свете, а на самом деле не знаешь ни хрена.

Анна не дала Эрике ни шанса попытаться сказать что-то в свое оправдание, а просто повернулась и чуть не бегом пустилась через площадь, катя перед собой коляску с Адрианом и крепко держа Эмму за руку. Эрика осталась стоять одна на тротуаре с комком в горле и слезами на глазах. Она стояла и думала, как могла свалять такого дурака, она ведь не имела в виду ничего плохого. Единственное, чего она хотела для Анны, так это чтобы ей было хорошо. Она это заслужила.

Якоб поцеловал мать в щеку и степенно пожал руку отцу. Они всегда поддерживали такие отношения: скорее отстраненные и корректные, чем теплые и сердечные. Наверное, довольно странно воспринимать собственного отца как чужака, но при их отношениях это становилось наиболее верным определением. Конечно, он много раз слышал истории о том, как его отец не смыкая глаз сидел днем и ночью в больнице вместе с мамой, но он слабо это помнил, словно сквозь дымку, и это не сделало их ближе. Вместо этого он сблизился с Эфроимом, которого чаще воспринимал как отца, нежели как дедушку. А после того как Эфроим спас ему жизнь, отдав ему для пересадки свой костный мозг, в глазах Якоба он обрел венец героя.

— Ты сегодня не работаешь?

Его мать выглядела встревоженной и напуганной, как обычно. В который раз Якоб задал себе вопрос: что за страхи терзали ее, какие жуткие чудовища мерещились ей за каждым углом? Всю жизнь она, казалось, балансировала на краю какой-то пропасти.

— Думаю, я поеду туда чуть позже и немного поработаю сегодня вечером. Я почувствовал, что мне надо приехать сюда: захотелось посмотреть, как вы тут. Я слышал, что они вам окна побили. Мам, почему ты мне не позвонила? Папе — это понятно, но я мог приехать очень быстро.

Лаине улыбнулась, с любовью глядя на сына:

— Я не хотела тебя беспокоить. Ты плохо себя чувствуешь, когда тебя выводят из равновесия.

Якоб не ответил, но улыбнулся мягкой терпеливой улыбкой. Она положила ладонь ему на руку:

— Я знаю, я знаю, но уж такая я есть. Сам понимаешь, меня уже не переделаешь. Старого пса новым штукам не научишь.

— Ты не старая, мама. Ты по-прежнему выглядишь как девочка.

Лаине покраснела от удовольствия. Якоб всегда знал, что ей нравится слушать комплименты, и он охотно их делал. За многие годы не слишком веселой жизни с отцом она вряд ли услышала от мужа хотя бы несколько ласковых слов. Габриэль нетерпеливо заерзал в кресле и поднялся.

— Ну так теперь, когда полиция поговорила с твоими чертовыми кузенами, будем надеяться, они присмиреют хотя бы на время.

Габриэль пошел в направлении своего кабинета.

— У тебя есть время посмотреть на мои расчеты?

Якоб поцеловал руку матери, поклонился и пошел следом за отцом. Несколькими годами раньше Габриэль начал активно посвящать сына в дела, и его обучение быстро продвигалось. Габриэль хотел быть уверенным в том, что, когда понадобится, Якоб будет полностью готов принять дела после него. К счастью, Якоб имел природные склонности к ведению хозяйства и с одинаковой легкостью разбирался и в цифрах, и в практических делах. Какое-то время они сидели, склонившись над столом голова к голове, над бухгалтерскими книгами, но потом Якоб потянулся и сказал:

— Я, наверное, схожу наверх и посижу немного в комнате дедушки, я давно там не был.

— Хм, что? Да, конечно, иди, — бросил Габриэль, погрузившийся в свой любимый мир цифр.

Якоб поднялся по лестнице на второй этаж и медленно подошел к двери слева, которая вела во флигель. Эфроим жил там до самой своей смерти. Много часов, начиная с самого детства, Якоб проводил вместе с дедом.

Он вошел внутрь: все стояло на своих местах. Это Якоб упросил своих родителей не занимать флигель и ничего там не менять, и они уважительно отнеслись к его желанию, понимая своеобразный, можно сказать, уникальный характер связи между ним и Эфроимом.

Комната была немым свидетельством силы. Ее обстановка, очень мужская и скупая, разительно отличалась от остальной обстановки в доме, и Якоб, входя сюда, всегда чувствовал, что ступает в другой мир.

Он сел в кожаное кресло у единственного окна и поставил ноги на подставку. Так здесь сидел Эфроим, когда к нему приходил Якоб. Сам он обычно устраивался перед дедом прямо на полу, как щенок у ног хозяина, и, затаив дыхание, слушал истории о прежних временах.

Его возбуждали рассказы о молитвенных собраниях. Эфроим в красках описывал экстаз на лицах людей и их полную поглощенность Проповедником и его сыновьями. Эфроим говорил потрясающе, в его голосе звучали раскаты грома, и Якоб не сомневался, что это просто околдовывало людей. Больше всего Якоб любил слушать истории о том, как Габриэль и Йоханнес творили чудеса. Каждый день они исцеляли людей, и Якоб видел в этом что-то совершенно необыкновенное. Он не понимал, почему его отец никогда не хотел об этом говорить и — более того — даже стыдился волшебного периода своей жизни. Подумать только: дар исцелять, лечить больных и поднимать на ноги увечных. Как он, наверное, горевал, когда дар исчез. Как говорил Эфроим, так и должно было случиться, раньше или позже. Габриэль вынес это стоически, но Йоханнеса потеря потрясла. По вечерам он молил Господа вернуть ему дар, и как только видел раненую зверушку или птицу, тут же бежал к ним и пытался вылечить их силой, которую когда-то ощущал в себе.

Якоб никогда не мог понять, почему Эфроим так веселился, рассказывая об этом времени. Ему казалось, что такой человек, как Проповедник, который так близко стоял к Богу, должен понимать Йоханнеса, сочувствовать его горю. Но Якоб любил своего дедушку и принимал все, что тот говорил, никогда не пытаясь ему возражать. В его глазах дедушка был безупречен, ведь он спас ему жизнь. Может быть, не явным чудом, возложив на него руки, но поделившись с ним своей плотью, и этим опять возжег в нем жизнь. За это Якоб обожал его.

Но больше всего Якоб ждал того, что Эфроим говорил в конце своего рассказа. Он обычно очень выразительно замолкал, глядел в самую глубину глаз внука и говорил: «А ты знаешь, Якоб, в тебе тоже есть дар, там, глубоко, он ждет, его надо просто суметь отпереть». Якоб любил эти слова.

У него так никогда ничего и не получилось, но ему вполне хватало уверенности, внушенной ему дедушкой; он знал — у него внутри есть сила. Когда Якоб болел, он пытался закрыть глаза и высвободить силу, чтобы исцелить себя самого. Но с закрытыми глазами он видел только темноту. Ту же самую темноту, которая теперь зажимала его железной хваткой.

Может быть, если бы дедушка прожил дольше, Якоб смог бы найти правильный путь и все сделать как надо. Он ведь сумел научить Габриэля и Йоханнеса, так что, наверное, он смог бы научить и его. Но дедушка оставил их.

Громкая птичья перебранка вывела Якоба из раздумий. Темнота внутри его безжалостной хваткой сжимала сердце, и он спрашивал себя: что будет, если темнота сожмет еще сильнее, — тогда, наверное, его сердце не сможет биться и остановится. Последнее время темнота приходила к нему все чаще и чаще и стягивала его все туже и туже, как никогда прежде. Он поднял ноги на кресло и охватил руками колени. Если бы только Эфроим был здесь. Он и только он мог помочь ему найти целительный свет.

— В этом деле мы исходим из предпосылки, что Ени Мёллер не сбежала по своей доброй воле, а была захвачена насильно. Нам также понадобится любая возможная помощь от людей, и мы обращаемся ко всем с просьбой немедленно сообщить нам, если кто-нибудь ее видел, — особенно когда она садилась в какую-либо машину или, по крайней мере, находилась рядом с машиной. Согласно нашим данным, она голосовала на дороге, и любые свидетельства, касающиеся этого, представляют для следствия первоочередной интерес.

Патрик говорил очень серьезно, глядя на собравшихся журналистов. В это же время Анника раздавала им фотографии Ени Мёллер для публикации в газетах. Хотя обычно бывало совсем наоборот, но на этот раз пресса могла оказаться полезной. К великому удивлению Патрика, Мелльберг настоял на том, чтобы он провел эту срочную пресс-конференцию сам. Мелльберг, против обыкновения, сидел в конце небольшой комнаты для совещаний и посматривал на Патрика, который стоял перед журналистами. Несколько рук поднялись в воздух.

— Есть ли какая-нибудь связь между убийством Тани Шмидт и исчезновением Ени? Удалось ли вам найти какое-нибудь звено, которое объединяет вместе это убийство и найденные вами тела убитых Моны Тернблад и Сив Лантин?

Патрик откашлялся.

— Во-первых, мы еще не получили официального подтверждения идентификации Сив. Поэтому я прошу пока не писать, что это она. Что касается других подробностей, которые мы выяснили или, напротив, о которых еще не успели узнать, то я об этом, к сожалению, не могу рассказывать в интересах ведения дела.

Журналисты тяжело вздохнули, потому что постоянно сталкивались с молчанием, когда дело касалось интересов расследования. Но тем не менее руки по-прежнему тянулись в воздух.

— Туристы начали уезжать из Фьельбаки; как вы считаете, правильно ли они поступают, есть ли у них основания для опасений?

— Нет, никаких причин для беспокойства нет, мы упорно работаем, чтобы раскрыть это дело. Но в настоящий момент мы должны сконцентрироваться на поисках Ени Мёллер — это все, что я хотел бы сказать. Спасибо.

Патрик вышел из комнаты, невзирая на протестующие возгласы журналистов. Краем глаза он заметил, что Мелльберг задержался. Ему оставалось только надеяться на то, что шеф не напорет какой-нибудь ерунды. Патрик вошел в кабинет Мартина и сел на краешек его письменного стола.

— Чтоб меня черти взяли, это как по доброй воле сунуть руку в осиное гнездо.

— Да, хотя на этот раз от них может быть какая-то польза.

— Да, кто-то должен был видеть, как Ени садилась в машину — если она действительно поймала попутку, как утверждает тот парень. Движение на греббестадской дороге оживленное, и я очень удивлюсь, если окажется, что никто ничего не видел.

— Но вообще-то случаются и более странные вещи, — сказал Мартин и вздохнул.

— Ты по-прежнему так и не связался с Таниным отцом?

— Я еще не звонил, собирался подождать до вечера: похоже, он на работе.

— Да, наверное, ты прав. А ты не знаешь, Ёста уже обзвонил тюрьмы?

— Да, ты просто не поверишь, но он это уже сделал. Ничего. У них не нашлось ни одного клиента, который бы сидел так долго и вышел в последнее время. Но вообще-то тут возникает масса вопросов, ну, я хочу сказать, что, к примеру, запросто может быть какой-нибудь козел, который собирался застрелить короля, получил приличный срок, а потом вышел на волю через пару лет за хорошее поведение. Решение о досрочном освобождении можно получить за две недели, а отметка в его деле появится, скорее всего, года через два.

И Мартин раздраженно бросил ручку на стол.

— Ну не стоит быть таким циничным, ты для этого слишком молод. Вот проработаешь лет десять, тогда и будешь демонстрировать разочарование. А сейчас сиди излучай пламенную веру в систему.

— Есть, ваше старейшество.

Мартин отдал ему честь, Патрик заржал и чуть не свалился со стола.

— Мы все еще, — продолжил, отдышавшись, Патрик, — не можем утверждать, что исчезновение Ени связано с убийством во Фьельбаке. Так что ради надежности надо, чтобы Ёста опять связался с тюрьмами и разузнал, не выпускали ли они недавно насильника, или осужденного за нападения на женщин, или что-нибудь такое. В первую очередь это, конечно, касается преступлений, совершенных у нас в округе или поблизости.

— Толково придумал, но с таким же успехом это может оказаться и кто-нибудь из приезжих, ну, к примеру, турист.

— Чистая правда, но в любом случае это надо проверить. Так что почему бы этим не заняться прямо сейчас?

В дверях появилась голова Анники:

— Прошу меня извинить, что прерываю, уважаемые господа, но там криминалисты на проводе. Тебе, Патрик, звонят. Перевести звонок сюда или ты будешь говорить из своего кабинета?

— Переключи на меня, только дай мне, пожалуйста, хотя бы полминуты.

Он сел за стол в своей комнате и стал ждать, пока зазвонит телефон. Патрик немного волновался и чувствовал, как сердце забилось быстрее.

Сведения от криминалистов всегда немного похожи на ощущения от прихода Деда Мороза: никогда не знаешь, какие сюрпризы могут оказаться в мешке.

Через десять минут он опять пришел к Мартину, но не стал входить, а остановился в дверях.

— Мы получили подтверждение того, что второй скелет — это действительно останки Сив Лантин, как мы и ожидали. И они закончили делать анализ почвы; возможно, это даст нам что-нибудь ценное.

Мартин заинтересованно качнулся вперед на своем стуле, сжав руки.

— Не томи, не тяни кота за хвост, говори, что они там обнаружили?

— Ну, во-первых, они сказали, что это тот же тип почвы что найден на теле Тани. То есть на ней, на одеяле, на котором она лежала, и на скелетах — везде одно и то же. Это указывает, по крайней мере, на то, что, по всей вероятности, какое-то время они находились в одном и том же месте. В центральной лаборатории провели тщательный анализ почвы и нашли в ней промышленное удобрение, которое используют только в сельском хозяйстве, а уж никак не дома, чтобы цветочки подкармливать. Они ухитрились даже определить марку и, соответственно, фирму-производителя. Лучшее во всем этом — то, что оно не поступало в розничную продажу, а заказывалось напрямую, то есть потребитель покупал его непосредственно у производителя. И это удобрение, следовательно, далеко не самый распространенный продукт на рынке. Так что если ты сможешь быстренько с ними связаться и упросишь их составить список клиентов, которые покупали это удобрение, то, может быть, мы наконец к чему-нибудь или к кому-нибудь придем. Вот здесь я написал название удобрения и фирму-производителя. Телефонный номер можно найти в справочнике.

— Да, я займусь этим и сообщу тебе сразу же, как только получу список клиентов.

— Ну вот и отлично.

Патрик ободряюще показал Мартину большой палец и легонько побарабанил пальцами по косяку.

— Я хотел спросить…

Патрик уже выходил в коридор и обернулся, когда Мартин начал спрашивать.

— Да?

— А что насчет ДНК, что они нашли?

— Ну, они все еще продолжают с этим работать. Анализом ДНК также занимаются в центральной лаборатории, и у них самих сейчас дел по горло. В это время года, ну, ты знаешь, очень много насильников.

Мартин мрачно кивнул. Он, конечно, знал. Между летом и зимними месяцами была огромная разница. Похоже, большинство насильников считали, что зимой слишком холодно, и опасались снимать штаны на улице, — наверное, боялись яйца отморозить, но летом им, к сожалению, это не грозило.

Патрик напевал тихонько себе под нос, входя в свой кабинет. Наконец появился более или менее определенный след — можно двигаться вперед. Конечно, не бог весть что, но, по крайней мере, что-то конкретное.

Эрнст лопал колбасу с пюре. Он сидел на скамейке во Фьельбаке рядом с площадью, смотрел на море и зорко следил за чайками, которые летали над ним кругами. Если он даст им шанс, они моментально свистнут его колбасу, так что он не упускал их из виду ни на секунду. Чертовы попрошайки. Будучи мальчишкой, Эрнст любил поразвлечься: он крепко привязывал леску к рыбе, а сам скрывался в засаде, держа за другой конец. Как только дура чайка заталкивала в себя рыбу, он тянул за шнурок, и чайка, пытаясь спасти свою жизнь, в полной панике моталась в воздухе вроде живого воздушного змея. Другой его любимой шуткой было спереть у папаши его самогонку, вымочить в ней кусочки хлеба и потом скормить чайкам. При виде того, как они не то что взлететь, а даже держаться на лапках не могли и кувыркались, он обычно смеялся так, что сам еле держался на ногах и хватался за живот. Но такие детские шуточки он не мог себе больше позволить, хотя иногда очень хотелось. Стервятники чертовы.

Краем глаза он засек знакомое лицо. Габриэль Хульт припарковал машину возле тротуара перед киоском «Сентрум».[13] При виде его «БМВ» Эрнст начал подниматься со скамейки. Он здорово злобился насчет того, что его отстранили от расследования, но именно из-за своей злости Эрнст старался не пропускать ни одного слова и потому знал, что Габриэль заявил на своего брата. «Может быть, может быть, — подумал Эрнст, — удастся из этого дерьмового выскочки выжать еще что-нибудь». Как только Эрнст вспоминал о доме и земле, которыми распоряжался Габриэль Хульт, у него буквально слюна начинала течь и он подыхал от зависти. И он только и ждал момента, чтобы хоть как-нибудь поприжать Габриэля. И потом, как ни крути, но все же был, пусть и очень маленький, шанс получить от него что-нибудь новое для расследования, и тогда он покажет этому чертову Хедстрёму, кто умеет работать.

Эрнст выбросил остатки колбасы и пюре в ближайшую мусорную корзину и, ухмыляясь, направился к машине Габриэля. «БМВ» цвета серебристый металлик сверкал в лучах солнца, и он не смог удержаться от искушения и нежно провел рукой по крыше машины. Во блин, вот на чем ездить надо. Он быстро отдернул руку, когда Габриэль вышел из магазинчика с газетой в руке. Он подозрительно посмотрел на Эрнста, который ухмылялся и стоял, опираясь на пассажирскую дверь.

— Извини, но эта машина, у которой ты пристроился, моя.

— Да ну, не может быть.

Голос был наглый и хамский, по крайней мере, Эрнст очень старался. Надо брать быка за рога — сразу показать, кто есть кто.

— Эрнст Лундгрен. Полицейский участок Танумсхеде.

Габриэль вздохнул.

— Ну, что еще на этот раз? Йохан и Роберт опять что-нибудь украли?

Эрнст хмыкнул.

— Наверняка они что-нибудь опять сперли, я эту гниль очень хорошо знаю. Но не это меня сейчас интересует. У меня есть кое-какие вопросы в связи с женщинами, которых мы нашли на Кунгсклюфтане.

И Эрнст кивнул головой в сторону лестницы, которая, извиваясь, вела вверх по склону холма к Кунгсклюфтану. Габриэль скрестил руки и зажал газету под мышкой.

— А с какой, собственно, радости я должен что-то об этом знать? Или это опять из-за той старой истории с моим братом? Я уже ответил на вопросы ваших коллег. Кроме того, прошло очень много времени с тех пор, а принимая во внимание события последних дней, становится понятно, что Йоханнес не имел с этим ничего общего. Посмотри сюда.

Он взял газету и развернул ее перед Эрнстом. На первой полосе доминировала фотография Ени Мёллер. Рядом — фотография из паспорта Тани Шмидт. Статья предварялась если не кричащим, то броским заголовком.

— Ты хочешь сказать, что мой брат поднялся из могилы и все это сделал? — Голос Габриэля дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Сколько еще времени вы собираетесь копаться в прошлом моей семьи, когда настоящий убийца разгуливает на свободе? Единственное, что у вас есть против нас всех, — это мои свидетельские показания, которые я дал больше двадцати лет назад, и тогда я был в них уверен. Но какого хрена — тогда, среди ночи, я ехал из больницы, где провел черт знает сколько времени у постели моего умирающего сына, не выспался, устал и потому, может быть, просто ошибся.

Габриэль раздраженно обошел автомобиль и нажал на кнопку, открывая центральный замок. Перед тем как сесть в машину, он выдал Эрнсту заключительную тираду:

— Если вы собираетесь продолжать в том же духе, я подключу к делу наших адвокатов. Мне совсем не нравится, что люди пялятся на меня и, стоит мне где-нибудь появиться, все сразу же начинают шептаться, особенно после того, как вы нашли девушек. Я не позволю вам раздувать старые слухи и сплетни о моей семье из-за того, что вам нечем, по-видимому, больше заняться.

Габриэль захлопнул дверцу и рванул с места, набирая скорость, подымаясь по склону Галэрбакен. Он так несся, что прохожие шарахались в сторону от дороги. Эрнст довольно закудахтал. Может, у Габриэля Хульта и водились хорошие денежки, но Эрнст как полицейский имел право поворошить немного его безмятежный мир. Жизнь разом показалась Эрнсту много лучше, он был собой доволен.

— Мы стоим перед лицом кризиса, который повлияет на всю коммуну.

Старейшина коммуны сверлил глазами Мелльберга, который выглядел не слишком довольным.

— Да, как я уже сказал тебе да и всем другим, которые мне уже звонили, мы все силы бросили на это расследование.

— Мне приходится десятки раз на дню разговаривать с обеспокоенными предпринимателями. Я вполне разделяю их беспокойство. Ты видел, что сейчас творится в кемпингах и на причалах вокруг? И это сказалось не только на предпринимателях здесь, во Фьельбаке, — после того как пропала последняя девушка, туристы стали уезжать даже из ближайших мест: из Греббестада, Хамбургсунда, Чемперсвика, они уезжают даже из Стрёмстада. Я хочу знать: что конкретно вы делаете для того, чтобы нормализовать положение?

Обычно с лица Стига Тулина не сходила улыбка, которая вполне годилась для рекламы зубной пасты, но сейчас он озабоченно морщил свой высокий лоб. Уже больше десяти лет он возглавлял коммуну и, кроме того, считался едва ли не самым видным мужчиной в округе. Даже Мелльберг мог понять, почему женщины в округе млели от шарма Стига. Не то что Мелльберг считал, что хоть в чем-то уступает ему, но нельзя было не признать, что Стиг Тулин явно в хорошей форме для пятидесятилетнего мужчины, и седина зрелости очень выгодно контрастировала с ярко-голубыми мальчишескими глазами. Мелльберг успокаивающе улыбнулся.

— Ты знаешь так же хорошо, как я, Стиг, что я не могу посвящать тебя в детали и подробно рассказывать о ходе расследования. Но ты должен поверить мне на слово: если я говорю, что мы прикладываем все усилия, чтобы найти девчонку Мёллер и того, на ком лежит ответственность за эти ужасные смерти, то это действительно так.

— А вы уверены в том, что сможете раскрыть такое сложное преступление? Может быть, стоит попросить помощи? Ну, к примеру, в Гётеборге.

Седые виски Стига взмокли от волнения. Крепость его политической платформы зависела от того, насколько довольны своими доходами местные предприниматели. И то беспокойство, которое они выказывали в последние дни, могло весьма отрицательно сказаться на нем во время следующих выборов. Он чувствовал себя в коридорах власти как рыба в воде и прекрасно понимал, что его политический статус в очень большой степени зависит от того, насколько эффективно он защищает интересы коммуны — как постелешь, так и поспишь. Теперь у Мелльберга на его совсем невысоком лбу появились морщины раздражения.

— Нам в этом деле не нужна никакая помощь, могу тебя уверить. И должен сказать, что мне совсем не нравится твое недоверие, потому что, задавая подобные вопросы, ты сомневаешься в нашей компетентности. Раньше никто не жаловался на то, как мы работаем, и я не вижу никаких причин для необоснованной критики в этом деле.

Хорошее знание людей, свойственное Стигу Тулину как политику, подсказало ему, что сейчас пора давать задний ход. Он глубоко вздохнул и напомнил себе, что абсолютно не в его интересах ссориться с местной полицией.

— Ну да, наверное, действительно не стоило задавать тебе этот вопрос, вероятно, я поспешил. Само собой разумеется, вы пользуетесь нашим самым полным доверием, но я хочу подчеркнуть, насколько важно, чтобы вы раскрыли это дело как можно скорее.

Мелльберг молча кивнул в ответ. И после недолгого обмена обычными вежливыми фразами старейшина коммуны убыл из здания полиции.

Она критически разглядывала себя, крутясь перед зеркалом во весь рост. Она выклянчила его у родителей в обмен на обещание поехать с ними отдыхать в доме на колесах. Ну что ж, совсем неплохо, хотя не мешало бы сбросить пару килограммов. Мелани на пробу втянула живот и посмотрела, что получилось. Да, так лучше. Она бы хотела не иметь ни одного грамма жира и решила для себя, что в ближайшие несколько недель будет съедать на обед только одно яблоко. Мамаша может говорить все, что хочет, но Мелани совершенно не собиралась становиться такой же жирной и страшной, как она.

Последний раз поправив на себе стринг-бикини, она взяла пляжную сумку, полотенце, собираясь пойти на пляж. Ее сборы прервал стук в дверь. Ожидая, что это кто-то из приятелей, идущих вниз, на берег, купаться и звавших ее с собой, Мелани открыла дверь. Секундой позже она влетела внутрь домика и отшибла себе копчик об обеденный стол. От боли у нее перехватило дыхание и потемнело в глазах. Она была не в состоянии не то что крикнуть, но издать хоть какой-нибудь звук. Какой-то мужчина ворвался внутрь, и у нее в памяти всплыло, что она его уже где-то видела, но от шока и боли не могла вспомнить. Одна мысль тут же возникла в ее голове и заслонила все остальные — мысль об исчезновении Ени. Паника лишила ее последней возможности попытаться сбежать, и она беспомощно упала на пол.

Она не протестовала, когда он поднял ее с пола и поволок к кровати. Но когда он начал копаться с бикини, завязанным у нее на спине, страх придал ей сил, и она, изловчившись, попыталась лягнуть его в пах, но промахнулась и попала в бедро. Реакция последовала незамедлительно: крепкий кулак саданул ее в копчик в то же самое место, которым она ударилась о стол. И у нее опять перехватило дух от боли, она свалилась на кровать и сдалась. В руках этого сильного мужчины она чувствовала себя маленькой и беззащитной и думала только о том, чтобы все это поскорее закончилось. Она приготовилась умереть. И сейчас она знала наверняка, что Ени мертва.

Какой-то звук отвлек мужчину и заставил его повернуть голову как раз в тот момент, когда он стянул стринги Мелани до колен. Прежде чем он успел среагировать, что-то стукнуло его по голове с глухим звуком, и он упал на колени. У него за спиной Мелани увидела Пера — Кощея-заморыша, он держал в руке бейсбольную биту, она успела это заметить, прежде чем у нее потемнело в глазах.

— Вот дерьмо, я должен был сразу его узнать. — Мартин беспомощно топтался на месте, страшно огорченный, и показывал на мужчину, который сидел в наручниках на заднем сиденье полицейской машины.

— Да хрена лысого ты мог его узнать. Эта зараза наела в тюрьме килограмм двадцать, и вдобавок он еще под блондина покрасился, а ты его видел только на фотографии.

Патрик изо всех сил пытался утешить Мартина, но подозревал, что это совершенно напрасно. Они стояли в греббестадском кемпинге, рядом с домом на колесах, где жили Мелани и ее родители, а вокруг собралась изрядная толпа любопытствующих зевак. Мелани уже увезли в санитарной машине в больницу Уддеваллы. Ее родители уехали за покупками в свинесунский торговый центр, и когда Патрик связался с ними по мобильному, они пришли в смятение и тут же поехали в больницу к дочери.

— Я же глядел прямо на него, Патрик. Мне теперь даже кажется, что я ему кивнул. Он, наверное, чуть не помер со смеху, когда мы оттуда уехали. Кроме того, он расположился рядом с палаткой Тани и Лизе. Каким же я был идиотом!

Мартин огорченно стукнул себя по лбу кулаком, подчеркивая свои слова, и почувствовал, как его охватывает настоящее отчаяние. Невезуха опять начала с ним свои чертовы игры. Если бы он вовремя опознал Мортена Фриска, то, может быть, Ени была бы сейчас дома со своими родителями, — если, если, если.

Патрик очень хорошо понимал, что творилось в душе Мартина, но не мог подобрать слов, чтобы утешить коллегу. Будь он на месте Мартина, то, по всей видимости, убивался бы ничуть не меньше, хотя и понимал, что самокритика в данном случае совершенно бесполезна. На самом деле вряд ли кто-то сумел бы опознать преступника, совершившего четыре изнасилования пять лет назад. Тогда Мортену Фриску едва исполнилось семнадцать, это был худой, темноволосый юнец, который использовал нож, чтобы запугивать своих жертв и принуждать их. А теперь в их машине сидел светловолосый мускулистый детина, который, по всей видимости, хотел быть господином в любой ситуации и считал, что для этого ему вполне достаточно собственной феерической силы. Патрик также подозревал, что стероиды, которые совсем не сложно раздобыть, тоже сыграли свою роль в физических переменах Мортена и ничуть не уменьшили его агрессивности — скорее наоборот: то, что раньше в нем тлело, стало пылающим адом.

Мартин указал на молодого парнишку, который стоял чуть в стороне от центра событий и нервно грыз ногти. Бейсбольную биту прихватили с собой в качестве вещественного доказательства полицейские, и на лице парнишки ясно читалось беспокойство. Похоже, он сомневался, будет ли он считаться героем или длинная рука закона зацапает его как злодея. Патрик кивнул Мартину, чтобы тот шел следом, и приблизился к парнишке, который беспокойно топтался на месте.

— Пер Турсен, если не ошибаюсь?

Он кивнул.

Патрик объяснил Мартину:

— Он товарищ Ени Мёллер. Это он рассказал, что она собиралась ехать на попутке во Фьельбаку.

Патрик опять обратился к Перу:

— Я кое-чего не понимаю в том, что здесь произошло. Откуда ты узнал, что он собирается насиловать Мелани?

Пер стоял, глядя в землю.

— Мне нравится сидеть и рассматривать людей, которые приезжают сюда. А этого я сразу же отметил, как только он поставил свою палатку на днях. Что-то мне в нем не понравилось, как он крутился и пыжился перед молоденькими девчонками: он, наверное, думал, что он такой клевый, раз у него лапы как у гориллы. И я еще обратил внимание на то, как он разглядывает девушек постарше, особенно если на них не много одежды.

— Ну а что случилось сегодня? — нетерпеливо спросил Мартин, подводя Пера ближе к делу.

По-прежнему глядя под ноги, тот ответил:

— Я увидел, что он сидит и внимательно смотрит, как родители Мелани собираются и уезжают. А потом он вроде как чего-то ждал.

— А как долго? — спросил Патрик.

Пер задумался:

— Ну, минут пять, может быть. А потом мне показалось, что он будто на что-то решился. Он встал и пошел к домику Мелани. И я подумал, что он, может быть, собирается ударить ее или еще что-нибудь. Но когда она открыла, он как рванул внутрь. Я тогда подумал: вот гадство, это, наверное, он схватил Ени. И тогда я пошел, взял у пацанов бейсбольную биту, побежал туда и треснул его по голове.

Перу пришлось прерваться, чтобы перевести дух, и в первый раз он поднял взгляд и посмотрел прямо на Патрика и Мартина. Они заметили, что он очень сильно волнуется и губы у него дрожат.

— Я теперь влип, наверное, у меня будут неприятности? Ну, я хочу сказать, из-за того, что я ударил его по голове?

Патрик успокаивающим жестом положил руку на плечо Пера.

— Я не могу обещать, что для тебя не будет совершенно никаких последствий: по крайней мере, тебя будут допрашивать. И уж конечно, должен тебе сказать, мы никак не можем поощрять, когда люди начинают махать битами, но правда заключается в том, что если бы ты не вмешался, этот тип наверняка успел бы изнасиловать Мелани.

Пер буквально воспрял духом, выслушав его слова с явным облегчением. Но тут же у него на лице опять обозначилось беспокойство.

— А могло быть так, что это он, ну, с Ени тоже?..

Он так и не смог произнести слово, и Патрик подумал, что на этот вопрос он ответить не в состоянии, а тем более успокоить Пера, но все же сказал то, о чем думал:

— Я не знаю. Скажи, пожалуйста, как ты думаешь, он также посматривал на Ени хоть иногда?

Пер сосредоточенно думал, но потом отрицательно помотал головой:

— Я не знаю. Конечно, он на нее смотрел, он глядел на всех девушек, которые проходили мимо, но не могу сказать, что он обращал на нее какое-то особое внимание.

Они поблагодарили Пера и оставили его на попечение взволнованных родителей, потом поехали обратно в участок. Там, уже под надежным присмотром, возможно, сидел тот, кого они так лихорадочно пытались найти. Одновременно, независимо друг от друга, оба скрестили пальцы. Патрик и Мартин очень надеялись, что поймали именно того, кого искали.

Атмосфера в комнате для допросов казалась раскаленной до предела. Они все время думали о Ени Мёллер. Им не терпелось как можно скорее добиться правды от Мортена Фриска, но они также понимали, что некоторые вещи форсировать просто невозможно. Патрик вел допрос, и никого не удивило, что он попросил Мартина при этом присутствовать. После того как прошла обязательная процедура уточнения паспортных данных, Патрик включил магнитофон, посмотрел на часы и произнес вслух время начала допроса. Они начали работать.

— Ты задержан за попытку изнасилования Мелани Йоханссон. Ты можешь что-нибудь возразить против этого?

— Да это надо еще доказать.

Мортен сидел, развязно развалившись на стуле, положив на спинку здоровенную, накачанную руку. Он был одет очень легко: в рубашку с вырезом, максимально открывавшую его телеса, и малюсенькие шорты, чтоб демонстрировать мускулы. Крашеная светлая челка все время падала ему на глаза.

— Я ничего не сделал против ее согласия. Если она говорит что-нибудь другое, значит, врет. Мы договорились о встрече, когда ее родители уедут. Мы как раз только-только приступили к делу, собираясь порезвиться, когда этот чертов идиот ввалился со своей бейсбольной битой. Я обязательно предъявлю обвинение в жестоком обращении, и вы должны это записать там, в протоколе.

Он указал на блокноты в руках у Патрика и Мартина и ухмыльнулся.

— Об этом мы можем поговорить позже, а сейчас побеседуем об обвинениях против тебя.

За сухим корректным тоном Патрика скрывалось отвращение, которое он испытывал к Мортену. Здоровые парни, которые нападали на маленьких девчонок, были в его глазах худшими из худших. Мортен пожал плечами, словно ему это совершенно безразлично. Годы, проведенные в тюрьме, многому его научили. Патрик помнил его худым, неуверенным семнадцатилетним юнцом, который моментально раскололся и признался в четырех изнасилованиях, едва его об этом спросили. А теперь он видел перед собой вполне взрослого мерзавца, чей физический облик соответствовал его внутренним изменениям. Прежней осталась лишь его агрессивность по отношению к женщинам. Насколько они знали, раньше он обвинялся в жестоком обращении с женщинами и насилии, но не в убийствах. Патрика беспокоила мысль о том, что тюрьма могла очень сильно изменить Мортена — и не в лучшую сторону. Может быть, Мортен Фриск эволюционировал от насильника к убийце? Но где в таком случае Ени Мёллер и как связывается это со смертью Моны и Сив? В то время, когда они были убиты, Мартин Фриск еще не появился на свет.

Патрик вздохнул и продолжил допрос:

— Ну, допустим, мы тебе поверим. Но тем не менее нас очень сильно беспокоят некоторые странные совпадения. А именно: ты жил в греббестадском кемпинге, когда там исчезла одна девушка по имени Ени Мёллер, и ты жил в сельвикском кемпинге во Фьельбаке, когда пропала немецкая туристка, которую потом нашли убитой, ты даже жил в соседней палатке рядом с Таней Шмидт и ее подругой. Мы считаем, это довольно примечательно. Что ты на это скажешь?

Мортен заметно побледнел.

— Нет, я с этим дерьмом ничего общего не имею.

— Но ты понимаешь, о какой девушке мы говорим?

Мортен неохотно признался:

— Ну да, конечно, видел я там этих двух лесбиянок, но меня такие никогда не интересовали. И потом, они не в моем вкусе, староваты и обе страшные, как ведьмы, так что мне они были по фигу.

Патрик вспомнил, может, и не очень красивое, но дружелюбное лицо Тани на фотографии в паспорте и подавил в себе желание швырнуть блокнот в физиономию Мортена. Ледяным взглядом он посмотрел на допрашиваемого.

— Ну а как с Ени Мёллер? Семнадцать лет, миленькая, блондиночка, она-то небось точно в твоем вкусе или как?

Капли пота выступили на лбу Мортена. Его маленькие глазки, как заметил Патрик, моргали чаще, когда он нервничал. А сейчас Мортен моргал просто безостановочно.

— Говорю вам, я к этому дерьму никакого отношения не имею, я ее не трогал, клянусь вам.

Он развел руками, пытаясь подчеркнуть свои слова, и против воли Патрик признался себе, что, судя по всему, Мортен говорит правду. Он отлично заметил, насколько по-разному говорил Фриск о Тане и Ени по сравнению с его ответами на вопрос о Мелани. Краем глаза Патрик увидел, что Мартин тоже призадумался.

— О'кей, могу признаться, что с этой девчонкой сегодня получилось, может, и не совсем так, как я расписывал. Но вы должны мне верить, я понятия не имею о том, что касается тех двух других, клянусь.

Паника в голосе Мортена слышалась совершенно отчетливо. Патрик и Мартин молча обменялись взглядами и решили прервать допрос. К их сожалению, они видели, что он говорит правду. Это означало, что кто-то другой держит где-то Ени Мёллер, если она еще жива, и обещание Альберту Тернбладу найти убийцу его дочери казалось сейчас очень и очень трудновыполнимым.

Ёсте было страшно. Словно у него внутри внезапно начал работать какой-то новый орган, пребывавший раньше в спячке, о котором он и не подозревал. Уже очень и очень давно работа вызывала в нем лишь одно чувство — полнейшее безразличие, и сейчас он с недоумением снова ощущал в себе что-то похожее на интерес. Он негромко постучал в дверь кабинета Патрика.

— Я могу войти?

— Что? Да, конечно.

Патрик рассеянно посмотрел на него. Ёста смущенно вошел и сел на стул для посетителей. Он молчал, и через какое-то время Патрик решил ему помочь.

— Да? Ну и что там у тебя накипело?

Ёста откашлялся и начал внимательно рассматривать свои руки.

— Я вчера получил список.

— Какой список?

И Патрик удивленно поднял бровь.

— Список насильников из наших краев, которых выпустили из тюрьмы. Там было только два имени, и одно из них — Мортен Фриск.

— Ну и что? У тебя из-за этого лицо так вытянулось?

Ёста поднял глаза. Страх сидел, как большой твердый шар, у него внутри.

— Я не сделал свою работу. Я думал, что сначала получу имена, потом выясню, где они находятся, чем они занимаются, и поговорю с ними. Но я не успел. И это правда, как она есть, Хедстрём. Я не успел, и сейчас…

Патрик ничего не ответил, задумчиво смотрел на Ёсту и ждал продолжения.

— Должен признать, что если бы я сделал свою работу, тогда, может быть, на девчушку не напали, а ее сегодня чуть не изнасиловали. И мы бы смогли спросить у него про Ени на день раньше. Может быть, вчера она еще была жива, а сегодня, скорее всего, уже мертвая. И все это из-за того, что я такой тормоз и не сделал свою работу.

Ёста стукнул кулаком по ноге.

Патрик сидел молча какое-то время, потом наклонился вперед и сложил руки. Его голос звучал скорее доверительно, чем осуждающе, как боялся Ёста. Он удивленно поднял глаза.

— Конечно, время от времени твоя работа оставляет желать много лучшего. Мы, Ёста, оба это знаем: и ты, и я. Но это не та вещь, которую я должен с тобой обсуждать. Этим наш шеф должен заниматься. А что касается Мортена Фриска и того, что ты не занялся им вчера, то не мучайся по этому поводу. Во-первых, ты бы все равно не смог найти его в кемпинге так быстро, на это бы ушло по меньшей мере несколько дней. Во-вторых, я, к сожалению, почти уверен в том, что это не он похитил Ени Мёллер.

Ёста с удивлением смотрел на Патрика.

— А я думал, что с этим все ясно.

— Да, сначала я тоже так думал. Конечно, я не могу быть абсолютно уверен, но и у меня, и у Мартина во время допроса появились очень большие сомнения насчет его причастности.

— Вот дерьмо, — сказал Ёста после короткой паузы.

Страх все еще не совсем оставил его, и он спросил с долей опасения:

— Есть сейчас для меня задание?

— Как я сказал, у нас уже нет абсолютной уверенности, но мы взяли у Фриска кровь на анализ, и это позволит нам судить окончательно, тот ли он парень. Мы уже отправили ее в лабораторию и объяснили, что это очень срочно. Но я бы хотел попросить, чтобы ты еще немного их поторопил. Если, несмотря ни на что, анализ покажет совпадение, то в этом случае каждый час может оказаться решающим для Ени Мёллер.

— Конечно, я этим займусь, я в них вцеплюсь, как питбуль.

Патрик улыбнулся, услышав сравнение. Если бы он взялся ассоциировать Ёсту с кем-нибудь из собачьего племени, то скорее это был бы старый усталый бигль.

Полный желания приступить к делу, Ёста быстро поднялся со стула и со скоростью, которой Патрик никогда прежде у него не видел, выскочил в коридор. Испытывая колоссальное облегчение от того, что, как ему объяснил Патрик, он не совершил большой ошибки, Ёста словно летел на крыльях. Он обещал себе, что будет работать упорно, совсем не так, как раньше. Может быть, ему даже сегодня вечером поработать немного сверхурочно? Нет, сегодня ничего не получится: у него запись на гольф в пять часов. Ну да ничего, он поработает сверхурочно в какой-нибудь другой день.

Она с отвращением пробиралась среди грязи и рухляди, осторожно переступая через старые газеты, пакеты с мусором и бог знает что еще.

— Сольвейг?

Никакого ответа. Она прижала сумку к груди и прошла через прихожую. Сольвейг сидела там, на кухне. Лаине не хотела сюда приходить, она чувствовала это нежелание во всем теле. Она ненавидела Сольвейг больше, чем когда-либо ненавидела кого-нибудь, включая собственного папашу. И при этом она от нее зависела. От этой мысли Лаине тошнило. Сольвейг расплылась в улыбке, когда заметила ее:

— Не может быть, кого мы видим! Пунктуальна, как всегда. Да, Лаине, ты знаешь, что такое порядок.

Она захлопнула альбом, с которым возилась, как обычно, и жестом пригласила Лаине сесть.

— Я сразу тебя предупреждаю, что немного тороплюсь…

— Ну так, Лаине, ты знаешь правила игры: сначала перекусим тихо и спокойно, а потом будем платить денежки. Ты бы сочла меня на редкость невоспитанной, если бы я не угостила чем-нибудь такого замечательного гостя.

Голос Сольвейг был сладким как мед. Лаине знала, что лучше не возражать. Этот танец они исполняли уже много раз и не первый год. Она осторожно отряхнула краешек кухонного дивана и не смогла удержаться от недовольной гримасы, когда ей пришлось сесть. Всякий раз, когда ей доводилось здесь бывать, она потом долгие часы чувствовала себя грязной.

Сольвейг медленно поднялась со своего стула с высокой спинкой и с огорченным видом убрала альбомы. Она поставила на стол кофейную чашку с выщербленными краями, и Лаине с трудом подавила желание ее протереть. Следом появилась корзинка с переломанным финским хворостом, и Сольвейг пригласила Лаине угощаться. Лаине взяла себе маленький кусочек, молясь про себя, чтобы визит поскорее закончился.

— Хорошо сидим. Что скажешь?

Сольвейг с удовольствием макала хворост в кофе и, прищурившись, смотрела на Лаине, которая воздержалась от ответа. Сольвейг продолжала:

— Глядя на нас, трудно поверить, что одна живет в особняке, а вторая — в дерьме, когда мы так сидим, как две старые подруги. Верно ведь, Лаине?

Лаине прикрыла глаза, продолжая надеяться, что унижение скоро закончится — до следующего раза. Она сжала руки под столом и напомнила себе, почему обрекает себя на это раз за разом.

— Ты знаешь, что меня беспокоит, Лаине? — Сольвейг говорила с набитым хворостом ртом, и крошки падали на стол. — То, что ты натравила полицейских на моих мальчиков. Ты знаешь, Лаине, я считала, что у нас с тобой договор, соглашение между мной и тобой. Но когда полиция является сюда и утверждает, что ты наговорила про моих мальчиков ужасные вещи, якобы они побили там у вас наверху окна, то я начинаю сомневаться.

Лаине отважилась только на то, чтобы молча кивнуть.

— Думаю, я заслуживаю того, чтобы ты за это передо мной извинилась. Или ты считаешь по-другому? Я объяснила полиции, что мальчики сидели дома весь вечер, так что они просто не могли швыряться камнями у вас во дворе. — Сольвейг сделала глоток кофе и махнула чашкой в сторону Лаине. — Ну, так я жду.

— Я прошу прощения, — пробормотала униженно Лаине, глядя на собственные колени.

— Извини, я что-то не очень хорошо расслышала, что ты сказала. — И Сольвейг издевательски приставила ладонь к уху.

— Я прошу прощения, должно быть, я ошиблась.

Во взгляде Лаине ясно читались вызов и протест, когда она посмотрела в глаза Сольвейг, но невестка казалась вполне довольной.

— Ну вот так-то, и никто не умер, не так уж это и трудно. Теперь, может быть, мы покончим и с другим делом?

Она наклонилась над столом вперед и облизнулась. Лаине с неохотой приподняла сумку и достала оттуда конверт. Сольвейг жадно схватила его и тщательно пересчитала содержимое, шустро перебирая своими заплывшими жиром пальцами.

— Все точно, до копеечки, как обычно. Да, я всегда говорила, что ты знаешь, что такое порядок, Лаине. Ты и Габриэль, вы оба такие аккуратные.

С ощущением, что она оказалась втянутой в какой-то круг, из которого не может вырваться, Лаине поднялась и пошла к двери. Выйдя наружу, она глубоко вдохнула свежий летний воздух. Сольвейг прокричала ей в спину, прежде чем захлопнуть дверь:

— Всегда приятно с тобой повидаться, Лаине. Обязательно встретимся в следующем месяце.

Лаине глубоко вздохнула и заставила себя успокоиться. Иногда она задавалась вопросом: заслуживает ли все это того, чтобы платить такую цену?

А потом она вспомнила вонь и сопящее дыхание своего папаши у себя в ушах и то, почему спокойствие и надежность в той жизни, которую она создавала для себя, необходимо оберегать любой ценой. И ответила — да, должно быть, заслуживает.

Как только Патрик открыл дверь, он почувствовал, что что-то случилось. Эрика сидела на веранде, повернувшись к нему спиной, но весь ее вид, сама поза ясно говорили о том, что что-то не так. Патрика охватило беспокойство, но он сразу же подумал о том, что Эрика обязательно позвонила бы ему на мобильный телефон, если бы что-то случилось с ребенком.

— Эрика?

Она повернулась к нему, и он увидел, что ее глаза покраснели от слез. Он быстро подошел к ней и сел рядом на диване.

— Ну, подружка, в чем дело?

— Я поругалась с Анной.

— Ну а сейчас-то по какому поводу?

Патрик уже успел изучить подводные камни в непростых отношениях сестер и все причины, из-за которых они все время ссорились. Но после того как Анна рассталась с Лукасом, они с Эрикой не ругались довольно давно, и эта тема стала вполне мирной. И Патрик недоумевал, что же такое случилось на этот раз.

— Оказывается, она не подала заявление на Лукаса о том, что он сделал с Эммой.

— Вот черт, не может быть!

— Да, и сейчас Лукас вовсю старается добиться для себя опеки над детьми. Это был ее козырь, а теперь у нее против него ничего нет и он может поливать ее дерьмом и врать про нее все, что угодно, в том числе и что Анна плохая мать.

— Да, но ведь у него нет никаких доказательств.

— Нет, конечно, и мы это знаем, но подумай: если он накидает на нее здоровенную кучу дерьма, что-нибудь обязательно да прилипнет. А ты знаешь, каким он может быть настырным. И я ничуть не удивлюсь, если он сумеет очаровать власти и перетащить их на свою сторону.

Эрика расстроенно уткнулась в плечо Патрика.

— Ты только представь себе, что будет, если Анна потеряет детей. Она же просто-напросто свихнется.

Патрик обнял Эрику и крепко прижал к себе, успокаивая:

— Знаешь, давай не будем фантазировать насчет того, что может быть, а может и не быть. Анна сделала большую глупость, не подав заявление на Лукаса, но я вообще-то в определенной степени ее понимаю. Лукас много раз демонстрировал, что он не тот парень, с которым можно играть. Так что совсем не удивительно, что она напугана.

— Ну да, ты, наверное, прав. Но я больше расстроилась из-за того, что Анна лгала мне все это время. Так что задним числом я чувствую себя обманутой. Каждый раз, когда я ее спрашивала, как обстоит дело с заявлением на Лукаса, рассмотрели ли его, она практически уклонялась от ответа и обычно говорила, что у полиции в Стокгольме столько работы, что пройдет еще много времени, пока они займутся ее заявлением. Да ты же сам знаешь, что она говорила. И все время это было вранье. И у меня такое чувство, что она все время разыгрывала спектакль, а я там играла роль какой-то злодейки.

И Эрика опять заплакала.

— Да ладно тебе, милая, перестань, тебе лучше успокоиться. Ты же не хочешь, чтобы у ребеночка сложилось такое впечатление, что ему совсем не стоит выбираться наружу в юдоль земную.

Эрика, не удержавшись, рассмеялась сквозь слезы и стала промокать глаза рукавом.

— Послушай меня, иногда мне кажется, что у вас с Анной отношения матери и дочери, а не двух сестер. По крайней мере, ты все время так ведешь себя. Ты заботилась об Анне вместо матери, и поэтому вышло так, что, с одной стороны, Анна нуждается в том, чтобы ты о ней заботилась, а с другой — ей очень хочется освободиться от тебя. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Эрика кивнула.

— Да, я знаю. Но мне кажется, что это ужасно несправедливо. Почему я должна страдать за то, что я о ней заботилась?

И Эрика опять начала хлюпать.

— Мне кажется, что ты слишком жалеешь себя, или как?.. — Он ласково убрал прядь волос со лба Эрики. — Вы с Анной пройдете через это точно так же, как это уже бывало, рано или поздно все опять встанет на свои места. И кроме того, я убежден, что на этот раз ты должна быть к ней более снисходительной. Анне сейчас совсем нелегко. Лукас очень серьезный противник, и, честно говоря, я понимаю, почему она напугана. Подумай немного об этом, прежде чем опять начнешь себя жалеть.

Эрика высвободилась из объятий Патрика и мрачно посмотрела на него.

— Так ты что, не на моей стороне?

— В том-то и дело, что я на твоей стороне, любимая. Я только этим и занимаюсь.

Патрик погладил ее волосы и поглядел куда-то в пустоту. Казалось, в мыслях он сейчас где-то очень далеко.

— Извини, я здесь сижу и загружаю тебя своими проблемами, а как у тебя дела?

— Ой, не надо про плохое. Сегодня у меня действительно был не день, а черт-те что.

— Но ты, конечно, не хочешь вдаваться в детали? — ввернула Эрика.

— Нет, я просто не могу. Но день на самом деле был невыносимый. — Он вздохнул и поднялся. — Ну да ладно, может быть, мы организуем что-нибудь приятное сегодня вечером? Похоже, что нам обоим нужны положительные эмоции. Давай я сгоняю в рыбный магазин и куплю чего-нибудь вкусного, чтобы тебе тоже понравилось. Как, пойдет?

Эрика кивнула и подняла лицо, чтобы получить поцелуй. Да, в нем есть некоторые светлые стороны, в отце ее ребенка.

— Купи чипсов и соус к ним, будь добр. Я могу себе это позволить, я все равно уже ужасно толстая.

Патрик засмеялся:

— Будет исполнено, шеф.

Мартин раздраженно постукивал ручкой по столу — в первую очередь он был недоволен собой. В суматохе событий вчерашнего дня у него совершенно вылетело из головы, что надо позвонить отцу Тани Шмидт. Ему хотелось поставить себя в угол за разгильдяйство. Единственное, что могло его оправдать, — что после поимки Мортена Фриска он подумал, что этот звонок уже не имеет особого значения. Возможно, Мартину не стоило ему звонить до вечера, но он решил по крайней мере попытаться. Мартин посмотрел на часы: девять. Он предпочел сначала убедиться в том, что г-н Шмидт дома, прежде чем звонить Пиа и просить ее помочь с переводом.

В трубке раздался гудок, потом два, три, четыре, и он уже собрался положить трубку, как после пятого гудка услышал заспанный голос. Извинившись за ранний звонок, Мартин сумел объяснить на ломаном немецком, кто он такой и что он сейчас перезвонит. Ему повезло, и Пиа сразу же ответила: она была на месте и с готовностью согласилась помочь еще раз. Уже через несколько минут они вели общую беседу.

— Я хочу начать с того, что прошу принять мои соболезнования.

Человек на другом конце линии сдержанно поблагодарил его за сочувствие, но Мартин чувствовал его горе, он явственно ощущал его тяжесть. Он помедлил, думая о том, как лучше приступить к делу. Своим мягким голосом Пиа моментально переводила все, что он говорил, но, пока Мартин думал, что ему сказать, в трубке слышалось только их дыхание.

— Вы не знаете, кто сделал это с моей дочерью?

Голос слегка дрожал, и, в общем-то, Пиа вполне могла и не переводить. Мартин все прекрасно понял сам.

— Еще нет, но мы это обязательно узнаем.

Так же как и Патрик во время встречи с Альбертом Тернбладом, Мартин подумал, что, может быть, пообещал слишком много. Но он не мог не попытаться хоть немного облегчить горе отца Тани единственным доступным ему способом.

— Мы разговаривали с подругой Тани, и она утверждает, что Таня ехала в Швецию и потом сюда, во Фьельбаку, целенаправленно, по какому-то делу. Но когда мы спросили Таниного бывшего мужа, он не смог нам объяснить, почему она сюда приехала. Может быть, вы что-нибудь знаете?

Мартин затаил дыхание. Последовала долгая томительная пауза, затем Танин отец начал рассказывать. Когда они закончили разговор и он уже положил трубку, Мартин все еще продолжал сидеть у телефона, не в силах поверить услышанному. История выглядела совершенно фантастической. Но при всем том она была очень простой, и он знал, что Танин отец говорил чистую правду. Когда Мартин собрался положить трубку, он вдруг вспомнил, что Пиа по-прежнему на линии. Помедлив, она спросила:

— Ты узнал то, что нужно? Я думаю, что перевела все правильно.

— Да, я тоже уверен, что ты переводила безупречно. И да, конечно, я узнал именно то, что надо. Я знаю, что, наверное, не стоит тебе об этом напоминать, но…

— Понимаю, я не должна никому ни о чем рассказывать. Обещаю, что никто из меня и словечка не вытянет.

— Это хорошо. Да, кстати…

— Да?

Мартин засомневался: ему послышалось ожидание в голосе Пиа, но мужество ему изменило, и он еще подумал о том, что случай какой-то неподходящий.

— Да нет, ничего особенного, давай как-нибудь потом, в другой раз.

— О'кей.

Теперь Мартину явно послышалось разочарование в голосе Пиа, но его уверенность в себе все еще пребывала на весьма низком уровне после последней катастрофы на амурном фронте. Поэтому он счел, что ему, наверное, просто померещилось.

Он поблагодарил Пиа, положил трубку и начал обдумывать то, что услышал от отца Тани. Он переписал набело и привел в приличный вид заметки, которые сделал во время разговора, взял их и пошел в кабинет Патрика. Определенно похоже на то, что у них наконец-то появился прорыв в деле.

Они оба довольно настороженно смотрели друг на друга, когда вновь встретились. Они виделись первый раз после неудачного свидания в Вестергордене, и оба ждали, что другой должен сделать первый шаг к примирению. Из-за того, что Йохан позвонил сам и Линда понимала, что внесла свою долю в их ссору, она начала первой.

— Ты понимаешь, я тогда тебе всяких глупостей наговорила. На самом деле я не имела это в виду, просто я очень разозлилась.

Они сидели на своем обычном месте, забравшись на сеновал в Вестергордене. Когда Линда посмотрела на Йохана, ей показалось, что его профиль высечен из камня. Потом, после ее слов, его лицо смягчилось.

— А, забудь это. Я отреагировал тоже слишком жестко. Дело в том, что… — он помедлил, подыскивая нужное слово, — в том, что так чертовски тяжело оказаться там опять со всеми воспоминаниями и все такое. К тебе это, в общем-то, не имело отношения.

По-прежнему очень осторожно Линда прижалась к Йохану и обняла его. Их ссора привела к тому, что неожиданно для себя она стала в определенной степени уважать его. Линда привыкла смотреть на Йохана как на мальчишку, который цепляется за мамину юбку или за своего старшего брата, но тогда, во время их ссоры, она увидела в нем мужчину, и это притягивало ее, притягивало просто непреодолимо. Она также увидела, что он может быть опасным, и это придало ему еще больше привлекательности в ее глазах. Он действительно был очень близок к тому, чтобы наброситься на нее. Она ясно видела это в его глазах. И сейчас, когда она сидела, прижавшись щекой к его спине, от этих воспоминаний все внутри Линды вибрировало: она словно летала поблизости от огня — достаточно близко, чтобы чувствовать жар, но и достаточно далеко, чтобы не сгореть. И если кто-то и контролировал это равновесие, то только она сама.

Она провела руками по его телу, голодно и ищуще. Она все еще ощущала в нем некоторое сопротивление, но верила, что по-прежнему власть и главенство в их отношениях принадлежат ей. Невзирая ни на что, все во многом определялось телом и физиологией, и женщины в общем и она в частности имели поэтому преимущество перед мужчинами. И сейчас она пользовалась этим и наслаждалась. С удовлетворением Линда отметила, как участилось его дыхание и как он перестал ей противиться. Линда забралась к нему на колени, и, когда их языки встретились, она поняла, что победила в этой схватке. И она жила этой иллюзией до тех пор, пока не почувствовала, как Йохан крепко взял ее за волосы, жестко повернул ее голову и посмотрел прямо в глаза, сверху вниз. Она почувствовала себя маленькой и беспомощной, на долю секунды она опять увидела тот же опасный огонек в его глазах, как и во время их ссоры в Вестергордене. И подумала о том, услышат ли ее в доме, если она попробует закричать. Наверняка нет.

— Ты знаешь, тебе стоит быть подобрее со мной, а иначе, может быть, одна маленькая птичка слетает в полицию и начирикает о том, что я видел здесь, у вас во дворе.

Линда посмотрела на Йохана большими глазами. Ее голос сорвался в шепот:

— Ты этого не сделаешь, ты обещал, Йохан.

— Тебе стоило бы знать, что, как говорят люди, обещания кого-нибудь из семьи Хульт ничего не значат.

— Ты не должен этого делать, Йохан, пожалуйста. Я сделаю все, что угодно.

— Да, оказывается, кровь не водица и она что-то для тебя значит.

— Ты же сам мне говорил, что не понимаешь, как Габриэль мог сделать такое с дядей Йоханнесом, а сейчас собираешься сделать то же самое.

Ее голос звучал просительно, умоляюще. Контроль над ситуацией полностью выскользнул у нее из рук, и она обеспокоенно думала, что может сделать, оказавшись в таком положении. Управлять положением должна она.

— А почему я не должен этого делать? Если посмотреть на все это дело, можно сказать — карма. Так или иначе, круг замыкается. — Он недобро улыбнулся. — Но здесь ты, наверное, попала в точку, я буду молчать. Но не забывай, что я могу в любую минуту передумать, так что уж, пожалуйста, постарайся, будь со мной ласкова, любимая.

Он погладил ее лицо, по-прежнему крепко держа за волосы, а потом наклонил ее голову вниз. Она не стала протестовать. Равновесие было определенно нарушено.

~ ~ ~

Лето 1979 года

Она внезапно проснулась. Кто-то плакал в темноте. С трудом определив, откуда слышится звук, она медленно ползла до тех пор, пока не почувствовала пальцами ткань и что-то движущееся под ней. Какой-то живой узел, откуда послышался крик ужаса. Она успокоила девушку негромким «ш-ш-ш», поглаживая ее по голове. Она на своем опыте знала, каким режущим и томительным может быть страх, пока его не сменит глухая безнадежность.

Она понимала, что это, должно быть, очень эгоистично, но все равно радовалась, что теперь она не одна. Ей казалось, что прошла вечность с тех пор, когда она была рядом с другим человеком. Но она не верила в то, что это надолго, скорее всего, на день-два. Очень трудно следить за временем здесь, внизу, в темноте. Время — это нечто такое, что существовало там, наверху. Где был свет. А здесь время превращалось во врага, который продолжал напоминать о том, что существует жизнь, наверное, уже закончившаяся для нее.

Едва плач девушки немного поутих, она засыпала ее вопросами. У нее не было никаких ответов. Вместо этого она попробовала объяснить ей важность того, что будет потом и что не надо пытаться бороться с неизвестным злом. Но девушка не хотела понимать. Она плакала и спрашивала, просила и молила Бога. Она сама в Него никогда не верила, ни секунды, ну, может быть, только в раннем детстве. Хотя впервые с тех пор она с надеждой подумала, что, может быть, ошибалась и Бог действительно есть. Иначе как будет жить ее малышка без своей мамы, разве только Бог поможет, если не отвернется от нее. Только ради дочери она жила в страхе и утонула в нем. А другая девушка продолжала бороться. И в ней начала подниматься злость. Снова и снова она пыталась объяснить ей, что больше ничего не имеет значения, но девушка, казалось, не слышала ни слова. И она стала бояться, что девушка заразит ее своей волей к сопротивлению и тогда к ней может опять вернуться терзающая душу надежда, а вместе с надеждой и боль.

Она услышала, как открывается люк и приближаются шаги. Она торопливо оттолкнула от себя девушку, которая лежала, положив голову ей на колени. Может быть, ей повезет, и, может быть, на этот раз он будет мучить новую жертву, а не ее.

~ ~ ~

В трейлере стояла давящая тишина. Обычно болтовня Ени полностью заполняла небольшое пространство внутри дома на колесах, но теперь здесь было тихо. Они сидели за маленьким столом напротив друг друга, погрузившись, как в коконы, в свои мысли. Каждый из них пребывал в мире своих воспоминаний.

Семнадцать лет быстро, как кадры из фильма, мелькали у них перед глазами. Чёштин чувствовала тяжесть новорожденной Ени у себя на руках. Она неосознанно сложила руки, обнимая воздух. Худенький ребенок вырос, и Чёштин жалела о том, что это произошло так быстро. Слишком быстро. Почему последнее — такое драгоценное — время они в основном чаще всего занимались тем, что ругались и препирались? Если бы она только знала о том, что произойдет, она бы слова плохого Ени не сказала. И вот теперь она сидела за столом с раной на сердце и клялась себе, что если все закончится хорошо, то она больше ни разу не повысит голоса на дочь. Только бы все было хорошо.

Бу сидел напротив нее, и в нем, как в зеркале, отражался ее внутренний хаос. Всего за два дня он состарился на десять лет. Лицо у него осунулось и выглядело изможденным. Сейчас они могли опереться только друг на друга, поддержать друг друга, но ужас их парализовал.

Руки на столе дрожали. Бу сложил их, стараясь унять дрожь, но тут же опять разжал, потому что все выглядело так, как будто он молится. Он не осмеливался призывать на помощь высшие силы: это заставило бы его признаться себе в том, чего он не хотел принимать. Бу уговаривал себя и успокаивал детскими объяснениями, что с Ени все в порядке и она просто ввязалась в какую-то авантюру. Но глубоко внутри он прекрасно понимал, что прошло чересчур много времени и это уже не могло быть правдой. Ени была слишком внимательной и любящей дочерью, чтобы сознательно принести им такое огорчение. Конечно, у них возникали проблемы и они ссорились, особенно последние два года, но Бу никогда не сомневался, что между ними и дочерью существует прочная, надежная связь. Он знал, что Ени их любит, и ответ на то, почему она до сих пор не пришла домой, мог быть только самым ужасным. Бу нарушил молчание. Голос сорвался, и ему пришлось откашляться, прежде чем продолжить:

— Может быть, позвоним в полицию и спросим, не узнали ли они что-нибудь новое?

Чёштин покачала головой:

— Мы сегодня уже звонили два раза. Они позвонят, если хоть что-нибудь узнают.

— Черт меня подери, мы же не можем просто сидеть так!

Бу резко поднялся и ударился головой о шкафчик.

— Вот зараза, как же здесь тесно! На кой черт мы заставили ее ехать с нами опять в этот проклятый отпуск? Она ведь не хотела. Если бы мы вместо всего этого просто остались дома, позволили ей гулять с ее приятелями, а не принуждать ее сидеть взаперти в этой чертовой собачьей будке на колесах!

Бу саданул по шкафу, о который ударился. Чёштин позволила ему выговориться, а когда раздражение Бу сменилось плачем, она, не говоря ни слова, поднялась и обняла его. И они стояли так — тихо, долго, утонувшие в своем ужасе и горе. И хотя они все еще продолжали цепляться за остатки надежды, в глубине души они знали, что надежды уже нет.

Чёштин все еще казалось, что она чувствует тяжесть худенького детского тельца у себя на руках.

Солнце светило вовсю, когда Патрик приехал в этот раз на Нурахамнгатан. Он немного помедлил, потоптавшись на крыльце, но потом собрался и решительно постучал. Никто не открыл. Он попробовал снова, постучав на этот раз громче, — по-прежнему никакого ответа. Ну конечно, типичная история: ему следовало позвонить, прежде чем ехать сюда. Но когда к нему пришел Мартин и рассказал о том, что услышал от отца Тани, Патрик отреагировал моментально. Сейчас он поглядел по сторонам: перед соседним домом какая-то женщина возилась с цветочными горшками.

— Извини, ты случайно не знаешь, где Струверы? Их машина стоит здесь, так что мне показалось, что они дома.

Она оторвалась от своего занятия и закивала:

— Они в купальне, — и махнула садовым совком в направлении двух красных маленьких купален, выходящих на море.

Патрик поблагодарил и зашагал вниз по узкой каменной лестнице к домикам. На пристани стоял шезлонг, в котором он увидел Гун в крохотном бикини, усиленно поджаривавшуюся на солнце. Он обратил внимание, что ее тело такое же загорелое, как и лицо, и такое же морщинистое. Патрик подумал, что некоторым людям совершенно наплевать на то, что говорят о раке кожи. Он кашлянул, чтобы привлечь ее внимание.

Гун повернулась и посмотрела на него.

— Добрый день, извини, что я беспокою тебя в такое время, но мы не могли бы немного поговорить?

Патрик говорил сухим формальным тоном, как делал всегда, когда ему предстояла невеселая задача. Сейчас он был полицейским, а не обычным человеком с чувствами и переживаниями. Только так можно поступать, если потом хочешь спокойно спать дома.

— Да, конечно. — Ее согласие прозвучало скорее как вопрос. — Одну минуту, пожалуйста, я только накину на себя что-нибудь, и мы поговорим.

И Гун исчезла в купальне.

Патрик тем временем устроился за стоящим рядом столом и позволил себе немного полюбоваться видом. Гавань казалась менее оживленной, чем обычно, но море блестело под лучами солнца, и чайки непрестанно кружили над причалами и охотились за едой. Прошло довольно много времени, пока наконец Гун не появилась; она не только надела шорты и блузку, но и тащила за собой Ларса. Он с серьезным видом поздоровался с Патриком. И они с Гун тоже сели за стол.

— Что случилось? Вы схватили того, кто убил Сив? — спросила Гун нетерпеливо.

— Нет, я здесь не по этому поводу. — Патрик сделал паузу и сказал, взвешивая каждое следующее слово: — Дело в том, что мы сегодня утром разговаривали с отцом той молодой немецкой девушки, которую нашли вместе с Сив.

И Патрик опять помолчал. Гун вопросительно подняла бровь:

— Да?

Патрик назвал имя отца Тани, и его совсем не удивила реакция Гун. Она вздрогнула и начала хватать воздух, словно задыхаясь. Ларс смотрел на жену недоумевающе, не понимая, какая тут связь.

— Но это же отец Малин. Что же это ты такое говоришь, ведь она умерла?

Было трудно вести себя со всей возможной дипломатичностью, но, грубо говоря, он не обязан быть дипломатом. И Патрик решил просто-напросто сказать все так, как оно есть.

— Она не умерла. Он только так сказал. Как он нам объяснил, твои требования денежной компенсации показались ему, как он выразился, несколько назойливыми. Поэтому он и придумал историю о том, что твоя внучка погибла.

— Но ведь девушку, которая погибла здесь, звали Таня, а не Малин? — спросила Гун озадаченно.

— Он поменял также и имя дочери. Но нет никаких сомнений относительно того, что Таня и есть твоя внучка Малин.

Первый раз за время их общения Гун Струвер потеряла дар речи. А потом Патрик увидел, как она закипает. Ларс положил ей на плечо руку, надеясь успокоить жену, но она ее раздраженно сбросила.

— Ну и что эта сволочь о себе думает! Ты когда-нибудь слышал, Ларс, что-нибудь более наглое? Врать мне прямо в лицо и говорить, что моя внучка, моя собственная плоть и кровь, умерла! Все эти годы она там как сыр в масле каталась, а я все глаза выплакала, думая, что моя любимая бедняжечка умерла ужасной смертью. Ты можешь себе представить, что он это сделал, потому что я была назойливой? Ты можешь себе представить такую наглость, Ларс? Только потому, что я требовала того, на что имею полное право, он меня назвал назойливой.

Ларс снова попробовал успокоить Гун, и она опять сбросила его руку. Она так завелась, что у нее изо рта разве что пена не шла.

— Уж теперь я ему всю правду выложу. У вас, наверное, есть его телефонный номер? Я бы с удовольствием ему позвонила, чтобы он услышал, хрен немецкий, что я обо всем этом думаю.

Патрик глубоко вздохнул про себя. Он мог понять, что у Гун есть основания злиться, но она, похоже, совершенно упустила из виду ключевой пункт его рассказа. Патрик позволил ей еще побесноваться и затем спокойно сказал:

— Я понимаю, что, возможно, это тяжело слышать, но вообще-то неделю назад мы нашли убитой твою внучку вместе с Сив и Моной. Так что я должен спросить — имели ли вы какие-либо контакты с девушкой, называвшей себя Таней Шмидт? Не предпринимала ли она попыток связаться с вами?

Гун быстро замотала головой, но Ларс, казалось, задумался. Потом он сказал неуверенно:

— Пару раз кто-то звонил, но ничего не говорил, просто молчал. Да ты же, наверное, помнишь, Гун, это было, по-моему, две-три недели назад, и мы подумали, что, наверное, кто-то хулиганит. Так ты считаешь, что это могла быть?..

Патрик кивнул:

— Вполне возможно. Ее отец рассказал ей всю историю два года назад, и она могла предполагать, что ей, может быть, будет трудно наладить с тобой контакт. Она заходила в библиотеку и сделала копии статей об исчезновении своей матери, так что, по-видимому, она приехала сюда, стремясь выяснить, что же случилось тогда с ней.

— Бедненькая, сердечко мое.

До Гун, кажется, наконец дошло, что от нее ожидалось, и она зарыдала крокодиловыми слезами.

— Если бы я только могла подумать, что моя любимая малышка все еще жива и так близко и что мы могли бы успеть встретиться, если бы… Что же это за человек, который такое со мной сотворил? Сначала Сив, а потом моя маленькая Малин.

Тут Гун пришла в голову мысль:

— А может быть, я в опасности, может быть, кто-то хочет добраться до меня и мне нужна защита полиции?

Гун, хлопая глазами, переводила взгляд с Ларса на Патрика и обратно.

— Я думаю, в этом нет необходимости. У нас нет никаких оснований полагать, что убийство имеет какое-то отношение к тебе. Так что на твоем месте я бы не стал беспокоиться по этому поводу.

И потом Патрик не удержался от колкости:

— Да и кроме того: убийца интересовался только молодыми женщинами.

Патрик тут же пожалел о том, что позволил себе эту вольность, и поднялся, показывая, что разговор закончен.

— Мне искренне жаль, что пришлось приехать к вам с такими новостями. И я также был бы очень благодарен, если бы вы мне позвонили в том случае, если вспомните что-нибудь. Ну а мы для начала проверим эти телефонные звонки.

Прежде чем уйти, Патрик обернулся и еще раз завистливо посмотрел на прекрасный морской вид. Гун Струвер была отличным доказательством того, что хорошее не всегда достается тем, кто его действительно заслуживает.

— Что она сказала?

Мартин и Патрик сидели в комнате отдыха. Кофе, как обычно, слишком долго простоял в кофеварке, но они давно привыкли и пили его с удовольствием.

— Я, конечно, не должен так говорить, но это такое дерьмо, такая гнусная баба. Больше всего ее разозлило совсем не то, что она столько лет не видела свою внучку и ничего не знала про ее жизнь, и даже не то, что ее недавно убили: ее взбесило, как эффективно отец внучки пресек все ее поползновения вытянуть из него деньги.

— Да, полное дерьмо.

И они мрачно помолчали, размышляя о том, какими мелочными могут быть люди. В участке стояла необыкновенная тишина. Мелльберг еще не появлялся: похоже, в это утро он решил порадовать себя возможностью поспать подольше. А Ёста и Эрнст патрулировали окрестности, охотясь за нарушителями правил дорожного движения, или, если называть вещи своими именами, сидели в каком-нибудь спокойном месте и закусывали в ожидании, что нарушители сами приедут к ним, представятся, а потом сами себя посадят под замок. Они имели обыкновение называть это превентивными полицейскими мерами. Как ни посмотри, так оно и было. Что может быть более превентивного, чем двое полицейских, которые сидят и расслабляются где-нибудь в тихом уголке?

— А как ты считаешь, зачем ей понадобилось приезжать сюда? Вряд ли она собиралась поиграть в детектива и выяснить, куда исчезла ее мать.

Патрик покачал головой:

— Нет, я так не думаю. Но вполне могу понять, что ей очень хотелось узнать, что случилось, ну и увидеть побольше своими глазами. И мне кажется, рано или поздно она бы наверняка вступила в контакт с бабушкой. Но мне думается, что ее отец дал бабушке не самую лестную характеристику, так что я понимаю, почему она медлила. И кстати, я ничуточки не удивлюсь, если по данным от «Телиа»[14] окажется, что звонки Ларсу и Гун Струверам были сделаны откуда-то из телефонной будки во Фьельбаке, скорее всего, одной из тех, что стоят в кемпинге.

— Но как же она очутилась в Кунгсклюфтане вместе со скелетами Сив и Моны?

— Об этом я знаю не больше твоего. Могу только предположить, что Таня, должно быть, наткнулась на что-то или, точнее говоря, на кого-то, кто имел прямое отношение к исчезновению ее матери и Моны. Если это так, то мы можем автоматически исключить Йоханнеса: как ни крути, а он лежит в могиле на кладбище во Фьельбаке. — Патрик задумчиво посмотрел на Мартина. — А мы можем быть в этом совершенно уверены? Нет никаких сомнений насчет того, что он действительно мертв?

Мартин рассмеялся:

— Ты что, шутишь? Он ведь повесился в тысяча девятьсот семьдесят девятом году. Мертвее, по-моему, и быть нельзя.

Патрик продолжил взволнованным голосом:

— Я понимаю, это может показаться невероятным, но послушай: давай подумаем и представим себе: а что, если полиция подошла достаточно близко к правде и у Йоханнеса земля начала гореть под ногами? Но он Хульт и может распоряжаться значительными денежными суммами, притом вовсе не обязательно сам, он мог это делать через своего отца. Немного подмазал там, немного здесь — и опа, вот у него уже фальшивое свидетельство о смерти и пустой гроб.

Мартин засмеялся так, что схватился за живот и едва не свалился со стула:

— Ну ты, блин, совсем спятил. Тут тебе Фьельбака, а не Чикаго начала тридцатых. Когда ты там, на пристани, со Струверами сидел, тебе голову не напекло? Подумай хотя бы о том, что Йоханнеса нашел его собственный сын. И каким макаром можно заставить шестилетнего мальца выдать такую вот веселую историю, если, по-твоему, все это неправда?

— Я пока не знаю, но собираюсь выяснить. Ты как, со мной?

— Куда это?

Патрик поднял глаза к потолку и сказал очень медленно и четко:

— Поговорить с Робертом, ясное дело.

Мартин вздохнул, но поднялся. Он бормотал себе под нос:

— Можно подумать, у нас никаких других дел нет.

По дороге к выходу он вспомнил одну вещь:

— А как быть с удобрением? Я собирался заняться этим как раз перед ланчем.

— Попроси Аннику, — бросил ему Патрик через плечо.

Мартин остановился в приемной, объяснил Аннике задачу, назвал марку удобрения и фирму-изготовителя. Она восприняла задание вполне спокойно и, казалось, была рада заняться чем-нибудь конкретным. Мартин не мог выкинуть из головы мысль о том, что они понапрасну потратят драгоценное время. Идея Патрика казалась ему совершенно надуманной, слишком фантастической, чтобы иметь какое-то отношение к действительности. Но расследованием руководил Патрик, так что…

Анника набросилась на задание. Последние дни были заполнены лихорадочной деятельностью. Она крутилась как белка в колесе: организовывала прочесывание округи в поисках Ени. Поиски продолжались три дня, но оказались безрезультатными. Львиная доля туристов уехала из Фьельбаки после событий последних недель, а ее телефон в приемной подозрительно молчал. Даже журналисты начали терять интерес к происшествию и искали более свежие сенсационные новости.

Она посмотрела на листочек с записью, который оставил ей Мартин, нашла в телефонном справочнике номер и позвонила. Ей пришлось обзвонить несколько отделов предприятия, прежде чем она получила номер директора отдела продаж. Ее звонок поставили на ожидание, и она сидела и слушала в трубке музыку и с удовольствием вспоминала неделю, проведенную на Тенерифе. Вернувшись после отпуска, она сначала чувствовала себя окрепшей, посвежевшей, красивой, но после того, как окунулась в участке в водоворот событий, все это казалось ей нереально далеким. Она с тоской вспоминала песчаные пляжи, лазурно-голубую воду и большую миску с паэльей перед собой. И она, и муж, оба прибавили по паре килограммов, потому что не отказывали себе в удовольствии вволю полакомиться блюдами местной кухни, но их это совершенно не беспокоило. Ни Аннику, ни мужа ни в коем случае нельзя было отнести к мелким созданиям, и они принимали это как жизненную реалию и не увлекались диетами и похудением. Когда они лежали, прижавшись друг к другу, их тела прекрасно ладили и образовывали единый большой теплый вихрь волнующейся плоти. И они часто занимались этим во время отпуска…

Сладкие воспоминания Анники внезапно прервал певучий мужской голос, в котором ясно слышался люсекильский диалект с характерным долгим «и». Она как-то слышала, что шикарная публика из Стокгольма тоже щеголяет таким произношением, демонстрируя, что они достаточно платежеспособны и могут регулярно проводить отпуск на западном побережье. Правда это или нет, Анника не знала, но в любом случае считала хорошей историей. Она представилась и объяснила причину своего звонка.

— Ой, как интересно-то, расследование убийства. Я тридцать лет в бизнесе, но первый раз помогаю в таком деле.

«Очень рада, что смогла тебя развлечь и разнообразить день», — мрачновато подумала Анника, но удержалась от комментариев, чтобы, не дай бог, не отбить у него охоту помогать ей в поиске нужной информации. Иногда любопытство людей в связи с убийствами бывало просто болезненным.

— Нам нужна помощь, точнее, список клиентов, покупавших ваше удобрение «FZ-триста два».

— Ой, это совсем непросто, мы перестали его продавать в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. Чертовски хороший был продукт, но новые правила защиты окружающей среды заставили нас, к сожалению, прекратить его производство.

И шеф по продажам горестно вздохнул, убежденный в несправедливости того, что природоохранные нормативы лишили их возможности продавать такой прибыльный продукт.

— Но у вас, вероятно, сохранилась какая-либо документация по этому поводу? — продолжала допытываться Анника.

— Да, мне надо запросить канцелярию, но, скорее всего, нужные данные лежат в старом архиве. Дело в том, что до тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года мы эти данные фиксировали вручную, на бумаге и в папках, потом, конечно, все компьютеризовали. И кажется, у нас ничего не выбрасывалось.

— А ты не припоминаешь кого-нибудь, кто покупал, — и Анника опять заглянула в оставленный Мартином листок, — продукт «FZ-триста два» здесь, у нас в округе?

— Нет, ты должна понять, что столько лет прошло, и так сразу я сказать не могу. — Он посмеялся. — Слишком много воды с тех пор утекло.

— Да я и не думала совсем, что все будет легко. А сколько может потребоваться времени, чтобы найти эти данные?

Он немного подумал.

— Ну, как тебе сказать… Если я подкачусь к девочкам из канцелярии с чем-нибудь вкусненьким, подзадобрю их немного, то, наверное, можно будет получить ответ сегодня попозже или в крайнем случае завтра рано утром. Подойдет?

Это было даже быстрее, чем рассчитывала и надеялась Анника, когда он начал объяснять ей насчет старого архива. Довольная, она поблагодарила директора и положила трубку. Затем написала записку Мартину, где отчиталась о результатах своих переговоров, и оставила на его письменном столе.

— Ну, как тебе, Ёста?

— Да, Эрнст.

— Вот житуха — лучше не бывает.

Они сидели на площадке для отдыха перед самым въездом в Танумсхеде, расположившись за одним из столов, где туристы могли перекусить или устроить пикничок. Как люди опытные, не любители какие-нибудь, они предусмотрительно взяли термос с кофе дома у Эрнста и хорошо загрузились булочками в пекарне в Танумсхеде. Эрнст расстегнул свою форменную рубашку и выставил на солнце болезненно-бледную грудь. Краем глаза он посматривал на стайку молоденьких девчонок, которые, смеясь, с шумом и гамом устроили себе перерыв в поездке.

— Слышь, ты, закрой рот, а то слюни капают прямо на рубашку. Вдруг кто-нибудь из коллег мимо поедет, а нам надо делать вид, что мы работаем.

Ёста героически потел в своей форме. В отличие от Эрнста он не плевал до такой степени на правила и сидел застегнутый на все пуговицы.

— Да наплюй ты на все, они там по самое не балуйся заняты и все шуруют насчет той пропавшей девахи. Всем по фигу, что мы тут делаем.

Ёста помрачнел:

— Ее зовут Ени Мёллер, а не «та деваха». И по-хорошему мы тоже должны помогать, а не сидеть здесь, как два гребаных старпера-педофила.

И он кивком указал на легко одетых девушек, которые расположились через пару столов от них и на которых плотоядно пялился Эрнст.

— И давно ты таким правильным стал? Что-то раньше ты не жаловался на то, что я тебя от этой каторги спас. Ты мне дуру не гони, тоже, понимаешь, задницу рвать — грехи замаливать.

Эрнст перестал облизываться на девушек и посмотрел на Ёсту недобрым взглядом. Ёста опустил глаза. Наверное, зря он раскрылся и сказал вслух то, что думает на самом деле. Он всегда немного побаивался Эрнста. Может быть, потому что слишком хорошо помнил, как ребята из школы стояли кучкой и поджидали у двора. Ему казалось, что он чувствует запах собственной слабости и их беззастенчивую радость от ощущения превосходства. Страх, который он испытал тогда, не забылся, и он переносил его на Эрнста. Ёсте доводилось самому видеть, что бывает с теми, кто связывается с ним. Он пожалел о своих словах и пробормотал в ответ:

— Да нет, я не это хотел сказать. Мне просто жалко ее родителей. Девчушке всего семнадцать.

— Они сами не хотят, чтобы мы им помогали. Мелльберг лижет задницу этому чертову Хедстрёму неизвестно с какой радости, так что хрена им: они меня отстранили, а я им не мальчик какой-нибудь.

Эрнст сказал это так громко и зло, что девушки обернулись и посмотрели на них. У Ёсты не хватило духа указывать Эрнсту говорить тише. Вместо этого он сам понизил голос в надежде на то, что тот сделает то же самое. И уж конечно, он не стал говорить, что Эрнст сам был виноват в том, что оказался не у дел в расследовании. Ведь именно Эрнст наплевал на свои обязанности и не оформил, как положено, заявление об исчезновении Тани.

— Я все же считаю, что Хедстрём делает свою работу довольно хорошо. По-моему, так. И Молин вовсю старается. Справедливости ради должен сказать, что сам я не особенно утруждался.

Эрнст поглядел на Ёсту удивленно, словно не веря собственным ушам.

— Ты что за дерьмо несешь, Мухолов? Сидишь здесь и гонишь, что два сопляка, которые нам в подметки не годятся, могут работать лучше, чем мы, два опытных полицейских, так, что ли? Сидишь тут, понимаешь, и несешь полное дерьмо, тупица.

Если бы Ёста успел хотя бы немного подумать, он с легкостью мог бы предвидеть, какой эффект произведет его замечание. Он наступил на открытую рану Эрнста, задел его эго. Теперь ему оставалось только одно — идти на попятный, и чем скорее, тем лучше.

— Да нет, я не то хотел сказать, я сказал только… да нет, само собой, у них и в помине нет такого опыта, как у нас. Работать-то они работают, но что-то никакого результата пока не видно.

— Ага, это точно, — подтвердил Эрнст, заметно довольный. — Ни хрена они не показали. Одно дерьмо. Вот так-то.

Ёста с облегчением понял, что выкрутился. Его попытка показать характер закончилась так же быстро, как и началась.

— Ну, так что скажешь, Мухолов? Давай-ка позволим себе еще кофейку и по булочке.

Ёста молча кивнул. Он так долго жил, даже не пытаясь хоть в малейшей степени противостоять чужой воле и глядя на все с безразличием, что это казалось ему совершенно естественным.

Мартин с любопытством оглядывался по сторонам, когда они подъехали к маленькому дому. Он раньше никогда не был дома у Сольвейг и ее сыновей и с изумлением рассматривал свалку вокруг.

— Как только люди могут так жить?

Они вышли из машины. Патрик развел руками:

— Не знаю, это выше моего понимания. У меня руки чешутся навести здесь порядок. А этот автохлам стоит тут, по-моему, еще со времен Йоханнеса.

Они постучали в дверь и услышали за ней тяжелые шаркающие шаги. Сольвейг наверняка сидела на своем обычном месте за кухонным столом и не особенно торопилась открыть им.

— А сейчас в чем дело? Неужели нельзя оставить порядочных людей в покое?

Мартин и Патрик быстро обменялись взглядами. Слова Сольвейг насчет порядочных людей несколько противоречили действительности. Список прегрешений ее отроков уже заполнил страницу формата А4.

— Нам бы хотелось с тобой немного поговорить. Ну и разумеется, с Йоханом и Робертом, если они тоже дома.

— Они спят.

Сольвейг хмуро отступила в сторону и позволила им войти. Мартин не мог скрыть выражения явной брезгливости, и Патрик толкнул его в бок локтем, чтобы он держался. Мартин быстро собрался и пошел следом за Патриком и Сольвейг в кухню. Она оставила их там и пошла будить сыновей, которые, как она и сказала, лежали и почивали в своей общей комнате.

— Вставайте, мальчики, вставайте. Легавые здесь и опять вынюхивают. Чего-то хотят спросить, говорят. Если так дальше дело пойдет, то нам придется в двери собачью калитку для легавых прорезать.

Сольвейг было совершенно наплевать на то, что Патрик и Мартин ее прекрасно слышат. Потом Сольвейг опять прошествовала в кухню и села на свое место. С настороженным выражением на лицах в дверях появились Йохан и Роберт, оба в одних трусах.

— Что-то у нас тесно в последнее время, начинает смахивать на полицейский беспредел, — изрек Роберт, приветливый и обходительный, как обычно.

Йохан изучающе оглядел их из-под челки и потянулся за сигаретной пачкой, которая лежала на столе. Он закурил и нервно начал возить пепельницей, пока Роберт не шикнул на него. Мартин со спокойным любопытством наблюдал, ему было интересно, как Патрик подберется к сути дела и задаст свой довольно щекотливый вопрос. Мартин по-прежнему считал, что Патрик не в себе и воюет с ветряными мельницами.

— У нас есть кое-какие вопросы. Это касается смерти вашего отца.

Сольвейг и сыновья посмотрели на Патрика крайне удивленно.

— Смерти Йоханнеса? А это еще зачем? Он повесился, и что еще об этом можно сказать, кроме, конечно, того, что такие, как вы, его до этого и довели.

Роберт раздраженно цыкнул на мать. Он изучающе посмотрел на Патрика.

— А чего это ты вызнать пытаешься? Мать совершенно права. Он повесился, и это все. Что тут еще можно сказать?

— Мы только хотим абсолютной ясности. Это ведь ты его нашел?

Роберт кивнул.

— Да, та еще была картинка, я ее до конца жизни не забуду.

— А ты не мог бы подробно рассказать, что в тот день случилось?

— Я вообще-то не очень хорошо понимаю — что это все значит? — спросил Роберт мрачно.

— Я все же вынужден настаивать на том, чтобы ты рассказал, — заметил Патрик, и через некоторое время Роберт безразлично пожал плечами.

— Ну если ты за этим приехал, тогда так…

Он тоже закурил, и дым пластом повис в маленькой кухне.

— Я пришел домой после школы и решил немного поиграть в саду. Я увидел, что дверь на сеновал открыта. Мне стало любопытно, и я заглянул туда. Там внутри, как обычно, было темно. Единственный свет попадал туда через дверь и щели между досками, там пахло сеном.

Роберт замолк, глядя куда-то перед собой. Казалось, он ушел глубоко в себя. Потом он продолжил:

— Но что-то там было не так. — Он помедлил. — Мне трудно объяснить, что именно, но я чувствовал себя там как-то по-другому.

Йохан как завороженный смотрел на брата. Мартин подумал, что, похоже, он в первый раз во всех деталях слышит от своего брата о том трагическом дне. Роберт продолжал говорить:

— Я осторожно пошел дальше, ну, я воображал, что крадусь за индейцами, и очень-очень тихо, на цыпочках, пошел к копне сена. И когда сделал еще пару шагов внутри сарая, то увидел, что что-то лежит на полу. Я подошел посмотреть и увидел, что это папа, и обрадовался. Я подумал, что он со мной играет, что он специально там лежит, чтобы я подошел поближе, а он потом вскочит, схватит меня, начнет щекотать или еще что-нибудь такое, — Роберт сглотнул, — но он не пошевелился. Я осторожно до него дотронулся, но он лежал без единого движения. А потом я увидел, что у него веревка на шее. А когда я поглядел наверх, то заметил: другой кусок веревки привязан к балке над ним.

Рука, в которой Роберт держал сигарету, заметно дрожала. Мартин осторожно, краем глаза, глянул на Патрика, чтобы узнать его реакцию. Ему самому казалось, что Роберт ничего не скрывает. Его горе было таким отчетливым, что Мартину почудилось: стоит только вытянуть руку, как его почувствуешь. Он заметил, что Патрик, похоже, думает о том же самом. Патрик настойчиво продолжал допытываться:

— А что ты сделал потом?

Роберт выдохнул дым в воздух и смотрел, как он поднимается вверх и рассеивается.

— Ну, я мамашу привел, ясное дело. Она пришла, посмотрела, закричала так, что я подумал: у меня барабанные перепонки лопнули. Потом она позвонила деду.

Патрик заметно насторожился:

— Деду, а не в полицию?

Сольвейг сказала, нервно разглаживая скатерть на столе:

— Нет, я позвонила Эфроиму, это было первое, что мне пришло на ум.

— Так что, полиция вообще сюда не приезжала?

— Нет, Эфроим сам обо всем позаботился. Он вызвал доктора Хаммарстрёма, который тогда был нашим районным врачом. Доктор приехал, осмотрел Йоханнеса и потом написал бумагу о причине смерти — не знаю, как она там называется — и подождал, потом приехали из похоронного бюро, и Йоханнеса забрали.

— Без всякого расследования? — допытывался Патрик.

— Да нет, я же тебе это и говорю. Эфроим сделал все, что надо. Доктор Хаммарстрём наверняка разговаривал с полицией, но они не приезжали, во всяком случае, ни до чего не допытывались. А зачем бы это им понадобилось? И без того ясно, что это самоубийство.

Патрик не стал объяснять, что полицию необходимо было вызвать на место самоубийства. Он понял, что Эфроим Хульт и этот доктор Хаммарстрём по каким-то своим соображениям решили не обращаться в полицию до тех пор, пока тело не уберут с места преступления. Вопрос заключался в том, для чего им это понадобилось. У него не возникло ощущения того, что они особенно продвинулись. Мартин решил проявить инициативу:

— А вы не видели здесь поблизости женщину? Двадцать пять лет, брюнетка, нормального сложения.

Роберт рассмеялся. Вся серьезность исчезла из его голоса абсолютно бесследно:

— Если подумать о том, сколько девах в округе ошивается, вам бы стоило ее описать поподробнее.

Йохан очень внимательно посмотрел на полицейских, потом сказал Роберту:

— Ты ее видел на фотографии, в объявлениях о розыске. Немка, которую они нашли вместе с двумя другими девушками.

Сольвейг отреагировала очень бурно, она буквально взорвалась:

— Что еще за дерьмо вы на нас навешиваете? Что ей здесь было делать? Опять хотите нас вывалять по самую маковку? Сначала вы замазали Йоханнеса, а сейчас приходите сюда, задаете ваши вопросики и хотите замазать еще и моих мальчиков. А ну, пошли вон! И чтоб я вас тут больше не видела! Проваливайте к чертовой матери!

Она поднялась и, как поршень, стала выдавливать их из кухни, что при ее габаритах было несложно. Роберт засмеялся, но Йохан, казалось, о чем-то задумался. Когда разъяренная Сольвейг вернулась, с грохотом захлопнув со всей силой дверь за Мартином и Патриком, Йохан, не говоря ни слова, опять пошел в спальню. Он натянул одеяло на голову и притворился, что спит. Йохан хотел подумать.

Анна плыла на шикарной яхте и при этом чувствовала себя жалкой. Густав не стал задавать вопросов и допытываться, а просто немедленно отплыл, как она попросила, и оставил ее надолго в покое. Анна сидела на самом носу яхты, крепко охватив руками колени. С великодушным видом Густав принял ее извинения и обещал высадить ее и детей в Стрёмстаде, где они могли сесть на поезд и вернуться домой.

Вся ее жизнь казалась каким-то чертовым хаосом. Анна считала слова Эрики совершенно несправедливыми, и, когда она вспоминала их, ее глаза начинало жечь от горьких, злых слез. Но гнев смешивался с грустью по поводу их постоянных столкновений. Эрика никогда не могла быть лишь старшей сестрой, поддерживать и подбадривать. Вместо этого она по своей инициативе взяла на себя роль матери, не понимая того, что не сможет заполнить эту пустоту.

В отличие от Эрики Анна никогда не осуждала их мать Елей за то безразличие, с которым она относилась к своим дочерям. Анна, по крайней мере, могла смириться с тем, что это один из неприятных фактов этой жизни. Но когда их родители внезапно погибли, лишь тогда она поняла, что все же в глубине души надеялась, что, может быть, Елей изменится с годами и сможет стать настоящей матерью. В этом случае Эрика могла бы быть ей просто сестрой. Но после смерти матери каждая из них играла свою роль, не очень хорошо понимая, как должна это делать. Периоды тихого молчаливого согласия и мира неумолимо сменялись активными боевыми действиями, и каждый раз Анне казалось, что она теряет часть своей души. И вместе с тем Эрика и дети — это все, что у нее было. И даже если она и не хотела признаваться в этом Эрике, но она тоже видела, кто такой Густав: беспечный, бесстыжий мальчишка, пижон. И все же она не могла устоять перед искушением, это очень льстило ее самолюбию — показываться с таким мужчиной, как Густав. Рядом с ним она становилась заметной. Люди шептались и спрашивали, кто она, и другие женщины завистливо поглядывали на красивую дорогую одежду, которую ей покупал Густав. Даже здесь, в море, все, кто был на воде, поворачивали головы в их сторону и указывали на роскошную парусную яхту. И Анна ощущала смешную детскую гордость, лежа на носу, как фигура украшения на старинных парусниках.

В тяжелые минуты Анна чувствовала, что поддержкой в жизни для нее являются дети. Годы, прожитые с Лукасом, были для нее полны зла, но все же она не могла считать Густава хорошей заменой в качестве отца для своих детей. Анна видела, что он холоден, неловок и нетерпелив с детьми, и ей очень не нравилось оставлять их с ним.

Иногда она завидовала Эрике просто до тошноты. Она стояла перед невеселой перспективой борьбы с Лукасом, который добивался единоличной опеки над детьми, испытывала трудности с деньгами и, кроме того, понимала, что ее нынешние отношения с Густавом — всего лишь пустышка и никуда не ведут. А тут еще Эрика, которая проплывала перед ней, как беременная мадонна. Эрика выбрала в отцы своему ребенку мужчину того самого типа, который, как это очень хорошо понимала Анна, сделал бы счастливой ее саму. Но у Анны с такими никогда ничего не получалось из-за какого-то, как ей иногда казалось, самоуничтожения. А то, что Эрика теперь жила без финансовых проблем и, кроме того, получила определенную известность, только увеличивало ее зависть в вечном соперничестве между сестрами, и завистливые черти вовсю скребли у нее на душе. Анна не хотела быть мелочной, но не могла удержаться от горьких мыслей, когда ее собственная жизнь виделась ей только в мрачных красках.

Дети взволнованно закричали, и Анна услышала недовольное замечание Густава; очнувшись от раздумий, наполненных жалобами, она заставила себя вернуться в свою сегодняшнюю действительность. Она поплотнее запахнула спасательный жилет и осторожно пошла на корму к детям, придерживаясь за релинги. Анна быстро успокоила детей и заставила себя улыбнуться Густаву. Даже если тебе сдали очень плохие карты, приходится играть тем, что есть.

Уже много раз за последнее время Лаине бесцельно слонялась по этому большому дому. Габриэль опять отправился в свою очередную деловую поездку, и она вновь осталась одна. После встречи с Сольвейг она чувствовала во рту очень неприятный привкус, а безнадежность этой ситуации бесила ее, как и много раз прежде. Она никогда не освободится. Грязный, злобный мир Сольвейг крепко вцепился в нее и окутывал, как мерзкая вонь.

Она постояла перед лестницей, ведущей наверх, во флигель с левой стороны дома, этаж Эфроима. Лаине не поднималась туда с тех самых пор, как он умер, да и до того заходила очень редко. Там царствовал Якоб и в какой-то степени Габриэль. Эфроим восседал там, наверху, и давал аудиенции, как какой-нибудь древний феодал. Женщины в его мире никогда не имели особого значения, а были какими-то смутно различимыми созданиями, предназначенными для того, чтобы прислуживать и подавать еду.

Она медленно стала подниматься по лестнице. Перед дверью Лаине остановилась и потом решительно распахнула ее. Все выглядело точно так, как она помнила. В тихой комнате по-прежнему ощущался сильный мужской если не запах, то дух. Итак, значит, здесь ее сын провел в детстве так много часов. Она всегда очень ревновала его к деду. В сравнении с Эфроимом они оба — и Лаине, и Габриэль — значили очень мало. Якоб воспринимал их как обычных скучных смертных, тогда как Эфроим представлялся ему кем-то вроде бога. Когда он так неожиданно умер, первой реакцией Якоба было удивление: Эфроим не мог исчезнуть просто так, вот так — в один день взять и уйти. Он всегда казался какой-то непреодолимой силой, своего рода непреложным и неоспоримым фактом.

Лаине этого стыдилась, но когда она поняла, что Эфроим мертв, то почувствовала облегчение и даже радость, может быть, даже триумф по поводу того, что и Эфроиму не удалось преступить законы природы. Прежде она иной раз в этом сомневалась. Он был всегда так уверен и убежден, что даже с Богом сможет договориться и манипулировать Им так, как захочет.

Его кресло стояло у окна. Снаружи, за окном, открывался вид на лес. Так же как и Якоб до нее, Лаине не смогла противиться искушению сесть на место Проповедника. На мгновение ей показалось, что она почувствовала его дыхание в комнате, когда садилась в кресло. Она задумчиво провела пальцами по складкам обивки.

Истории о Габриэле и Йоханнесе, об их даре лечить людей очень сильно повлияли на Якоба, ей это не нравилось. Иногда он спускался вниз с совершенно отсутствующим выражением лица, в каком-то трансе. Лаине это всегда пугало. В такие минуты она крепко обнимала сына, прижимала к себе его лицо и держала так, пока не чувствовала, что напряжение его оставляет. Тогда она разжимала руки и видела, что все снова как обычно, — до следующего раза.

Но теперь старик мертв и похоронен давным-давно. Ну и слава богу.

— Ты действительно считаешь, что в твоей теории что-то есть, что Йоханнес не умер?

— Не знаю, Мартин, но в настоящий момент я занимаюсь тем, что тяну за все нити, какие только есть. И думаю, ты должен согласиться с тем, что все это выглядит немного странно. Я хочу сказать, что полиция так и не увидела Йоханнеса на месте его самоубийства.

— Да, но тогда получается, что и врач, и похоронная контора в этом участвовали, — сказал Мартин.

— Ну и что, это совсем не так невозможно, как кажется на первый взгляд. Не забывай, что Эфроим был очень состоятельным человеком, а за деньги можно купить и не такие услуги. И еще: я, например, совсем не удивлюсь, если они все окажутся его хорошими знакомыми. Он был заметной фигурой в местном обществе, одним из местных lions, you name it,[15] и активно участвовал в делах округи.

— Но чтобы помочь скрыться подозреваемому в убийстве? Как-то сомнительно.

— Не подозреваемому в убийстве, а подозреваемому в похищении. И потом, насколько я понимаю, Эфроим Хульт обладал редкостным, можно сказать, исключительным даром убеждать людей. И возможно, ему удалось убедить их в том, что Йоханнес невиновен, но тем не менее полиция собирается его посадить, и единственная возможность для Йоханнеса спастись — это исчезнуть.

— Но тут все же еще одна неувязка: ты думаешь, что Йоханнес мог бы оставить свою семью, двоих маленьких сыновей на произвол судьбы?

— Не забывай, пожалуйста, о том, что мы знаем про Йоханнеса. Я хочу сказать, что он был игрок. Йоханнес всегда следовал своим малейшим прихотям и желаниям, он жил по своим собственным законам и всегда плевал на чужие правила. И если мы с тобой говорим о человеке, который спасает собственную шкуру ценой благополучия семьи, то это в полной мере относится к Йоханнесу, полностью соответствует его личности.

Мартин по-прежнему слушал довольно скептически.

— Ну и где он тогда скрывался все эти годы в таком случае?

Патрик притормозил, посмотрел налево, потом направо и свернул в сторону Танумсхеде, потом сказал:

— Может быть, за границей с хорошей суммой папашиных денег в кармане. — Он посмотрел на Мартина: — Похоже, ты не оценил блестящее остроумие моей теории.

Мартин рассмеялся.

— Может быть, можно и так сказать. Мне кажется, что ты немного спятил и собственными штанами ловишь рыбу в мутной воде. Но с другой стороны, до сих пор с головой у тебя было все в порядке, так что почему бы и нет.

Патрик стал серьезным.

— У меня перед глазами только одно — Ени Мёллер. Ведь где-то он ее держит, тот самый гад, который выкрал ее из мира людей. И из-за нее я обязан проверить все версии, пусть даже и самые необычные. Мы просто не можем позволить себе оставаться в привычных рамках и думать традиционно. Для этого у нас слишком мало времени. Поэтому мы обязаны заниматься и тем, что на первый взгляд кажется невозможным. Очень даже вероятно, что мое предположение сумасшедшее, но ради Ени Мёллер я хочу быть полностью уверен и получить доказательства того, прав я или не прав. Пусть мне даже потом дадут приз за идиотизм.

Теперь Мартин лучше понимал, что ему пытался объяснить Патрик. И он признался себе, что, возможно, Патрик прав.

— Но как ты собираешься все это сделать и получить разрешение на эксгумацию, когда у нас только какие-то смутные подозрения, да еще вдобавок и так быстро?

Лицо Патрика приняло жесткое выражение:

— Убедить, Мартин, убедить.

Их разговор прервал звонок мобильного телефона Патрика. Он говорил короткими односложными предложениями, а Мартин сгорал от нетерпения и гадал, о чем идет речь. Несколько минут спустя Патрик закончил и закрыл крышку телефона.

— Кто звонил?

— Анника. Позвонили из лаборатории и сказали, что они провели анализ ДНК Мортена Фриска.

— И что? — Мартин затаил дыхание, он истово надеялся, что они с Патриком ошиблись и у них за решеткой действительно сидит убийца Тани.

— Совпадений нет. Сперма, которую мы нашли на теле Тани, не Мортена Фриска.

Мартин и сам не заметил, что на какое-то время перестал дышать, слушая ответ Патрика, и теперь шумно выдохнул.

— Вот черт. Но вообще-то едва ли это для нас такая уж большая неожиданность или как?

— Нет, конечно, но все же была какая-то надежда.

Они мрачно помолчали какое-то время, потом Патрик глубоко вздохнул, словно набирался сил и решимости перед трудной задачей и видел перед собой Эверест, на который должен взобраться.

— Ну так все, что сейчас остается делать, так это решить вопрос с эксгумацией — и за рекордно короткое время.

Патрик раскрыл мобильный телефон и приступил к делу. Ему предстояло быть более убедительным и красноречивым, чем когда-либо раньше за всю его карьеру. Еще никогда прежде у него не было такой уверенности в том, что он сможет добиться успеха.

Настроение Эрики быстро приближалось к нулевой отметке. Она занималась тем, что ходила туда и сюда по дому и перекладывала вещи с места на место. Из-за ссоры с Анной она чувствовала себя просто отвратительно: у нее страшно ломило затылок, словно с похмелья. И от этого ее настроение становилось еще хуже. Кроме того, Эрике нравилось себя жалеть. Она сама хотела и даже думала, что будет лучше, если Патрик выйдет на работу, но не рассчитывала на то, что он будет занят выше головы, как сейчас. Даже когда он находился дома, Эрика видела, что его мысли постоянно заняты расследованием. И хотя она понимала всю важность дела, которым Патрик занимается, все-таки у нее внутри звучал тоненький противненький голосок, который требовал, чтобы ей уделяли больше внимания.

Она позвонила Дану. Может быть, подумала Эрика, он дома и у него найдется время подъехать и перекусить. К телефону подошла его старшая дочь и сказала, что папа с Марией ушли в море. Ну прямо как нарочно, сказала себе Эрика. Все куда-то разъехались, все чем-то занимались, одна она сидела здесь, опухала и плевала в потолок.

Когда зазвонил телефон, Эрика настолько жадно схватилась за трубку, что едва не грохнула его со скамеечки на пол.

— Эрика Фальк.

— Да, алло, мне нужен Патрик Хедстрём. Он дома?

— Он на работе. Может быть, я смогу вам помочь или вам лучше дать номер его мобильного телефона?

Мужчина на другом конце линии помедлил.

— Дело в том, что номер телефона мне дала мама Патрика. Наши семьи знакомы уже много-много лет, и когда я последний раз разговаривал с Кристиной, она сказала, что мне стоит дать о себе знать и позвонить Патрику, если мы будем проезжать мимо. А сейчас мы с женой как раз приехали во Фьельбаку, так что…

Эрику осенила блистательная идея. Проблема ее скуки и безделья решалась очень просто, ответ лежал прямо перед ней.

— А вы не можете подъехать сюда к нам? Патрик собирался прийти домой около пяти, так что давайте приготовим сюрприз и удивим его. И кроме того, мы успеем познакомиться до его возвращения с работы. Ты сказал, вы дружили в детстве?

— Да, это было бы просто замечательно. И да, мы с ним друзья детства. Потом, когда мы выросли, как-то так сложилось, что мы встречались не очень часто, от случая к случаю. Время здорово бежит.

Он посмеялся негромким квохчущим смехом.

— Тем более тогда определенно подходящий момент для того, чтобы исправить это. Когда вы сможете сюда приехать?

Эрика услышала, как он разговаривает с кем-то, отвернувшись от трубки, но дискуссия продолжалась недолго, и он сказал Эрике:

— У нас нет никаких особенных планов, так что мы могли бы приехать прямо сейчас, если, конечно, это подходит.

— Замечательно.

Эрика почувствовала, как ее охватывает энтузиазм, потому что осточертевшая рутина будет нарушена. Она быстро объяснила им, как проехать, и заторопилась на кухню, чтобы приготовить кофе. Когда раздался звонок в дверь, первое, о чем подумала Эрика, — что она совершенно забыла спросить, как их зовут. Ну да ничего, можно будет начать с взаимного знакомства.

Три часа спустя Эрика готова была расплакаться. Она таращила глаза и из последних сил старалась делать вид, что ей интересно.

— Некоторые из наиболее интересных аспектов моей работы заключаются в том, чтобы отслеживать потоки CDR. Как я уже раньше объяснил, CDR означает call data record,[16] а именно: там содержится информация о том, как долго длился телефонный разговор, кто кому звонил и куда. Когда потом собираются данные в виде CDR, то получается совершенно фантастический источник информации, из которого мы можем почерпнуть данные о привычках и потребностях наших клиентов.

Эрике казалось, что он безостановочно говорит уже целую вечность. Этот парень никогда не заткнется. Йорген Бернтссон был суперзанудой, тоскливым настолько, что у Эрики буквально слезы на глаза наворачивались. И его драгоценная супруга оказалась ничуть не лучше, хотя и несколько в другом роде. Она не злоупотребляла длиннющими, абсолютно никому не интересными сентенциями в духе своего мужа — просто-напросто, назвав свое имя, она больше не произнесла ни слова.

Эрика очень обрадовалась, когда услышала шаги Патрика на крыльце. Она поднялась с софы и пошла его встречать.

— У нас гости, — прошептала Эрика.

— И кто же это? — тоже шепотом спросил Патрик.

— Твой друг детства Йорген Бернтссон с женой.

— Ох, нет, только не это, скажи, пожалуйста, что ты пошутила.

И Патрик застонал.

— Очень жаль, но я не шучу.

— И какая задница пригласила их сюда?

Эрика виновато опустила глаза.

— Вообще-то я их пригласила. Хотела сделать тебе сюрприз.

— Хотела сделать мне что?

Патрик чуть-чуть не рассчитал, и у него получилось немного громче, чем он хотел. И он продолжал уже шепотом:

— Но зачем ты их сюда пригласила?

Эрика развела руками.

— Я дико скучала, а он сказал, что в детстве вы с ним были товарищами. Ну я и подумала, что, может быть, ты обрадуешься.

— Ты даже не представляешь себе, сколько раз он доводил меня своим занудством до белого каления. А за все годы знакомства веселья в нем не прибавилось ничуточки.

Они поняли, что стоят в прихожей подозрительно долго, одновременно глубоко вздохнули, чтобы собраться с силами.

— Не может быть, кого я вижу! Какой сюрприз!

Эрика восхищалась актерскими способностями Патрика. У нее самой едва хватило пороху на то, чтобы слабо улыбнуться, когда они сели рядом с Йоргеном и Маделене. Прошел еще час, и Эрика уже собиралась сделать себе харакири. Патрик имел перед ней преимущество — два часа форы, и по-прежнему ухитрялся изображать относительную заинтересованность.

— Что, объезжаете знакомые места?

— Да, мы собирались проехаться вдоль побережья. Мы уже навестили одноклассницу Маделене в Смёгене и моего однокурсника в Люсекиле. Так сказать, соединяем приятное с полезным. Что может быть лучше: находясь в отпуске, отдыхать и одновременно восстанавливать старые связи.

Он снял невидимую пылинку с брюк, обменялся взглядом со своей женой и потом опять повернулся к Патрику и Эрике. Рот он вообще-то мог бы и не открывать, они прекрасно знали, что последует дальше.

— Ну, мы посмотрели, как здорово вы тут живете и как у вас просторно, — при этом Йорген выразительно оглядел гостиную, — так что мы хотели спросить, нельзя ли остаться у вас на ночь или, может быть, на две ночи? А то по большей части везде все занято.

Они выжидательно смотрели на Патрика и Эрику. Ей не надо было быть телепатом для того, чтобы почувствовать мысли мужа, которые он усиленно направлял в ее сторону: они читались настолько ясно, словно он говорил вслух. Но гостеприимство — это почти что закон природы, и не стоит его недооценивать.

— Да, конечно, вы можете пожить здесь, если хотите. У нас есть комната для гостей, мы вам ее и отведем.

— Здорово, офигенно здорово, что мы здесь останемся. Так о чем это я вам рассказывал, где я остановился? Ну да, когда мы собираем достаточный объем CDR-материала, появляется возможность провести статистический анализ и определить…

Остаток вечера пропал в каком-то тумане. За несколько часов на них вывалили такой объем технических аспектов в области телекоммуникаций, что не стоило и надеяться, что они хоть когда-нибудь смогут забыть этот кошмар.

Гудок следовал за гудком. Никто не брал трубку. Только автоответчик на ее мобильном телефоне, повторявший раз за разом:

— Привет, это Линда. Оставьте сообщение после сигнала, и я перезвоню, как только смогу.

Йохан раздраженно повесил трубку. Он уже оставил четыре сообщения, и до сих пор Линда ему не перезвонила. Он помедлил и набрал номер дома Вестергорден. Йохан надеялся, что Якоб на работе. Ему повезло: к телефону подошла Марита.

— Привет, а Линда дома?

— Да, она в своей комнате. А что ей сказать, кто звонит?

Он чуть замялся, но Марита наверняка не узнала его по голосу, так что он ничем не рисковал, называя свое имя: раньше он сюда никогда не звонил.

— Скажи, что звонит Йохан.

Он услышал, как она положила трубку рядом с телефоном и стала подниматься по лестнице. Йохану показалось, что он видит это собственными глазами — после того, как он побывал в Вестергордене совсем недавно по прошествии многих лет. Через какое-то время Марита вернулась и опять подняла трубку. Теперь ее голос звучал настороженно:

— Она говорит, что не хочет разговаривать с тобой. А могу я спросить, какой именно Йохан звонит?

— Большое спасибо, я тороплюсь.

И Йохан поспешно положил трубку. Его одолевали противоречивые чувства. Он никогда не любил кого-нибудь так, как Линду. Стоило ему закрыть глаза, как он вновь чувствовал прикосновение к ее обнаженному телу. И в то же время он ее ненавидел. Началась своего рода цепная реакция после того, как они схлестнулись и разругались, как два исконных врага, в Вестергордене. Чувство ненависти и желание обладать ею были такими сильными, что Йохан едва мог справиться с собой.

Он сам удивлялся, как может одновременно испытывать столь разные эмоции.

А может быть, он вообще был полным дураком, когда думал, что между ними есть что-то хорошее, что для Линды их отношения не просто игра, а нечто большее. Йохан сидел у телефона, чувствуя себя идиотом, и от этого злоба в нем разгоралась еще пуще. Он тоже заставит Линду почувствовать себя униженной, чтобы она поняла, что нельзя вертеть им, как только ей взбредет в голову. Он расскажет о том, что видел.

Патрик никогда не мог вообразить, что будет смотреть на процедуру эксгумации как на захватывающее зрелище. Но после убийственно выматывающего вечера, проведенного в обществе Йоргена, извлечение покойника казалось увлекательнейшим занятием.

Мелльберг, Мартин и Патрик молча стояли на кладбище Фьельбаки и наблюдали за мрачной сценой, которая разыгрывалась перед ними. Было семь часов утра, еще не жарко, скорее приятно, хотя солнце уже и поднялось довольно высоко. На кладбище, которое располагалось вдали от дороги, стояла тишина. Слышалось только пение птиц и звук лопат, взрезающих землю.

Для всех троих эта процедура была в новинку. Вскрытие могилы мало кому из полицейских доводилось видеть. И никто из них не имел ни малейшего понятия, как все должно происходить по правилам: подгоняют ли к могиле небольшой экскаватор, который копает канаву вниз, к гробу, или эту страшноватую работу вручную выполняет команда профессиональных могильщиков. Правильным оказалось второе предположение. Те же люди, которые копали могилы, впервые в своей жизни занимались тем, что доставали погребенного обратно из земли. Они дружно втыкали лопаты в землю, не говоря ни слова. А вообще-то о чем в таком случае говорить: обсуждать вчерашний матч или договариваться, кто к кому придет на шашлычки в выходные? Нет, обстановка не очень располагала, и они будут продолжать делать свою работу молча до тех пор, пока не покажется гроб.

— Ты уверен, что знаешь, что делаешь, Хедстрём?

Мелльберг выглядел обеспокоенным. Самому Патрику было ничуть не легче. Вчера он использовал все свое красноречие, молил, упрашивал и грозил — все для того, чтобы уговорить начальство — наверное, впервые с начала времен — выдать им так небывало быстро разрешение на вскрытие могилы Йоханнеса Хульта. И все это только на основании подозрений.

Патрик не был религиозным человеком, но его коробило при мысли о том, что они вторгаются в обитель мертвых. В кладбищенской тишине чувствовалось что-то сакральное, и он надеялся, что они нарушили покой усопших ради благого дела и что это не окажется напрасным.

— Стиг Тулин звонил мне вчера из офиса управления коммуны. И должен тебе сказать, разговор у нас состоялся тяжелый. По всей видимости, кто-то из тех, кому ты звонил и уговаривал вчера, быстренько с ним связался и настучал, что ты что-то такое намекал насчет сговора между Эфроимом Хультом и двумя самыми уважаемыми гражданами Фьельбаки. И что ты-де говорил о взятках и бог знает о чем еще. Он чертовски обеспокоен. Эфроим-то, конечно, умер, но жив доктор Хаммарстрём, гробовщик тоже помирать не собирается, и если окажется, что все это совершенно необоснованные обвинения, то нам…

Мелльберг развел руками. Он мог и не продолжать. Патрик сам прекрасно понимал, какие могут быть последствия. Ну, во-первых, он сам до конца жизни будет ругать себя последними словами, а во-вторых, станет вечным посмешищем в участке.

Казалось, Мелльберг читает его мысли.

— Хорошо бы ты, Хедстрём, оказался прав, а то мы по уши увязнем в дерьме.

Он показал толстым коротким пальцем на могилу Йоханнеса, беспокойно топчась на месте. Груда земли достигла примерно метровой высоты, и лица могильщиков заблестели от пота. Должно быть, осталось совсем немного.

Хорошее настроение Мелльберга этим утром изрядно подпортилось и, похоже, совсем не из-за того, что ему пришлось непривычно рано встать, и не потому, что процедура ожидалась не слишком приятная. За этим скрывалось что-то другое. Раньше для Мелльберга было нормой постоянное недружелюбие и грубое обращение, но в течение двух последних недель все это куда-то бесследно исчезло. И хотя сейчас золотые черты характера Мелльберга и не начали опять проявляться в полную силу, но уже хорошо просматривались. И пока они стояли возле могилы и ждали, он бурчал, жаловался и чертыхался. И почему-то нынешний Мелльберг казался привычнее и роднее, более предсказуемым.

Мелльберг оставил их у могилы и пошел, недовольно бухтя, встречать группу из Уддеваллы, которая приехала им на помощь. Мартин прошептал краешком рта:

— Что бы с ним такое ни происходило, похоже, все уже закончилось.

— А у тебя есть мысли насчет того, что это могло быть?

— Я так думаю, что-то вроде временного умопомешательства, — ответил Мартин.

— Анника вчера рассказала очень интересный слушок.

— Да ну, а что такое? Выкладывай, — сказал Мартин.

— Он приехал рано позавчера…

— Ну и что, подумаешь, историческое событие.

— Не в этом дело, ты, конечно, прав. Но Анника услышала, что он звонил в Арланду,[17] а потом сорвался и куда-то понесся.

— Арланда? Он что, кого-нибудь там встречать собирался? Раз он здесь, значит, вряд ли поехал сам, он бы не успел обернуться.

Мартин казался настолько же озадаченным, насколько Патрик себя чувствовал. И любопытным.

— Я знаю ничуть не больше твоего, чем он там занимается, но интрига закручивается.

Один из гробовщиков кивнул им. Они осторожно подошли к высокой груде земли и заглянули вниз, в зияющую перед ними яму. В глубине виднелся коричневый гроб.

— Вот, получайте вашего парня. Нам его поднять наверх?

Патрик кивнул.

— Только, пожалуйста, осторожно. Я пойду скажу криминалистам, чтобы они подошли, как только вы достанете гроб.

Патрик пошел к троим криминалистам из Уддеваллы, которые стояли с серьезными лицами и разговаривали с Мелльбергом. Катафалк из похоронного бюро уже ждал на подъездной дорожке с открытой задней дверцей, готовый транспортировать гроб с телом или без него.

— Они уже заканчивают. Мы откроем гроб здесь или вы это сделаете в Уддевалле?

Шеф технической группы Турбьорн Рууд не сразу ответил Патрику. Он дал указание единственной девушке в группе, она подошла к раскрытой могиле и начала делать снимки. Только потом он повернулся и сказал Патрику:

— Мы откроем крышку здесь. Если ты прав и гроб пуст, то тогда всем все совершенно ясно, но если, что, по моему мнению, все-таки более вероятно, в этом гробу находится тело, тогда мы возьмем его с собой в Уддеваллу для идентификации. Как я понимаю, именно это вам и понадобится в таком случае?

Турбьорн выразительно пошевелил своими здоровенными моржовыми усами и вопросительно посмотрел на Патрика. Патрик кивнул.

— Да, если в гробу кто-нибудь лежит, то я бы хотел быть уверенным на все сто процентов, что это именно Йоханнес Хульт.

— Ну, это мы организуем в лучшем виде. Я уже запросил вчера его стоматологическую карту, так что результатов долго ждать не придется. Я понимаю, что это срочно…

Рууд опустил глаза и посмотрел себе под ноги: у него самого была семнадцатилетняя дочь, и он прекрасно понимал, насколько важно действовать как можно быстрее. Дело действительно не терпело отлагательств. Достаточно на долю секунды представить себе тот ужас, который чувствовали родители Ени Мёллер.

Они молча смотрели, как гроб медленно поднимается над краями могилы. Потом показалась вся крышка, и у Патрика зачесались руки от нетерпения. Скоро они узнают. Краем глаза он заметил какое-то движение вдалеке, на краю кладбища. Он обернулся и посмотрел туда. Вот дерьмо. Через калитку возле пожарной станции Фьельбаки пробиралась запыхавшаяся Сольвейг. Вперед, на всех парах. Бежать она просто не могла, поэтому плыла, содрогаясь, как корабль в бурю, не отрывая взгляда от могилы и полностью вынутого из нее гроба.

— Чем же это вы тут занимаетесь, дерьмоеды проклятые?

Криминалисты из Уддеваллы, которым раньше не доводилось встречаться с Сольвейг Хульт и сталкиваться с ее манерой изящно выражаться, вздрогнули. Патрик тут же, задним числом, подумал, что следовало заранее позаботиться о том, чтобы никого не подпускали к могиле. Хотя он посчитал, что из-за раннего времени вскрытия могилы здесь просто никого не будет. Но Сольвейг, безусловно, — это не просто кто-то. Он пошел встречать ее.

— Сольвейг, ты не должна быть здесь.

Патрик легко взял ее за руку. Она высвободилась и запыхтела вперед.

— Вы что, никогда не успокоитесь? Теперь вы не даете Йоханнесу спокойно в могиле лежать. Вам так приспичило нашу жизнь изгадить любой ценой?

Прежде чем кто-либо успел прореагировать, Сольвейг добралась до гроба и кинулась на него. Она взревела, как итальянская матрона на каких-нибудь особых похоронах, и с воплями принялась колотить по крышке. Все стояли как окаменевшие, никто не знал, что делать. Потом Патрик заметил две фигуры, выбегающие из той же калитки, что и Сольвейг. Йохан и Роберт с ненавистью посмотрели на них всех и потом подбежали к матери.

— Не надо так, мама. Давай поедем домой.

Все по-прежнему стояли как завороженные. На кладбище слышались только крики Сольвейг и голоса сыновей, упрашивающих ее. Йохан повернулся к ним:

— Она не спала всю ночь. С тех самых пор, когда вы позвонили и сказали, что собираетесь делать. Мы попробовали ее удержать, но она как-то выбралась. Вы, дьяволы, — это хоть когда-нибудь кончится?

Казалось, он, как эхо, повторил слова своей матери. На секунду все почувствовали общий стыд по поводу того, что вынуждены заниматься таким грязным делом, — но именно вынуждены, это было самое подходящее слово. Они должны закончить то, что начали.

Турбьорн Рууд кивнул Патрику, они подошли и помогли Йохану и Роберту снять Сольвейг с крышки гроба. Казалось, что ее оставили последние силы, и она повисла на Роберте.

— Делайте, что собрались, но потом оставьте нас в покое, — сказал Йохан, не глядя им в глаза.

Сыновья, с обеих сторон поддерживая Сольвейг, повели ее прочь к калитке в кладбищенской ограде. Никто не сдвинулся с места, пока они не пропали из виду. Комментировать происшествие тоже никто не стал. Гроб стоял возле могилы, скрывая внутри свои секреты.

— А вы не почувствовали, есть там что-нибудь внутри или нет? — спросил Патрик могильщиков, которые поднимали гроб.

— Так сразу и не скажешь, гроб сам по себе тяжелый. Я слыхал, бывает так, что внутрь земля может набиться через какую-нибудь щель. Тут не угадаешь. Единственное, как можно узнать, так это открыть гроб.

Настал тот момент, когда дальше медлить было нельзя. Фотограф сделала все необходимые снимки. Рууд и коллеги надели перчатки и приступили к делу. Крышка гроба медленно открылась. Все затаили дыхание.

Ровно в восемь часов Анника позвонила. Она рассчитывала, что за вторую половину вчерашнего дня вполне можно было успеть посмотреть в архиве и найти там нужные данные. Она оказалась совершенно права.

— Здорово ты все рассчитала, на редкость вовремя: мы как раз нашли папку со списком клиентов — покупателей «FZ-триста два». К сожалению, у меня для тебя не особо хорошие новости, хотя трудно сказать, может быть, и наоборот. Дело в том, что тогда у нас был только один клиент во всем вашем районе — Рольф Перссон. Вообще-то он по-прежнему наш клиент, но, само собой разумеется, он уже покупает другие удобрения. Я тебе могу продиктовать его адрес.

Анника записала всю переданную ей информацию на стикере. В какой-то степени она почувствовала разочарование, не получив несколько имен. Но может быть, директор по продажам и прав — это хорошая новость, меньше возни. Собственно, им и требовалось одно-единственное имя.

— Ёста!

Продолжая сидеть на своем конторском стуле, Анника подъехала на нем к двери, высунула голову в коридор и позвала. Никакого ответа. Она позвала Ёсту еще раз, громче, и наконец голова Ёсты так же, как и ее собственная, показалась в коридоре.

— У меня для тебя дело. Мы получили имя одного фермера из наших, который пользовался удобрением, найденным на девушках.

— А разве мы не должны спросить сначала Патрика?

Ёста явно не был настроен работать и сопротивлялся. Последнюю четверть часа он занимался тем, что усиленно зевал и протирал заспанные глаза, сидя за письменным столом.

— Патрик, Мелльберг и Мартин поехали на кладбище, так что мы не должны им сейчас мешать. А ты знаешь, почему надо спешить. На этот раз надо сделать исключение из правил, Ёста.

Даже при обычных обстоятельствах Аннике довольно трудно было противиться, она могла быть очень убедительной. А сейчас Ёста со вздохом признал, что она — в силу обстоятельств — имела полное право ему приказывать. Он вздохнул.

— И ни в коем случае не вздумай ехать один. Не забывай, что на этот раз мы имеем дело не с каким-нибудь паршивым самогонщиком. Возьми с собой Эрнста.

И потом она проворчала тихо себе под нос — так, чтобы Ёста не слышал:

— Хоть какая-то польза будет от этого засранца.

Потом опять сказала громко:

— И походите там, осмотритесь. Если увидите хоть что-нибудь подозрительное, притворитесь, что ничего не заметили, сразу же возвращайтесь сюда и доложите Патрику. И он уже решит, что делать.

— Подумать только, а я и не знал, что тебя повысили из секретарей в шефы полиции, Анника. Это что, во время отпуска случилось? — пробурчал Ёста недовольно. Но не осмелился сказать это достаточно громко — так, чтобы слышала Анника. Это было бы не просто непредусмотрительно, а глупо.

Анника сидела у себя в приемной за стеклянной перегородкой и улыбалась, поглядывая поверх очков, которые, как обычно, балансировали у нее на кончике носа. Она точно знала, какие мыслишки крутились в голове у Мухолова, но не особенно переживала по этому поводу. Она уже давным-давно перестала обращать внимание на его ворчание. От него сейчас требовалось только одно — чтобы он выполнил свою работу и ничего не напорол. Хотя в сочетании с Эрнстом они могли стать опасной комбинацией. Но в этом случае она могла процитировать волчицу Кайсу: «когда жрать хочется, то и лягушка мясо».

Эрнст не собирался вылезать из кровати, а тем более чем-то заниматься. Голова у него гудела после вчерашнего; он знал, что шефа нет в участке, и поэтому размышлял, лежа под одеялом, насколько необходимо его присутствие на работе. Раздавшийся внезапно резкий и продолжительный звонок в дверь определенно грозил разрушить все его планы.

— Ну, что там еще за дерьмо?

Перед дверью стоял Ёста, все еще держа палец возле кнопки звонка.

— Нам надо поработать.

— А часок это подождать не может? — сказал Эрнст недовольно.

— Нет, нам надо ехать прямо сейчас и поговорить с фермером, покупавшим удобрение, которое криминалисты нашли на телах.

— И что, опять этот паршивый Хедстрём командует? Разве не он сам сказал, что отстраняет меня от этого его гребаного расследования?

Ёста колебался, что будет лучше: соврать или сказать, как оно есть, — и остановился на втором варианте.

— Нет, Хедстрём во Фьельбаке с Молином и Мелльбергом. Это Анника нас запрягла.

— Анника? — выпучил глаза Эрнст. — И с каких это, интересно, пор нами с тобой командует какая-то чертова секретарша? Ну, ты как хочешь, а я лучше пойду еще немного посплю.

И он с усмешечкой начал закрывать дверь прямо перед носом Ёсты. Ёста просунул ногу между дверью и косяком и остановил его.

— Слушай меня, я считаю, что нам надо туда сгонять и поинтересоваться, что и как. — Ёста сделал паузу, а потом привел единственный аргумент, который, как он знал, Эрнст выслушает: — Ты только представь, какая будет физиономия у Хедстрёма, если мы раскроем дело. Кто его знает, может, этот хрен навозный и держит где-нибудь у себя в хозяйстве девушку. И что, разве будет погано прийти к Мелльбергу и выложить ему такую новость?

По тому, как засветилось лицо Эрнста Лундгрена, Ёста понял, что он со своими доводами попал в точку. Судя по всему, у Эрнста в ушах уже звучали одобрительные речи шефа.

— Погоди, я только оденусь. Подожди у машины.

Через десять минут они уже ехали в направлении Фьельбаки. Хозяйство Рольфа Перссона примыкало к владениям Хультов, но располагалось чуть южнее. И Ёста подумал, что это, наверное, не простая случайность. Сначала они разок ошиблись и свернули не туда, но потом нашли дом и припарковали машину рядом. Они вышли из машины и с интересом оглядывали безлюдную местность, пока шли к фермерскому дому.

Хозяйство выглядело примерно так же, как и все остальные поблизости. Рядом с домом, выкрашенным в белый цвет, с синими наличниками на окнах, стоял сарай с красными деревянными стенами. В прессе очень много обещали, что участие Швеции в Европейском союзе станет манной небесной для шведских крестьян, но Ёста видел, что действительность оказалась несколько мрачнее. На всем вокруг лежал отпечаток безнадежности и упадка. Похоже, владельцы из кожи вон лезли, пытаясь поддерживать видимость благополучия, но краска и на доме, и на сарае начала облезать и только подчеркивала витавшее вокруг ощущение безысходности. Они поднялись на веранду — прекрасный образчик отличной плотницкой работы. Сразу было видно, что дом построен давно, до нынешних времен, когда быстрота и эффективность стали важнее, чем работа на совесть.

— Проходите, — крикнул им из глубины дома дрожащий голос старой женщины.

Эрнст и Ёста тщательно вытерли ноги о коврик перед дверью и прошли внутрь. Эрнсту пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться головой о притолоку, но Ёста, который никогда не относился к разряду высоких статных парней, вошел без проблем, ничуть не опасаясь, что зацепится маковкой.

— Добрый день, мы из полиции, нам нужен Рольф Перссон. Он дома?

Старушка, которая готовила завтрак, вытерла руки о кухонное полотенце.

— Подождите минуточку, я его приведу. Понимаете, он прилег ненадолго. Обычная вещь, когда становишься старым.

Она засмеялась и скрылась в глубине дома. Ёста и Эрнст нерешительно огляделись вокруг и сели за кухонный стол. Кухня напомнила Ёсте о доме его родителей, хотя чета Перссонов была, по-видимому, всего лишь лет на десять старше, чем он сам. Сначала старушка показалась ему более пожилой, чем на самом деле. Но, посмотрев повнимательнее, он увидел, что глаза у нее яркие и живые. Ее просто доконала тяжелая работа, и она выглядела старше своих лет. Перссоны по-прежнему готовили еду на старой дровяной плите. На полу лежал линолеум, а под ним наверняка скрывался дивной красоты деревянный пол. У более молодого поколения принято снимать линолеум, чтобы открывалось дерево. Но его поколению, как и супругам Перссон, это напоминало о бедном детстве. И когда ты избавлялся от линолеума, это становилось ясным признаком того, что ты освободился и уже не живешь такой же бедной жизнью, как твои родители.

Изношенные деревянные панели также пробуждали сентиментальные воспоминания. Он не смог удержаться и провел пальцем по щели в стыке. И испытал такое же чувство, как и в детстве в кухне родителей.

Сидя у стола, они слышали только тихое тиканье кухонных часов. Но через какое-то время до них донеслось бормотание из комнаты рядом. Слов разобрать они не могли, только поняли, что один голос — мужской и чем-то недовольный, а второй — женский и о чем-то просит. Через несколько минут старушка вернулась вместе со своим мужем. Он тоже выглядел значительно старше своих семидесяти лет, и то, что он только что проснулся, тоже его не красило. Волосы торчали дыбом, и усталые морщины оставили свой глубокий след на его щеках. Старушка опять вернулась к плите. Она не поднимала глаз и, казалось, целиком сосредоточилась на кастрюле с кашей, которую тщательно размешивала.

— Ну и с какой это радости полиция приехала сюда ко мне?

Голос его прозвучал очень жестко и властно, и Ёста приметил, как старушка вздрогнула. Она громыхнула кастрюлей, и Рольф цыкнул на нее:

— А ну-ка, заканчивай там. Потом будешь завтрак готовить. А сейчас оставь нас в покое и давай отсюда.

Она низко опустила голову, сняла кастрюлю с плиты и без возражений вышла из кухни. Ёсте захотелось пойти за ней, сказать ей что-нибудь хорошее, дружелюбное, но он оставил все как есть. Рольф достал себе выпивку и сел. Он не стал спрашивать ни Ёсту, ни Эрнста, не налить ли им тоже, хотя в любом случае они бы отказались. Рольф набулькал себе дозу, выдул одним глотком и вытер рот ладонью, после чего отвлекся от своего серьезного занятия, вопросительно посмотрел на них и спросил:

— Ну, так что вам надо-то?

Эрнст как завороженный с вожделением смотрел на пустой стакан и временно выбыл из строя, поэтому говорить пришлось Ёсте:

— Ты использовал такое удобрение, которое называется… — и он сверился с записью в своем блокноте, — «FZ-триста два»?

Труженик полей Перссон от души заржал:

— И вы меня разбудили, чтобы спрашивать, какое дерьмо я подсыпал? Во дела-то, видит бог, полиции сейчас точно делать нечего.

Ёста и бровью не повел, оставив эту премудрую реплику без внимания. Вместо этого он сухо сказал:

— Значит, у нас есть причины задать тебе этот вопрос, и нам бы хотелось получить ответ.

Его неприязнь к Рольфу Перссону нарастала с каждой минутой.

— Да, да. И совсем не стоит из-за такой ерунды горячиться, мне скрывать нечего.

И, посмеиваясь про себя, он набулькал еще дозу. Эрнст начал облизываться, прямо-таки гипнотизируя стакан. Судя по запашку, это был уже не первый заход Рольфа Перссона, он уже успел причаститься с утра пораньше. Чтобы подоить коров, он проснулся по крайней мере часа два назад, и можно легко предположить, что сейчас для него уже наступило обеденное время. «Но в любом случае еще слишком рано, чтобы так активно поддавать», — подумал Ёста. Эрнст, судя по его выражению лица, был с ним совершенно не согласен.

— Я использовал эту штуковину года до восемьдесят четвертого — восемьдесят пятого, по-моему, так. А потом там начались какие-то поганые исследования окружающей среды, и они додумались до того, что это удобрение «может оказывать негативное воздействие на экологический баланс», — Рольф произнес последние слова особенно противным голосом, как псих из мультика, явно цитируя кого-то, и при этом еще покрутил пальцами в воздухе. — Так что пришлось пользоваться удобрением в десять раз хуже, которое вдобавок и в десять раз дороже. Идиоты чертовы.

— А как долго вы пользовались этим удобрением?

— Хм, ну, может, лет десять. У меня, конечно, есть все записи, но примерно года с тысяча девятьсот семьдесят пятого. А с чего это вы им так интересуетесь? — Он подозрительно прищурился и посмотрел на Эрнста и Ёсту.

— Это имеет отношение к расследованию, которое мы сейчас проводим.

Ёста больше ничего не добавил, но тут же заметил, как помрачнело лицо Рольфа.

— Это, значит, насчет тех девчонок, верно ведь? Ну, девушек на Кунгсклюфтане. И той, которая потом пропала? И вы чего, думаете, что я к этому имею отношение? И поэтому сюда приехали? Чего вы там себе напридумывали? Ну, вы это, вообще…

Он решительно поднялся из-за стола. Рольф Перссон был крупным человеком. Возраст мало сказался на его физической силе, в теле не замечалось обычной старческой дряблости, и под рубашкой на торсе хорошо вырисовывались мышцы. Эрнст успокаивающим жестом приподнял руки и тоже поднялся. Ёста с благодарностью подумал, что в таких ситуациях можно только сказать спасибо Эрнсту за то, что он рядом. Он такие ситуации разрешал в долю секунды.

— Ну-ка, ну-ка, давайте-ка успокоимся. У нас есть следы, и мы внимательно рассматриваем каждый. И ты не один, к кому мы приезжали. И совершенно незачем считать, что тебя в чем-то обвиняют. Но мы бы хотели осмотреться тут, в твоем хозяйстве, только чтобы убедиться и вычеркнуть тебя из списка.

Какое-то время Рольф подозрительно на них посматривал, потом кивнул. Ёста воспользовался моментом и спросил:

— Прошу прощения, а где у вас тут туалет, если не возражаешь?

Мочевой пузырь, особенно если он полон, такая вещь, с которой шутить нельзя, — это всякому ясно. Рольф кивнул и махнул рукой в направлении двери с надписью WC. Ёста пошел к двери и услышал у себя за спиной:

— Вот мы с тобой — порядочные люди, и что я тебе скажу: народ ворует все, что ни попадя, как сороки, такое дерьмо…

Когда Ёста с заметным облегчением вернулся обратно, Эрнст с полным пониманием на лице кивал и слушал. На столе стояло уже два стакана — оба, разумеется, пустые: Эрнст, видимо, получил свое лекарство, и они с Рольфом сидели как старые приятели. Через полчаса, когда они уже ехали в участок, Ёста набрался решимости и спросил у коллеги:

— От тебя выпивкой несет, как хрен знает от кого. И ты Аннике с таким выхлопом будешь про нашу поездку рассказывать?

— Да ладно, Мухолов, какого хрена. Она, между прочим, тоже не школьница. Делов-то, поправился чуток, что тут плохого. И вообще, все знают, что невежливо отказываться, когда тебе от всей души предлагают.

Ёста фыркнул, но удержался от комментариев. Его удручало, что они больше получаса ходили по Перссоновым владениям и не нашли ровным счетом ничего, хотя бы кучку дерьма для смеха. Никаких следов девушки или признаков того, что там недавно копали. В общем, утро можно считать потраченным впустую. Эрнст и Рольф обсуждали что-то, когда Ёста ненадолго выходил в туалет снять камень с души, и продолжали по-приятельски разговаривать все время, пока они втроем осматривали хозяйство Перссона. Ёста считал, что совершенно недопустимо проводить осмотр местности вместе с возможным подозреваемым в убийстве, но Эрнст, как всегда, поступил по-своему.

— А он сказал что-нибудь стоящее?

Эрнст сложил ладони ковшиком, дыхнул и потом понюхал. Сначала он вообще проигнорировал вопрос.

— Слышь, Мухолов, ты бы остановился, мне надо таблеток для горла купить.

Нахмурившись, Ёста, не говоря ни слова, свернул к бензозаправке OKQ8 и ждал в машине, пока Эрнст ходил и покупал что-нибудь вроде «Антиполицая». Эрнст вернулся, опять устроился в машине и только тогда ответил:

— Нет, мы с ним враз скорешились, и что я тебе скажу: такой классный малый, зуб даю, он к этому делу никаким боком не подходит. Нет, всю эту теорию можно вычеркивать сразу. История с удобрением тоже пустышка. Сидят эти гребаные криминалисты в своих лабораториях и исследуют там хрен знает что. Но мы-то работаем не в лаборатории и в облаках не витаем, у нас тут грубая действительность. И мы знаем, чего стоят их теории: ДНК, волос туда, волос сюда, удобрения, отпечатки покрышек — сидят там, понимаешь, в бирюльки играют. Нет уж, спасибочки, я-то знаю, как дела делаются. Надо взять нужного типа, треснуть его в нужное место — так вот реальные дела и раскрываются. Легко и просто, как книжку открыть. Вот так-то, Мухолов.

И Эрнст приподнял свой увесистый кулак, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения и показать Ёсте главный инструмент, при помощи которого, по его мнению, делалась настоящая полицейская работа. Потом он откинулся на подголовник и, казалось, задремал. Ёста молча вел машину в направлении Танумсхеде. Он очень сомневался в том, что Эрнст прав.

Габриэль узнал новость накануне вечером. Сейчас они молча сидели, все трое, за столом и завтракали, погруженные каждый в свои мысли. К их большому удивлению, Линда приехала со своими вещами накануне вечером, не говоря ни слова, поднялась наверх и легла в своей комнате, которая всегда стояла наготове. Лаине помедлила и нарушила молчание:

— Очень хорошо, что ты приехала домой, Линда.

Линда что-то промычала в ответ, тщательно намазывая масло на хлеб.

— Линда, говори, пожалуйста, громче. Это просто невежливо — бормотать так, что тебя никто не слышит.

Лаине предостерегающе посмотрела на Габриэля, но он оставил это без внимания. Он был у себя дома и не собирался потакать какой-то девчонке ради сомнительного удовольствия видеть ее здесь еще какое-то время.

— Я сказала, что приехала домой на день, может быть, на два, а потом опять вернусь в Вестергорден. Мне захотелось переменить обстановку. Меня эти чертовы «аллилуйя» в гроб вгоняют. И любого с души своротит, кто увидит, как они с ребятами управляются — аж мурашки по коже. Что-то здесь ненормальное, когда пацаны и девчонки ходят кругами и трындят про Иисуса, аж блевать тянет…

— Да, я говорил Якобу, что он слишком строг с детьми. Но они хотят только хорошего. Вера очень важна для Якоба и Мариты, и мы должны это уважать. Я, например, знаю, что Якоб очень бы расстроился, услышав твои слова. И вообще, это не тот лексикон, которым стоит пользоваться молодой даме.

Линда раздраженно сверкнула глазами. Больше всего ей хотелось избавиться на какое-то время от Йохана, потому что сюда он никогда не отважится звонить. Но ей уже здорово действовал на нервы этот разговор. Так жить просто нельзя, так что она, наверное, опять подастся обратно к братцу сегодня же вечером.

— Да, я думаю, ты уже слышала дома у Якоба о вскрытии могилы. Папа позвонил туда и сразу же все рассказал вчера, когда полиция связалась с ним. Просто какая-то неслыханная глупость. Все сводится к тому, что Эфроим якобы придумал какой-то план, чтобы все выглядело так, будто Йоханнес мертв. Я такой чуши в жизни не слышала.

На белой коже Лаине проступили красные пятна. Она не переставая крутила жемчужное ожерелье у себя на шее. И Линду подмывало кинуться вперед, сорвать ожерелье и запихать ей в глотку все эти чертовы жемчужины. Габриэль прокашлялся и приготовился подвести черту в дискуссии. Его очень беспокоила вся эта история со вскрытием могилы. Она нарушала геометрическую правильность и чистоту его прекрасно организованного мира, и это ему сильно не нравилось. Он ни секунды не думал, что у полиции могут быть какие-нибудь основания для своих предположений, но проблема, собственно говоря, заключалась не в этом и даже не в том, что могила его брата будет потревожена. Вскрытие могилы нарушало порядок. Гробы опускают вниз и зарывают в землю, а не достают оттуда. Могилы, которые один раз вырыты, должны оставаться зарытыми, и когда-то закрытые гробы так и должны оставаться закрытыми. Так должно быть. Дебет и кредит. Порядок и организованность.

— Да, я считаю довольно примечательным тот факт, что полиции позволили в этом деле настоять на своем. Я не знаю, кому они выкручивали руки, выбивая разрешение на такое дело, но собираюсь докопаться до самого конца. Можете мне поверить. Мы с вами живем не в полицейском государстве.

Линда опять что-то пробурчала себе под нос в тарелку.

— Извини, милая, что ты сказала? — спросила Линду Лаине.

— Я сказала, что вам даже в голову не пришло по крайней мере хоть раз подумать, каково сейчас Сольвейг, Роберту и Йохану. Неужели вы не понимаете, что они чувствовали, когда Йоханнеса выкопали из могилы таким вот макаром? Ну конечно нет. Единственное, о чем вы можете сидеть и болтать, так только о том, какой это стыд и срам для вас. Попробуйте для разнообразия хоть разок подумать о ком-нибудь другом.

Она бросила салфетку на тарелку и вышла из-за стола. Лаине опять начала свои манипуляции с жемчужным ожерельем, нервно размышляя: идти ей за дочерью или нет. Грозный взгляд Габриэля заставил ее остаться на месте.

— Да, мы знаем, откуда она набралась этих завиральных идей.

Его голос прозвучал обвиняюще, Лаине сидела молча.

— Нельзя сказать, что нас совершенно не заботит, как это повлияло на Сольвейг и ее сыновей. Совершенно ясно, что мы им сопереживаем, но они уже много раз демонстрировали, что им не нужно наше сочувствие. Как говорится, как постелешь, так и поспишь…

Лаине иногда ненавидела своего мужа. Он сидел за столом, такой довольный собой, и вкушал яичко с большим аппетитом. Она представляла себе, как подходит к Габриэлю, берет его тарелку и опрокидывает ему на темечко. Вместо этого она начала убирать со стола.

~ ~ ~

Лето 1979 года

Теперь они делили боль. Они прижимались друг к другу, как сиамские близнецы. Их объединяла симбиотическая связь, которая содержала в себе равные доли любви и ненависти. С одной стороны, становилось легче от того, что ты не одна в темноте, но, с другой стороны, росла и враждебность из-за желания уйти от неизбежного, чтобы другой, а не тебе пришлось переносить боль в следующий раз.

Они мало говорили. В слепоте подземелья голоса звучали как-то очень мрачно. Когда слышались приближающиеся шаги, они отрывались друг от друга и разрывали контакт кожи с кожей, их единственную защиту от холода и тьмы. Теперь они всеми силами стремились избежать боли. И они отталкивали друг друга и сражались, чтобы не быть первой, кто попадет в эти злые руки.

На этот раз выиграла она и слышала, как начались крики. В каком-то отношении это было почти так же болезненно, как и терпеть муки самой. Звук ломающейся кости отпечатался у нее в памяти, и она физически ощущала каждый ее крик в своем изувеченном теле. Она также знала, что произойдет после криков. Безжалостные руки, которые терзали и мучили, ломали и ранили, станут теплыми и нежными, особенно там, где боль сильнее всего. Теперь она знала эти руки так же хорошо, как свои собственные. Она изучила их — такие большие и сильные, но одновременно мягкие и гладкие. Пальцы — длинные, чувствительные, как у пианиста. И хотя на самом деле она их никогда не видела, но представляла себе очень отчетливо.

Сейчас крики становились все громче и громче, и ей очень хотелось поднять руки и зажать ими уши, но руки ее больше не слушались, они безжизненно свисали. Когда крики утихли и крышка люка наверху у нее над головой открылась, а потом закрылась опять, она поползла по сырому холодному песку туда, откуда слышала крики. Теперь наступило время утешения.

~ ~ ~

Когда крышка гроба открылась, стало абсолютно тихо. Патрик поймал себя на том, что, обернувшись, встревоженно смотрит на церковь.

Он не очень хорошо понимал, чего он, собственно говоря, ожидал: молнии, которая сверкнет с колокольни и испепелит их на месте за кощунство, или еще чего-нибудь, — но ничего подобного не произошло.

Когда Патрик увидел скелет в гробу, сердце у него упало. Он совершил ошибку.

— Ну ты даешь, Хедстрём! Такую бучу поднял — и что?

Мелльберг неодобрительно покачал головой и одной фразой обрисовал ситуацию. Патрик чувствовал себя как петух, которого уже пристроили на полено и вот-вот оттяпают голову. Но его шеф был абсолютно прав: он действительно устроил бучу и поднял всех на ноги.

— Ну, тогда мы его забираем и посмотрим, тот это парень или нет. Но мне кажется, здесь вряд ли нас ожидают сюрпризы, если только у тебя нет теорий насчет подмены тела или еще чего-нибудь такого.

Патрик в ответ только помотал головой. Он явно получил то, что заслужил. Криминалисты сделали свою работу, и в скором времени скелет уже везли в Уддеваллу. Патрик и Мартин сели в машину, собираясь ехать обратно в участок.

— Ты мог оказаться прав. Ничего невозможного в этом не было.

Мартин говорил успокаивающе, но Патрик только опять помотал головой.

— Нет, прав был ты. Столь грандиозный заговор слишком сложен в осуществлении, чтобы оказаться правдой. Что поделаешь, мне придется теперь привыкать жить с этим.

— Да уж, можешь в этом не сомневаться, — сказал Мартин сочувственно. — Но ты вот о чем подумай: мог бы ты жить в согласии с собой, если бы этого не сделал и если бы потом вдруг узнал, что был прав, но это стоило жизни Ени Мёллер. Во всяком случае ты попробовал, и мы должны продолжать работать и рассматривать все идеи, которые приходят в голову, — сумасшедшие они или не сумасшедшие. Для нас в этом единственный шанс найти ее вовремя.

— Если уже не слишком поздно, — сказал Патрик мрачно.

— Ты знаешь не хуже меня, что мы не должны так думать. До тех пор, пока мы не нашли ее мертвого тела, она жива, и никакой альтернативы быть не может.

— Ты прав, конечно. Но сейчас я совершенно не представляю, за какую ниточку хвататься, где нам искать. Мы все время возвращаемся к этой чертовой семейке Хульт, но ни разу не нашли чего-нибудь конкретного, за что можно ухватиться.

— У нас есть связь между убийствами Сив, Моны и Тани.

— И ничего, что говорит о какой-нибудь связи между ними и исчезновением Ени.

— Это верно, — признался Мартин. — Но на самом деле это не играет особой роли, не правда ли? Главное, что мы делаем все, что можем, чтобы найти убийцу Тани и того, кто похитил Ени. Один и тот же это человек или два разных — так или иначе выяснится, но мы делаем все, что можем.

Мартин подчеркнул каждое слово в своей последней фразе и надеялся, что его услышат. Он понимал, почему Патрик казнил себя после неоправдавшегося вскрытия могилы, но сейчас они не могли позволить, чтобы ими руководил розыскник, не верящий в себя. Патрик должен верить в то, что они делали.

Когда они вернулись обратно в участок, Анника остановила их в приемной. Она держала в руке телефонную трубку и прикрыла микрофон, чтобы человек на другом конце провода не услышал, что она говорит Патрику и Мартину.

— Патрик, это Йохан Хульт. Он категорически настаивает на том, чтобы поговорить с тобой. Перевести разговор в твой кабинет?

Патрик кивнул и быстро пошел к себе. Секундой позже зазвонил телефон.

— Патрик Хедстрём.

Он жадно слушал, задал пару вопросов и потом с новой энергией помчался к Мартину.

— Давай подымайся, Молин, нам надо сгонять во Фьельбаку.

— Но мы же только что оттуда, куда на этот раз?

— Предстоит небольшой разговорчик с Линдой Хульт. Мне кажется, у нас наклевывается кое-что интересное на этот раз, кое-что очень интересное.

Эрика надеялась, что по примеру доблестного семейства Флуд ее гости возжелают провести целый день на море, и тогда хоть на какое-то время она будет избавлена от их присутствия. Пустые надежды, в этом пункте она ошиблась полностью.

— Мы с Маде не очень увлекаемся морем. Мы лучше составим тебе днем компанию здесь, в саду, вид отсюда просто замечательный.

Йорген казался довольным до безобразия: он предвкушал, как проведет день, загорая. Эрика с трудом удержалась от смеха: Йорген выглядел дурак дураком. И без того бледный, как подземный житель, он сделал все возможное, чтобы таким и остаться, — вымазался кремом с головы до ног, отчего стал еще белее, а нос дополнительно покрыл какой-то смазкой, которая отсвечивала неживым неоновым светом. Довершала всю эту икебану здоровенная шляпа с полями. Он с полчаса погромыхал шезлонгами, которые им принесла Эрика, и наконец с довольным вздохом угомонился рядом со своей супругой.

— Ох, это просто рай. Верно, Маде?

Она молча сидела, опустив глаза, и Эрика с благодарностью подумала, что, может быть, ее на какое-то время оставят в покое. Но тут приоткрыл один глаз Йорген:

— А мы не очень тебя обеспокоим, если попросим что-нибудь попить? Большой стакан сока будет весьма кстати, и Маде наверняка тоже захочет.

Его жена молча кивнула, по-прежнему не глядя на Эрику. Она полностью погрузилась в книгу о налоговом праве, как только вышла наружу, и, казалось, панически боялась получить хоть что-то похожее на загар. Догадаться об этом было нетрудно: Маделене натянула на себя брюки до щиколоток и рубашку с длинными рукавами, водрузила на голову такую же шляпу с полями и намазала нос неоновым кремом. Вдвоем они выглядели как два пришельца с неведомой планеты, которые высадились на лужайке у дома Эрики и Патрика.

Эрика пошла в дом и занялась соком. Все, что угодно, только бы не общаться с этой парочкой. Это что-то из ряда вон, с людьми более скучными ей еще просто не доводилось встречаться. Если бы накануне вечером ей пришлось выбирать: беседовать с этой парочкой или ждать, стоя на горохе, когда рак на горе свистнет, — она бы выбрала последнее. Эрика в этом ничуточки не сомневалась. При первой же возможности она собиралась высказать маме Патрика пару теплых слов насчет того, чтобы она поосторожнее раздавала их телефонный номер.

Патрик мог, по крайней мере, уехать на работу и там отдохнуть от этой парочки. Хотя, глядя на него, Эрика понимала, насколько Патрик измотан. Она никогда раньше не видела его таким обеспокоенным, так отчаянно стремящимся добиться скорейших результатов. Но и никогда прежде так много не было поставлено на карту.

Эрике очень хотелось ему помочь. Когда расследовали убийство ее подруги Александры, вышло так, что она смогла несколько раз оказать существенную помощь полиции. Но с тем делом она была связана лично и знала многих, сейчас же совершенно другая ситуация, и, кроме того, ее сковывала неуклюжесть. Ее большой живот и жара, казалось, сговорились, и в первый раз в своей жизни она вынуждена бездельничать против своей воли. У нее словно что-то случилось с головой, и мозги в ожидании работали на холостом ходу. Все ее мысли сосредоточились на ребенке у нее внутри, и все это только усиливалось по мере приближения радостного события. Она с большим трудом могла заставить себя думать хоть какое-то время о чем-нибудь другом, и ее очень удивляло, как некоторые будущие мамы умудряются работать почти до самых родов. Может быть, она не такая, как все? Но в продолжение всей беременности ее все больше ограничивал или возвышал — в зависимости от того, как на это смотреть, — созревающий, пульсирующий, быстро растущий в ней организм. Каждая клеточка наполнилась одним желанием — родить ребенка. Может быть, поэтому другие люди ее очень раздражали, они просто-напросто нарушали ее концентрацию. Она не могла дождаться того момента, когда останется дома одна. Для Эрики это теперь представлялось настоящим Эдемом.

Тяжело вздыхая, она помешала сок, добавила в кувшин кубики льда, поставила на поднос два стакана и понесла все это двум марсианам, угнездившимся на ее лужайке.

Они ненадолго заехали в Вестергорден. Ненадолго, потому что Линды там не застали. Марита несколько удивилась, когда перед ней возникли двое полицейских, но не стала расспрашивать, а вместо этого направила их в усадьбу. Уже во второй раз за короткое время Патрик ехал по длинной аллее, и так же, как и в первый раз, он подумал о том, как здесь красиво. Он заметил, что Мартин, сидевший рядом с ним в машине, просто открыл рот.

— Вот живут люди!

— Ну, не все, а только некоторые, — сказал Патрик.

— И что, они всего вдвоем в таких хоромах ютятся?

— Вообще-то втроем, если считать Линду.

— Да, гляжу я на эту избушку и понимаю теперь, почему у нас в Швеции жилищный кризис.

На этот раз, когда они позвонили в дверь, им открыла Лаине.

— Чем я могу вам помочь?

И Патрик подумал, действительно ли ему послышалось беспокойство в ее голосе.

— Мы разыскиваем Линду. Мы были в Вестергордене, но твоя невестка сказала, что Линда здесь.

И Мартин неопределенно кивнул куда-то в направлении Вестергордена.

— А что вы от нее хотите? — спросил Габриэль, появившийся за спиной Лаине, которая по-прежнему придерживала дверь и не приглашала их пройти.

— У нас к ней есть несколько вопросов.

— Никто не будет задавать никаких вопросов моей дочери до тех пор, пока я не узнаю, о чем идет речь.

Габриэль приосанился, выпятил грудь колесом и изготовился защищать свое движимое и недвижимое имущество. Едва Патрик начал свои объяснения, из-за угла дома показалась Линда. Она была в костюме для верховой езды и явно либо собиралась в конюшню, либо шла оттуда.

— Вы ищете меня?

Патрик кивнул с облегчением: ему совершенно не улыбалась перспектива вступать в прямую конфронтацию с ее отцом.

— Да, у нас к тебе есть несколько вопросов. Мы поговорим здесь, снаружи, или внутри?

Вмешался Габриэль:

— О чем они тебя собираются спрашивать, Линда? Может быть, ты ввязалась в какую-нибудь историю, о которой мы должны знать? Мы считаем, что нельзя позволить полицейским расспрашивать тебя одну, мы обязательно должны присутствовать, чтоб ты знала.

Линда, которая моментально стала похожа на маленькую испуганную девочку, едва заметно кивнула.

— Мы будем разговаривать внутри.

Линда послушно пошла следом за Мартином и Патриком в гостиную. По-видимому, она не задумывалась, что будет с обивкой на мебели, и села на диван в своей пропахшей лошадиным потом одежде. Это был явно сознательный вызов. Лаине, не удержавшись, сморщила нос и обеспокоенно посмотрела на белую обивку дивана. Линда злобно зыркнула в ответ.

— Ничего, если мы зададим тебе несколько вопросов при твоих родителях? Если бы мы вели официальный допрос по всем правилам, тогда, конечно, они бы имели право присутствовать, потому что ты еще несовершеннолетняя. Но сейчас мы хотим всего-навсего спросить тебя кое о чем…

Судя по виду Габриэля, он готов был начать дискуссию и вступить в словесную битву, но Линда безразлично пожала плечами, и Патрик подумал о том, как странно сочетаются здесь умиротворенное спокойствие и нервозность. Эта мысль быстро пропала.

— Мы недавно разговаривали с Йоханом Хультом, твоим кузеном. Ты, наверное, догадываешься, о чем шла речь?

Линда опять лишь пожала плечами с нарочитой незаинтересованностью и начала изучать свои ногти.

— Как я понимаю, вы какое-то время встречались?

Патрик осторожно продвигался вперед в расспросах, шаг за шагом. Йохан рассказал ему кое-что о своих отношениях с Линдой, и Патрик знал, что Габриэль и Лаине вряд ли встретят эту новость с восторгом.

— Ну, было дело, виделись мы.

— Во что это ты вляпалась, в какое дерьмо?

И Лаине, и Линда вздрогнули от неожиданности: так же, как и сын, Габриэль никогда не использовал сильные выражения. Они не могли вспомнить, чтобы когда-либо раньше слышали от него что-нибудь подобное.

— А что такого? Я буду встречаться, с кем хочу, не тебе это решать.

Патрик решил разрядить ситуацию, пока она не вышла из-под контроля, и прервал этот замечательный диалог:

— Нас не интересует, когда вы встречались или насколько часто. Мы предполагаем, что эти вопросы ты в состоянии как-нибудь решить сама. Но есть кое-что, что нам крайне интересно. Йохан сказал, что вы встречались вечером приблизительно две недели назад на сеновале в Вестергордене.

Габриэль раздулся и от негодования стал красный как помидор, но промолчал и с нетерпением ждал ответа Линды.

— Да, могло быть. Мы встречались там несколько раз, но я не могу точно сказать когда.

Линда по-прежнему с крайней сосредоточенностью разглядывала свои ногти и не смотрела ни на кого из окружающих. Когда Патрик закончил, Мартин принял эстафету:

— Как сказал Йохан, в тот вечер вы видели кое-что особенное. Ты по-прежнему не понимаешь, о чем мы спрашиваем?

— Ну, вы вроде и так все знаете, так что, может, лучше сами все расскажете?

— Линда! Твоя наглость тебе не поможет, не делай все хуже, чем оно есть. Будь добра, ответь на вопросы полиции. Если ты знаешь, о чем они спрашивают, тогда расскажи им. Но если этот подонок что-то сделал с тобой, то тогда я…

— Ты, да ты ни хрена не знаешь о Йохане. Ты такой чистюля, такой ханжа…

— Линда, — прервала ее излияния Лаине, в ее голосе явно звучало предостережение. — Сейчас ты делаешь хуже только себе. Сделай так, как говорит папа, и ответь, пожалуйста, на вопросы полицейских, а обо всем остальном поговорим позже.

Линда немного подумала и решила послушаться мать. Она недовольно, с неохотой сказала:

— Я так думаю, Йохан рассказал о том, что мы видели ту девушку.

— Какую девушку? — На лице Габриэля отразилось полное непонимание.

— Ну, ту немку, ту самую, которую убили.

— Да, именно об этом говорил нам Йохан, — сказал Патрик, потом замолчал и стал ждать продолжения.

— Но я не могу сказать, что так же, как и Йохан, совершенно уверена в том, что это была она. Мы видели ее фотографии в объявлениях, и вроде бы она похожа, как мне кажется. Но вообще, должно быть, куча девчонок выглядят примерно так же. Да и вообще, что ей было делать в Вестергордене? Туристов на экскурсии туда не водят.

Мартин и Патрик игнорировали ее вопрос, они оба хорошо знали, по какой причине Таня Шмидт могла оказаться в Вестергордене. Она шла по единственному следу, связанному с исчезновением ее матери, — к дому Йоханнеса Хульта.

— А где были Марита и дети в тот вечер? Йохан сказал, что их не было дома и он не знал, куда они уехали.

— Они навещали родителей Мариты в Дальс-Эд и пробыли там дня два.

— Для Якоба и Мариты это совершенно обычная вещь, — объяснила Лаине. — Когда, например, Якоб работает по дому и не хочет, чтобы ему мешали, то Марита берет детей и уезжает с ними к дедушке и бабушке. Для них это радость, когда дочь с внуками приезжает. Ну и им всем повидаться лишний раз только удовольствие. Нас они и так каждый день встречают, мы ведь живем совсем рядом.

— Давайте пока оставим вопрос, была ли это Таня Шмидт или кто-нибудь еще. Но может быть, ты сможешь описать, как выглядела эта девушка?

Линда помедлила.

— Темноволосая, не высокая, не низкая, волосы до плеч, ну, самая обыкновенная. И не особенно красивая, — добавила Линда с чувством собственного превосходства, потому что считала себя исключительной красавицей.

— А как она была одета? — Мартин наклонился вперед и попытался посмотреть Линде в глаза. У него не получилось.

— Ну, вообще-то я не очень хорошо помню, все-таки прошло недели две и на улице уже стемнело…

— Попробуй, — надавил на нее Мартин.

— Как мне кажется, обычные джинсы, облегающая майка и кофта. Синяя кофта и белая майка, вроде так. А может, наоборот. Да, еще красная сумка через плечо.

Патрик и Мартин обменялись взглядами. Линда совершенно точно описала одежду Тани в тот самый день, когда она исчезла, — белую майку и голубую кофту, а не наоборот.

— Когда именно, в какое время вы ее видели в тот вечер? Постарайся вспомнить.

— Довольно рано, я думаю, ну, может быть, в седьмом часу.

— А ты не видела, как Якоб открыл ей дверь, впустил в дом?

— Во всяком случае, когда она постучала в дверь, ей никто не открыл. Потом она пошла вокруг дома, зашла за угол, и больше мы ее не видели.

— А вы не заметили, откуда она пришла? — спросил Патрик.

— Нет, дороги с сеновала совсем не видно. Я вам уже сказала, что в отличие от Йохана я вовсе не уверена, что это та самая девушка.

— Но может быть, у тебя есть какие-нибудь соображения насчет того, кто бы это мог быть? Все-таки не так много незнакомых людей приходят в Вестергорден и стучат в дверь.

Линда в очередной раз с заметным безразличием пожала плечами. Она подумала какое-то время, помолчала и сказала:

— Нет, понятия не имею, кто это мог быть. Может, она там продавала что-нибудь, откуда я знаю?

— А потом Якоб ничего не говорил о том, что к нему кто-то приходил?

— Нет.

Она ответила односложно, совершенно не собираясь продолжать, и оба, Патрик и Мартин, поняли, что в действительности она значительно больше обеспокоена тем, что тогда видела, чем хотела показать им и, может быть, даже своим родителям.

— Могу я спросить, а чего, собственно, вы сейчас добиваетесь? Как я вижу, это начинает походить на то, что полиция преследует мою семью. Вам мало развлечений, что вы раскопали могилу моего брата? Вы нашли то, что искали? Гроб был пустой или нет?

Габриэль говорил довольно язвительно, и Патрик отнес это в первую очередь на свой счет и принял удар на себя.

— Да, в гробу лежало тело. Очевидно, твой брат Йоханнес.

— Очевидно. — Габриэль фыркнул и скрестил руки на груди. — А теперь вы собираетесь накинуться на беднягу Якоба?

Лаине испуганно поглядела на мужа. Казалось, только сейчас она поняла, в связи с чем полицейские задавали свои вопросы.

— Нет, не может быть, как вы могли подумать? Неужели вы считаете, что Якоб!..

Она всплеснула руками.

— Мы сейчас ничего не считаем, но нам необходимо выяснить, когда и где бывала Таня перед тем, как она исчезла. Так что Якоб может оказаться важным свидетелем.

— Свидетелем! Не морочьте мне голову, нечего напускать туман — я вас насквозь вижу. Свидетель! Неужели вы думаете, что мы хоть на секунду вам поверим? Вы просто пытаетесь довершить ту несусветную глупость, которую ваши коллеги начали в тысяча девятьсот семьдесят девятом году. И вам совершенно не важно, в кого вцепиться, лишь бы это был Хульт. Сначала вы пытаетесь доказать, что Йоханнес по-прежнему жив и здоров, что он подождал двадцать четыре года и потом начал опять убивать девушек. А когда оказалось, что он, как все порядочные мертвецы, лежит в своем гробу, теперь у вас в дело пошел Якоб.

Габриэль поднялся и указал на дверь:

— Пошли вон! Я не хочу вас больше здесь видеть. А если соберетесь появиться, то не забудьте прихватить ордер, а я тогда позвоню нашему адвокату. А до тех пор проваливайте-ка к чертовой матери.

Габриэль разошелся, брызгая слюной, и ругань на глазах удавалась ему все легче. Патрик и Мартин поняли, что их дальнейшее присутствие здесь не слишком желательно; они разом поднялись и пошли к двери. Когда дверь с грохотом захлопнулась у них за спиной, последнее, что им удалось услышать, — как Габриэль кричит, явно обращаясь к дочери:

— И за каким хреном ты с ним связалась!

— Да, в тихом омуте… Я такого и представить не мог. С виду и не подумаешь, а там прям вулкан какой-то с лавой, — сказал Мартин.

— Если я в нем не ошибся и все понимаю правильно, это не с виду, он такой на самом деле. Но если поглядеть с его точки зрения, тогда…

И Патрик опять обратился мыслями к утреннему фиаско со вскрытием могилы.

— Я тебе уже сказал: выбрось из головы и не думай больше об этом. Ты сделал все, что в твоих силах, и нечего все время заниматься самоедством, — сказал Мартин довольно резко.

Патрик с удивлением посмотрел на него. Мартин почувствовал его взгляд и виновато пожал плечами.

— Извини, наверное, на меня это все тоже здорово подействовало. Стресс, как мне кажется.

— Нет-нет, ты совершенно прав. Сейчас совсем неподходящее время жалеть себя. — Патрик на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на коллегу. — И никогда не извиняйся, если говоришь правду.

— О'кей.

Какое-то время оба неловко молчали. Когда они проезжали мимо фьельбакского гольф-клуба, Патрик сказал, чтобы разрядить обстановку:

— А что, может быть, как-нибудь выберемся и сыграем разок вместе? Как, сможешь выкроить время?

Мартин улыбнулся не без ехидцы:

— А у тебя храбрости хватит? Вдруг у меня прирожденный талант гольфиста и я тебя разделаю в пух и прах?

— Что-то не очень верится. А вдруг у меня у самого тоже природный дар?

— Мы можем препираться до бесконечности насчет того, у кого из нас больше скрытых талантов. Проще сыграть пару партий, но вообще-то с этим делом нам стоит поторопиться.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Патрик, искренне недоумевая.

— Ты, может, про это и забыл, но у тебя ребенок на подходе — недельки этак через две. Так что я не думаю, что у тебя будет время заняться чем-нибудь вроде гольфа, чтоб ты знал.

— Да ладно, не преувеличивай, тут больше разговоров. Когда они маленькие, они только и делают, что спят. Так что какую-то несчастную партию в гольф мы всегда организуем. Эрика понимает, что мне тоже из дома надо куда-то выбираться время от времени. Мы это давно решили, когда собирались заводить ребенка, и договорились заранее, что должны позволять друг другу заниматься своими делами, а не быть только родителями.

Когда Патрик закончил свою тираду, Мартин уже развеселился до того, что у него слезы выступили на глазах. Он хохотал вовсю и одновременно мотал головой:

— Ну да, ну да, конечно, у тебя будет куча времени, чтобы заниматься собственными делами. Они же ведь так много спят, когда маленькие, — передразнил он Патрика, после чего зашелся смехом еще сильнее.

Патрик знал, что у сестры Мартина пятеро детей, и у него в душе закопошились смутные подозрения насчет того, что же он такое упустил и что же такое знает Мартин, что он так веселится. Но прежде чем он успел спросить, зазвонил его мобильный телефон.

— Хедстрём.

— Привет, это Петерсен. Я что, позвонил не вовремя?

— Нет, все нормально, подожди только, мне надо где-нибудь припарковаться.

Они как раз проезжали кемпинг в Греббестаде, и при виде его оба — и Патрик, и Мартин — помрачнели. Им еще пришлось проехать несколько сотен метров до парковки возле холма Греббестад; Патрик свернул туда и остановился.

— Ну вот, я припарковался. Вы что-нибудь нашли?

Он не мог скрыть нетерпения в голосе, и Мартин с интересом посмотрел на него. Мимо машины сновали туристы, они входили и выходили из магазинов и закусочных. Патрик с завистью посмотрел на их беспечные, ничем не омраченные лица.

— И да и нет. Конечно, мы будем еще исследовать все более тщательно, но, принимая во внимание обстоятельства, я подумал, что тебе будет очень важно услышать, что все-таки есть кое-какая польза от твоего, я бы сказал, несколько поспешно организованного вскрытия могилы.

— Да я не собираюсь это отрицать. В настоящий момент я чувствую себя полным идиотом, так что все, что у тебя есть, для меня очень важно.

И Патрик затаил дыхание.

— Во-первых, мы сравнили имеющуюся у нас стоматологическую карту с зубами этого малого в гробу, и без колебаний подтверждаем, что это Йоханнес Хульт. Так что по этому пункту я, к сожалению, не могу сообщить тебе ничего интересного. Зато могу сказать, — Петерсен не удержался от соблазна и сделал паузу для пущего эффекта, — то, что причиной смерти стало удушение, является полной чушью. Скорее тут надо говорить о том, что он умер в результате тяжелой травмы затылочной части черепа.

— Ни хрена себе!

Мартин подпрыгнул, когда Патрик буквально выкрикнул эти слова.

— А что значит «тяжелая травма»? Его что, ударили по голове или ты хочешь сказать что-то другое?

— Нет, что-то в этом роде. Но он как раз сейчас лежит на столе, и как только я еще что-нибудь узнаю, то сразу же опять тебе позвоню. Мне надо вникнуть в детали, а сейчас я просто не могу сказать тебе больше.

— Я очень благодарен, что ты позвонил так быстро. Сразу же, пожалуйста, дай знать, если до чего-нибудь еще докопаешься.

С триумфальным видом Патрик закрыл крышку телефона.

— Что он сказал, ну, что он сказал? — допытывался Мартин, сгорая от любопытства.

— Что я, может быть, и идиот, но не полный.

— Ну да, конечно, для того чтобы в этом убедиться, тебе просто необходимо было выслушать мнение медика, — поддел его Мартин, потому что Патрик тянул время и не торопился рассказывать ему новости.

— Он сказал, что Йоханнеса Хульта на самом деле убили.

Мартин опустил голову, схватился за лицо обеими руками и изобразил безумное отчаяние.

— Нет, не может быть, не верю своим ушам, это не расследование, это просто срам. Полная дурь, тут нет никакого смысла. Это значит, что того, кого считали главным подозреваемым в исчезновении Сив и Моны или даже их смерти, самого укокошили. Я тебя правильно понял?

— Так точно, именно это я и сказал. И если Габриэль Хульт считает, что, подняв шум, он заставит нас отказаться от попыток выяснить всю подноготную его семейства, то он глубоко ошибается. И если нам требовалось доказательство, что в семье Хульт скрывается какая-то тайна, то вот оно. Кто-то из них знает, как и почему был убит Йоханнес Хульт и как это связано с убийством девушек, голову даю на отсечение.

Упадок после утреннего разочарования исчез бесследно. Патрик шлепнул кулаком по ладони, он чувствовал прилив новых сил.

— Остается только надеяться, что мы сумеем выяснить это достаточно быстро. Достаточно быстро для Ени Мёллер, — сказал Мартин.

Его замечание подействовало на Патрика как ушат холодной воды, вылитый на голову. Это не спортивные соревнования и не проверка охотничьего инстинкта. Он ни на секунду не должен забывать, для чего они делают свою работу. Они молча посидели какое-то время, разглядывая проходящих мимо веселых людей. Потом Патрик завел машину, и они поехали в участок.

Кеннеди Карлссон считал, что все началось с имени. Ничего другого, на что он мог бы посетовать, не оставалось. У многих других ребят имелись, по крайней мере, веские причины — вроде того, что их родители пили по-черному или их избивали, а у него самого было только это имя. Его мамаша прожила несколько лет в США, уехав туда по окончании школы. Конечно, в прежние времена, если кто-то уезжал в Штаты, это считалось чем-то вроде события. Но в середине восьмидесятых, когда мамаша окончила школу, в этом не видели ничего особенного. Купить билет и направиться в Америку — ну и что? То же самое, что и в любое другое место, обычная поездка.

Во многих семьях молодежь уезжала или в большие города, или за границу. Времена изменились. Единственное, что не менялось, так это неопределенность: покидая надежное спокойное житье-бытье в маленьком поселке, обязательно сталкиваешься с трудностями и проблемами, и, конечно, никто не даст никаких гарантий, что все будет так, как ты себе представлял. И в случае с его мамашей это, как ни крути, оказалось совершенно справедливо. Проведя пару лет в этой благословенной стране, она нажила только его у себя в животе. О своем папаше он никогда ничего не слышал. Но в этом он никогда никого не винил. Еще до его рождения мамаша умудрилась выйти замуж за Кристера, и он оказался хорошим отцом, ничуть не хуже настоящего. Нет, дело не в этом, дело в имени. Он считал, что ей хотелось этим всем показать, что, хотя ей и пришлось вернуться домой поджав хвост, она все же покрутилась там, в большом мире. И он должен был стать напоминанием об этом. Поэтому она никогда не упускала шанса всем рассказывать, что назвала своего старшего сына при крещении в честь Джона Фицджеральда Кеннеди: «Потому что, живя в Соединенных Штатах, я много о нем узнала, и он мне очень нравился». Он часто задавал себе вопрос, почему она не могла его просто-напросто окрестить, к примеру, Джоном.

Благодаря мамаше и Кристеру его братьям и сестрам досталась лучшая судьба: они назвали их по-человечески — Эмили, Микаэль и Томас — обыкновенные, порядочные шведские имена, из-за которых он чувствовал себя в семье белой вороной, если не сказать хуже. То, что его папаша оказался черным, ситуацию тоже не шибко улучшало. Но Кеннеди считал, что не цвет кожи превращает его в изгоя, он был уверен, что все дело в дерьмовом имени.

В детстве ему очень хотелось пойти в школу, и он дождаться этого не мог. Кеннеди это отчетливо помнил. Он жаждал начать что-то новое и увидеть, как перед ним откроется новый мир. Потребовалось всего несколько дней, чтобы желание ходить в школу начало его покидать, и все из-за этого поганого имени. Он моментально усвоил, как плохо выделяться из общей толпы. Странное имя, не такая прическа, немодные тряпки — все равно, это не играет никакой роли, это просто показывает, что ты другой, не такой, как все остальные. В его случае, даже если не принимать во внимание никаких других обстоятельств, остальные, как он полагал, считали его изгоем в первую очередь из-за того, что он носил такое оригинальное имя. Можно подумать, он сам его выбрал, он-то в чем виноват? Дурь какая-то, это все равно как если бы он взялся ненавидеть всех, кого звали Йохан, или Оскар, или Фредерик. Обычное имя — это было то, что автоматически причисляло тебя к остальным, к группе.

С самого начала, с первого класса, он попал в настоящий ад, и потом продолжалось в том же духе: насмешки, тычки, щипки, в результате чего ему пришлось выстроить вокруг себя стену, крепкую, как гранит. И все это не могло не повлиять на него, на его мысли и на его чувства. Там, внутри, за этой стеной в нем накапливалась злость, ее становилось все больше и больше, и она стала выплескиваться наружу на окружающих. Тогда уже было слишком поздно. Он забросил школу, начались проблемы дома, и у него появились новые друзья, те самые, которых называют неподходящими.

Сам Кеннеди сдался, считая, что ничего не может изменить в своей судьбе, на которую его обрекало имя. «Проблемный» — было как будто вытатуировано большими буквами у него на лбу. И единственное, что ему оставалось, — продолжать жить и ожидать неизвестно чего, наверное, худшего. Легкий на первый взгляд, хотя, как ни парадоксально может это показаться, все же трудный образ жизни.

Все изменилось, когда он против своей воли оказался в Булларене, куда его направили на исправление после неудачной попытки угнать машину. Оказавшись здесь, он думал пересидеть какое-то время и рвануть отсюда при первой же возможности. А потом он встретил Якоба, а встретив Якоба, он встретил Бога.

Потому что в его глазах они стали практически единым целым. Нет, никакого чуда не произошло: небеса не раскрывались и он не слышал оттуда, сверху, никакого голоса, и молния в качестве доказательства существования Бога не ударяла ему под ноги — ничего подобного. Просто за те часы, что они провели с Якобом, сидя и разговаривая, у Кеннеди постепенно выстроился образ Бога, каким его видел Якоб. Как кусочки пазла, которые надо собрать, чтобы получилась та самая яркая картина, нарисованная на коробке с головоломкой.

Сначала он сопротивлялся изо всех сил. Рядом с другими ребятами он чувствовал себя обездоленным и опустошенным. Он умудрялся напиваться в дым и потом с позором приползал обратно. И на следующий день с разламывающейся головой встречал спокойный, все понимающий и все замечающий взгляд Якоба, который смотрел на него с сожалением.

Он пожаловался Якобу на свое имя и объяснил, что именно оно виновато во всех его неурядицах и ошибках, которые он совершил. Но Якоб сумел растолковать Кеннеди, что он не прав, что в его имени есть полезное и положительное и что оно указывает на то, как должна строиться его жизнь. Якоб внушил Кеннеди, что он получил если не дар, то подарок и что с самого рождения, с первых минут своей жизни, он был отмечен, он стал уникален. А это могло означать только одно — что Господь особо отличает его среди всех остальных. Имя сделало его не странным, а особенным. С жадностью изголодавшегося, который смотрит на обильно уставленный яствами стол, Кеннеди впитывал каждое слово Якоба. И постепенно ему стало ясно, что Якоб прав: его имя было подарком, оно сделало его особенным и говорило о том, что у Бога на него, Кеннеди Карлссона, особые планы. И он должен благодарить Якоба Хульта за то, что узнал это вовремя, пока еще не стало слишком поздно.

Его тревожило, что последнее время Якоб выглядит таким обеспокоенным. Хотел он того или не хотел, но он слышал разговоры о том, что семья его наставника упоминается в связи с убитыми девушками. И поэтому Кеннеди считал, что понимает причины волнений Якоба. Ему на собственном опыте довелось изведать, что такое человеческая злоба, когда толпа жаждет жертвы. Похоже, что теперь охота шла на семью Хульт.

Кеннеди осторожно постучал в дверь кабинета Якоба. Ему показалось, что он слышал оттуда взволнованный голос, и, когда он открыл дверь, Якоб с напряженным выражением лица вешал телефонную трубку.

— Все нормально?

— Ничего, небольшие семейные проблемы. Не беспокойся, выбрось это из головы.

— Твои проблемы — мои проблемы, Якоб. Ты это знаешь. Может, объяснишь мне, в чем дело? Ты можешь мне верить, как самому себе.

Якоб усталым жестом провел по глазам, как бы собираясь с мыслями.

— Если подумать, все это просто глупость. Из-за дурацкого поступка, который мой отец совершил двадцать четыре года назад, полиции взбрело в голову, что мы имеем какое-то отношение к убийству той немецкой туристки. По крайней мере, так получается, если почитать, что написано в газетах.

— Но это же ужас какой-то.

— Да, и самая последняя новость — они вскрыли могилу моего дяди Йоханнеса сегодня утром.

— Что ты говоришь — они осквернили место упокоения усопшего?

Якоб грустно улыбнулся. Всего лишь год назад, услышав такое, Кеннеди спросил бы: «Место упо… блин, кого?»

— К сожалению, да. Вся семья негодует по этому поводу, но мы ничего не можем поделать.

У Кеннеди появилось хорошо знакомое ему чувство: в нем поднималась злость. Хотя сейчас все виделось по-другому, не так, как раньше. Отныне и вовеки это был Божий гнев.

— А вы не можете на них пожаловаться, заявить официально, что вас преследует полиция или что-нибудь вроде этого?

И вновь горькая грустная улыбка Якоба.

— Ты хочешь сказать, основываясь на собственном опыте общения с полицией, что подобным образом можно чего-либо добиться?

— Нет, конечно, ясное дело.

Кеннеди не шибко уважал легавых, или, точнее, он их просто презирал. И он разделял и понимал огорчение Якоба. Кеннеди чувствовал необыкновенную признательность за то, что Якоб оказал ему такое доверие и поделился с ним своими горестями. За этот подарок он не забудет поблагодарить Господа в вечерней молитве. Кеннеди как раз собрался сказать об этом Якобу, когда ему помешал телефонный звонок.

— Извини, — сказал Якоб и поднял трубку.

Он заметно побледнел, когда спустя несколько минут положил ее. Из разговора Кеннеди понял, что звонил отец Якоба. Кеннеди слушал очень внимательно, хотя и старался не показать вида.

— Что-то случилось?

Якоб медленно снял и положил на стол очки.

— Не молчи, пожалуйста. Что он сказал? — спросил Кеннеди. Он не мог скрыть, что его сердце разрывается от беспокойства и страха.

— Это мой отец. У них побывала полиция, и они расспрашивали мою сестру. Мой кузен Йохан позвонил в полицию и рассказал, что он и моя сестра видели у меня перед домом ту девушку, которую убили, перед самым ее исчезновением. Да поможет мне Господь.

— Господь тебе поможет, — прошептал Кеннеди эхом.

Все собрались в маленьком кабинете Патрика, каким-то чудом умудрившись туда втиснуться. Мелльберг предлагал свой кабинет, который был в три раза больше остальных, но Патрик не хотел перевешивать все материалы, прикрепленные у него к доске позади письменного стола.

Всю доску сплошь покрывали вырезки и заметки, а посередине висели фотографии Сив, Моны, Тани и Ени. Патрик присел на край стола боком к остальным. В первый раз за довольно долгое время они собрались все вместе: Патрик, Мартин, Мелльберг, Ёста, Эрнст и Анника — доблестные кадры полицейского участка Танумсхеде.

Все взгляды устремились на Патрика. Он тут же ощутил, как ему на плечи наваливается груз ответственности, и вспотел. Ему никогда не нравилось находиться в центре внимания. А сейчас все сидели и ждали, что он скажет, и от этого Патрик чувствовал себя физически неловко. Он прокашлялся.

— Полчаса назад позвонил Турд Петерсен из лаборатории судебной медицины и сказал, что вскрытие могилы сегодня утром оказалось ненапрасным.

Здесь Патрик позволил себе сделать паузу, чтобы они полностью прочувствовали значение того факта, который он только что им сообщил. Это означало, что он не будет на веки вечные всеобщим посмешищем для коллег.

— Исследование останков Йоханнеса Хульта показало, что он не повесился. Все указывает на то, что ему нанесли тяжелый удар сзади по голове.

Среди собравшихся пронесся шумок. Патрик продолжал, полностью уверенный в том, что целиком завладел общим вниманием:

— Таким образом, у нас еще одно убийство, хотя и давнее. Так что я счел это веской причиной, чтобы нам собраться вместе и пройтись по тому, что уже знаем. Есть какие-нибудь вопросы?

Тишина.

— Ну, ладно, тогда поехали.

Патрик прошелся по всему старому материалу, который они собрали о Сив и Моне, не забыв упомянуть о свидетельстве Габриэля. Потом он напомнил об обстоятельствах смерти Тани и о том, что исследование ее тела выявило травмы и ранения точно такого же типа, как и на останках Сив и Моны. В продолжение он указал на связь между убийствами, которая, по-видимому, заключалась в том, что Таня являлась дочерью Сив, и закончил показаниями Йохана, который утверждал, что видел Таню в Вестергордене.

Ёста взял слово:

— А что с Ени Мёллер? Не знаю, как остальные, а я, во всяком случае, никак не могу сообразить, где тут связь между ее исчезновением и убийствами.

Все посмотрели на объявление о розыске с ее фотографией: им улыбалась семнадцатилетняя блондинка. Патрик тоже невольно взглянул на фотографию и потом сказал:

— Тут я с тобой полностью согласен, Ёста. У нас пока нет ничего определенного, всего лишь одна теория из многих. Мы тщательно прочесали всю округу, и это не дало никакого результата. Отследив всех известных нам в округе преступников, мы получили Мортена Фриска, но это нас, к сожалению, ни к чему не привело. Нам остается только надеяться на то, что спасение придет со стороны. Я имею в виду от людей: кто-нибудь что-нибудь видел или слышал. Но мы, по-видимому, должны исходить из того, что Таню убил тот же самый человек, который похитил Ени. Мы не можем исключить такую возможность. Я ответил на твой вопрос?

Ёста кивнул. По сути, ответ Патрика означал то, что, в принципе, они ничего не знают. Ёста примерно так и представлял себе ситуацию и сейчас еще раз в этом убедился.

— Кстати, Ёста, я слышал от Анники, что вы занимались вопросом с удобрением. Дало это что-нибудь?

Ёста не успел ответить, вместо него заговорил Эрнст:

— Ни хрена. Мы поговорили с фермером, но он к этому делу не имеет никакого отношения.

— Но вы провели осмотр на всякий случай? — спросил Патрик, не вполне удовлетворенный заверениями Эрнста.

— Ну да, ясное дело, мы там осмотрелись. И как сказано, ни хрена, — сказал Эрнст недовольно.

Патрик вопросительно посмотрел на Ёсту, и тот кивнул в подтверждение:

— Да, так.

— Добро. Хотя, может быть, стоит еще подумать, есть ли какая-нибудь возможность использовать этот след. Но на настоящий момент у нас есть свидетельские показания и есть свидетели, которые видели Таню незадолго до ее исчезновения. Сын Йоханнеса Йохан позвонил мне сегодня утром и рассказал, что видел девушку, в которой он уверенно опознал Таню Шмидт, в Вестергордене. Его кузина Линда, дочь Габриэля, была тогда вместе с ним. Мартин и я съездили туда и поговорили с ней перед обедом. Она также подтвердила, что видела там девушку, но в отличие от Йохана не могла с уверенностью утверждать, что это именно убитая.

— А мы можем доверять этому свидетельству? У Йохана правонарушений больше, чем грехов у вдовы, и мы знаем, что он на дух не переваривает остальных Хультов, так что неизвестно, насколько можно верить его показаниям, — сказал Мелльберг.

— Да, я тоже об этом подумал. Так что подождем и послушаем, что скажет Якоб Хульт. Но мне кажется весьма примечательным, что мы все время так или иначе возвращаемся к этому семейству. Куда бы мы ни повернули в этом деле, обязательно наталкиваемся на какого-нибудь Хульта.

В маленькой комнате быстро становилось очень жарко. Патрик поднялся и открыл окно, но это мало помогло: снаружи стояла такая же жара и духота. Анника сидела и, как веером, обмахивалась своим блокнотом. Мелльберг вытирал пот со лба ладонью, а Ёста заметно побледнел, несмотря на загар. Мартин расстегнул верхние пуговицы рубашки, и Патрик посмотрел на него с завистью. Только Эрнста, казалось, ничего не брало, ему все было по фигу. Он сказал:

— Да я жалованье ставлю, что это кто-нибудь из этих двух выродков. Они с полицией очень хорошо знакомы, не то что все остальное семейство.

— За исключением их отца, — напомнил Патрик.

— Это точно, за исключением папаши. Ну и что это доказывает? То, что из всей семейки они — самое большое гнилье.

— А как быть с показаниями насчет того, что последний раз Таню видели в Вестергордене? Как сказала сестра Якоба, он в это время находился дома, так что все указывает на него.

Эрнст фыркнул.

— Ну и кто говорит, что деваху видели там? Йохан Хульт. Не, я этому хмырю не верю, ни одному его слову.

— А когда ты собираешься поговорить с Якобом? — спросил Мартин.

— Я прикидывал, что мы с тобой сгоняем в Булларен сразу после нашего обсуждения. Я уже позвонил и выяснил, что он сегодня на работе.

— А ты не подумал, что Габриэль, наверное, его уже предупредил? — спросил Мартин.

— Наверняка он так и сделал, но с этим ничего не поделаешь. Нам необходимо выслушать, что он скажет, и только потом делать какие-то выводы.

— А как мы поступим с известием о том, что Йоханнес был убит? — продолжил настойчиво Мартин.

Патрику не хотелось признаваться в том, что он еще толком это для себя не решил. Он считал, что надо продвигаться постепенно и выяснить в первую очередь самое необходимое. Он боялся, что если опять обратится к прошлому и начнет увязывать убийство Йоханнеса с общей картиной, то совершенно запутается и у него опустятся руки. Он вздохнул.

— Нам надо действовать последовательно, шаг за шагом. Во всяком случае мы ничего не будем рассказывать об этом Якобу, пока не поговорим с ним. И не надо, чтобы Сольвейг и сыновья тоже об этом узнали.

— Так что, следующая ступень — это разговор с ними?

— Да, я считаю, что так. Или, может быть, у кого-то есть какие-нибудь другие предложения?

Тишина. Ни у кого, похоже, идей не нашлось.

— А что мы будем делать? — спросил Ёста, тяжело дыша.

И Патрик с беспокойством подумал, как бы его не хватил сейчас сердечный приступ от жары.

— Анника сказала, что мы получили довольно много сообщений и звонков после того, как напечатали объявление о пропаже Ени. Анника их рассортировала и отложила наиболее интересные. Так что вы с Эрнстом, пожалуйста, пройдитесь по этому списку.

Патрик надеялся, что он не ошибается, вновь привлекая Эрнста к расследованию: ему следовало все же дать еще один шанс. Он подумал об этом после того, как Эрнст, казалось, с готовностью помог, и они с Ёстой отработали след с удобрением. Кроме того, совсем не обязательно, что этот след действительно обрывался и никуда не вел.

— Анника, я бы хотел, чтобы ты опять связалась с предприятием, производившим это удобрение, и попросила у них данные о клиентах не только у нас, но и в соседних районах. Мне, конечно, с трудом верится, что тела в Кунгсклюфтан привозили откуда-то издалека, но, может быть, стоит этим поинтересоваться.

— Никаких проблем, — сказала Анника, еще сильнее размахивая блокнотом. На ее верхней губе опять выступили капельки пота.

Единственный, кто остался не у дел, так это Мелльберг. Во-первых, Патрик не решился давать распоряжения собственному шефу, и во-вторых, он вообще не представлял комиссара занимающимся обычной повседневной работой по расследованию. Хотя Патрик должен был признать, что Мелльберг очень хорошо проявил себя: не позволил местным политикам давить на него и придерживал их в стороне.

Да, с Мелльбергом по-прежнему происходило что-то, мягко говоря, непривычное. Обычно его голос звучал громче всех, а сейчас он сидел притихший и задумчивый, витая в каких-то неведомых далях. Перемены, которые так изумляли всех его подчиненных последние несколько недель, казались незначительными по сравнению с этим просто настораживающим молчанием Мелльберга. Патрик спросил:

— Бертель, ты хотел бы что-нибудь предложить?

— Что? Прости, что ты сказал? — вздрогнул Мелльберг.

— Ты хотел бы что-нибудь предложить? — повторил Патрик.

— Да, конечно, — сказал Мелльберг и откашлялся, когда увидел, что все смотрят прямо на него. — Да нет, пожалуй, нет, у тебя, похоже, все под контролем.

Анника и Патрик переглянулись. Обычно Мелльберг вмешивался во все, что происходило в участке, но сейчас он лишь пожал плечами и поднял брови, показывая, что вопрос кажется ему решенным и больше не требуется ничего другого.

— Всем все понятно? Да? Хорошо, тогда работаем.

Все с облегчением вышли из жаркой комнаты, потому что даже в коридоре было чуть прохладнее. Остался только Мартин.

— Когда мы поедем?

— Я подумал, что нам сначала надо пообедать, и как только подкрепимся, так и рванем.

— О'кей.

— Поедим здесь, в комнате отдыха? Если так, то давай я сгоняю и куплю нам что-нибудь.

— Да, это было бы неплохо. А я, пока ты ходишь, успею позвонить Эрике.

— Привет ей, — сказал Мартин, выходя из комнаты.

Патрик набрал номер; он надеялся, что Йорген и Маде еще не уморили своим занудством Эрику до смерти…

— Тихое место, уединенное, я бы сказал.

Мартин оглядывался вокруг, но видел вдоль дороги только деревья. Они уже с четверть часа ехали через лес, и он уже подумывал, не заблудились ли они.

— Спокойствие, только спокойствие, дело житейское. Я здесь уже бывал раньше, когда сорвался один парнишка, так что найду.

Патрик оказался прав: буквально через несколько минут они уже сворачивали во двор.

— Приятное место, по крайней мере с виду.

— Да, и отзываются о нем, в общем-то, хорошо. Фасад шикарный, и марку они держать умеют. Может, я, конечно, несколько скептически настроен насчет этих восхвалений, но это лично моя точка зрения. Даже если с самого начала все прекрасно в этих общинах Свободной церкви, рано или поздно все сводится к одному и тому же. Они привлекают к себе довольно своеобразных людей, стараются объединить их в крепкое сообщество, где царит семейный дух, и это очень притягивает ребятню, которая раньше нигде и никогда не чувствовала себя дома.

— У меня такое впечатление, что ты сам в этом котле варился или, по крайней мере, знаешь, о чем говоришь.

— Как тебе сказать: моя сестрица оказалась однажды в довольно сложной ситуации. Ну и угодила в коммуну вроде этой. Ну, ты знаешь — подростковый возраст, время поиска себя и все такое. Но она вполне благополучно выбралась из этой истории, так что в итоге все закончилось не так плохо. После этого я знаю, как все это работает, и представляю себе, что там происходит. Отсюда, наверное, и мой скепсис. Но, как я тебе уже сказал, лично я никогда не слышал ничего плохого об этой трудовой коммуне. И вообще-то нет никаких поводов сомневаться в том, что у них все здорово и замечательно.

— Но если, как ты говоришь, у них тут все так здорово и замечательно, вряд ли они обрадуются нашему визиту, — сказал Мартин.

Это прозвучало как своего рода предупреждение. Собственно, он это и имел в виду. Патрик был собран и сосредоточен, но все-таки у Мартина возникло беспокойство насчет того, как они будут опрашивать Якоба. Патрик словно прочитал его мысли и улыбнулся:

— Не волнуйся. Это мои заморочки, но это ни на что не повлияет. Мы сделаем только то, что должны сделать.

Они припарковались возле дома и вышли из машины. Вокруг кипела бурная деятельность: мальчишки и девчонки работали вокруг дома и внутри. Другая группа отдыхала и купалась внизу, у моря, оттуда слышались громкие голоса и смех. Все выглядело как идиллия в квадрате. Мартин и Патрик постучали в дверь. Им открыл какой-то малый лет под двадцать. Они оба застыли от удивления: если бы не темный недобрый отблеск в его глазах, они бы его ни за что не узнали.

— Привет, Кеннеди.

— Чего вы хотите? — спросил тот не просто негостеприимным, а откровенно враждебным тоном.

Они оба — и Патрик, и Мартин — с трудом удержались от того, чтобы откровенно его не разглядывать. Куда девались длинные волосы? Куда девался обычный черный прикид и бледный, нездоровый цвет лица? Перед ними стоял чистый, отмытый, аккуратно подстриженный парень, который просто сверкал, как экспонат на выставке. Но нелюбезный взгляд опять напомнил им о тех временах, когда они забирали Кеннеди за угон машин, хранение и употребление наркотиков и многое другое.

— Похоже, у тебя все в порядке, Кеннеди, — дружелюбно улыбнулся Патрик: ему всегда было жаль этого парня.

Кеннеди не удостоил его ответом. Вместо этого он повторил свой вопрос:

— Чего вы хотите?

— Мы бы хотели поговорить с Якобом. Он здесь?

Кеннеди заступил им дорогу.

— Зачем он вам нужен?

По-прежнему мягко Патрик сказал:

— Вообще-то к тебе это не имеет никакого отношения. Так что я спрашиваю опять: Якоб в доме?

— Вы со своим дерьмом преследуете его и его семью. Я слыхал кое-что насчет того, что вы пытаетесь сделать, и хочу, чтобы вы знали — это беспредел. Но кара вас настигнет, Господь видит все, и Он читает в ваших сердцах.

Мартин и Патрик переглянулись.

— Да, конечно, это, наверное, так и есть, Кеннеди, но для тебя сейчас самое лучшее — не возникать.

Патрик сказал это жестко, и после какого-то момента противостояния воли и безмолвной борьбы Кеннеди попятился и неохотно впустил их в дом.

— Спасибочки, — сказал Мартин коротко и вслед за Патриком пошел через прихожую.

Патрик, видимо, знал, куда надо идти.

— Его кабинет — в конце коридора, насколько я помню.

Кеннеди молчаливой тенью следовал за ними в паре шагов.

Мартин вздрогнул: он почувствовал в этом что-то зловещее. Они постучали. Войдя, увидели Якоба за письменным столом. Он не казался особенно удивленным.

— Кого я вижу! Блюстители порядка, длинная рука закона. Вам что, некем больше заняться — преступниками, например?

В дверях за спиной у Мартина и Патрика стоял Кеннеди Карлссон, крепко сжав кулаки.

— Спасибо, Кеннеди, ты можешь идти. И закрой, пожалуйста, дверь.

Он послушался, хотя и с видимой неохотой.

— Как я полагаю, ты знаешь, почему мы здесь.

Якоб снял очки и наклонился вперед. Он выглядел измученным.

— Да, примерно час назад я разговаривал с отцом, и он мне рассказал, что мой дорогой кузен поведал вам какую-то совершенно сумасшедшую историю о немецкой девушке, которую он якобы видел возле моего дома.

— И почему же эта история сумасшедшая? — спросил Патрик, внимательно глядя на Якоба.

— А какая же еще? Само собой разумеется. — Якоб постучал оправой очков о столешницу. — Что, позвольте вас спросить, могло понадобиться ей в Вестергордене? Насколько я понимаю, она была туристкой, а туристы туда вообще никогда не забредают. А что касается так называемого свидетельства Йохана, то… вы, по-видимому, наслышаны о том, какая ситуация сложилась у нас сейчас в семье. И к сожалению, Сольвейг и ее сыновья используют малейший шанс и делают все возможное и невозможное, стремясь очернить нашу семью. Грустно, но у некоторых людей нет Бога в сердце — там некто совсем другой…

— Может быть, и так. — Патрик улыбнулся понимающе. — Но тут, наверное, совершенно случайно вышло, что мы выяснили, что ее привело в Вестергорден, почему она там появилась, — и это уже непреложный факт.

Он не ошибся, уловив отблеск тревоги в глазах Якоба? Патрик продолжал:

— Да, она приехала во Фьельбаку, но не затем, чтобы отдыхать и развлекаться, а чтобы кое до чего докопаться: она искала свои корни. И наверное, ей хотелось разузнать побольше об исчезновении своей матери.

— Своей матери? — спросил Якоб изумленно.

— Да, она была дочерью Сив Лантин.

Очки Якоба еще раз ударились о стол. Мартин подумал, что Патрик, наверное, специально выстроил разговор таким образом, чтобы посмотреть на реакцию Якоба, насколько она будет искренней, но не мог решить для себя, было ли его удивление неподдельным или наигранным.

— Да, вот это новости, должен сказать. Но я все еще по-прежнему не очень хорошо понимаю, что она могла искать в Вестергордене. Может быть, вы мне объясните?

— Я уже сказал: судя по тому, что нам известно, Таня хотела разузнать побольше о том, что случилось с ее матерью. Пожалуйста, не надо забывать о том, что твой дядя, с точки зрения полиции, считался главным подозреваемым, так что…

Патрик не стал договаривать.

Якоб невозмутимо посмотрел на него и произнес:

— Должен вам сказать, что мне ваши предположения кажутся совершенно дикими. Мой дядя был невиновен, но для вас это ничего не значило, и своими инсинуациями вы довели его до смерти. Но, коль скоро его нет на свете, вам нужен другой преступник и вы явно пытаетесь замарать хоть кого-нибудь из нас. Скажите, что же за червь отравил ваши сердца и кто побуждает вас нести зло тем, кто этого не заслуживает? Это ваша потребность, вера или вы находите в этом радость? Что застилает ваши глаза?

Казалось, Якоб служит мессу, и Мартин понял, что этот может: он проповедник. Мягкий голос Якоба завораживал, он то затихал, то вновь возвышался, словно волны, накатывающие и убегающие.

— Мы только делаем свою работу.

Патрик произнес это коротко и сухо; он не смог скрыть, что его коробит от подобной религиозной чуши. Но в то же время он признавал, что когда Якоб говорил, в нем проявлялось что-то особенное. Люди послабее могли бы легко поддаться и утонуть в чарах этого голоса. Он продолжил:

— Таким образом, ты утверждаешь, что Таня Шмидт никогда не приходила в Вестергорден?

Якоб развел руками:

— Могу поклясться, я никогда эту девушку не видел. У вас что-нибудь еще?

Мартин подумал о сведениях, которые они получили от Петерсена — насчет того, что Йоханнес не вешался. Это могло бы, возможно, вывести Якоба из равновесия. Но Мартин понимал, что Патрик прав: если об этом узнает Якоб, то не пройдет и минуты после их ухода, как зазвонит телефон в домах всех прочих Хультов.

— Да нет, мы вообще-то закончили. Но очень возможно, скоро нам придется вернуться по крайней мере еще раз.

— Меня это ничуть не удивляет.

Якоб сказал это спокойно и тихо, на сей раз обычным тоном. Страсть, эпатаж и выразительность речи проповедника исчезли.

Мартин уже стоял у самой двери, взявшись за ручку, когда она беззвучно отворилась, как бы сама собой, перед ним. Снаружи стоял Кеннеди, который открыл ее в нужный момент. Должно быть, он остался стоять под дверью и все слышал. Темный огонек, загоревшийся в его глазах, не оставлял в этом никаких сомнений. Мартин невольно отшатнулся, когда увидел такую ненависть. Чему же его научил Якоб? Наверное, не только принципам «око за око» и «возлюби ближнего своего».

Обстановка вокруг маленького стола накалялась. Да и вся атмосфера в доме, в общем-то, никогда не была веселой и оживленной, никогда после смерти Йоханнеса.

— Когда только все это кончится? — восклицала Сольвейг, прижимая руку к груди. — Почему мы всегда оказываемся в дерьме? Почему все считают, что мы только сидим и дожидаемся, когда какая-нибудь зараза нас обгадит? — стенала она, жалея себя. — Что теперь люди скажут, когда полиция раскопала могилу Йоханнеса? Не было печали, я-то думала, что разговоры наконец закончились, когда они нашли ту последнюю деваху, а теперь получается все по новой.

— Да хрен с ними, пусть треплют. Нас не колеблет, о чем они трындят там у себя по чердакам.

Роберт притушил сигарету в пепельнице настолько раздраженно, что она перевернулась. Сольвейг тут же легла на свои альбомы.

— Роберт, ты поосторожнее: можешь прожечь альбомы.

— Да плевал я на твои геморройные альбомы. Что день настал, что дня нету, один хрен — ты сидишь и облизываешь эти фотографии. Ты что, не понимаешь, что звездарики, накрылось то времечко. Сто лет, наверное, прошло, а ты сидишь, на фотографии любуешься. Папаша гикнулся хрен знает когда, а ты глянь на себя — красотка, блин.

Роберт цапнул альбомы и грохнул их об пол. Сольвейг завизжала, пала ниц и стала подбирать фотографии, рассыпавшиеся по полу. Роберта это ничуть не уняло, напротив, лишь раззадорило. Сольвейг умоляюще смотрела на него, но он сгреб пригоршню фотографий и начал садистски драть их на клочки.

— Нет, Роберт, нет, не надо, мои фотографии! Пожалуйста, Роберт! — закричала Сольвейг. Ее рот стал похож на разодранную рану.

— Ты, жирная старая ведьма, ты что, не понимаешь этого? А папаша повесился. Ну, привет, приехали. Поймешь ты это наконец или нет?

Йохана как заморозило, он сидел и не шевелился, но тут вскочил и перехватил руку Роберта. Он с трудом вытащил остальные фотографии из крепко сжатой руки Роберта и встряхнул его, чтобы заставить брата услышать его.

— Ну-ка, давай угомонись. Это как раз то, чего они все и хотят. Ты чего, не понимаешь этого? Все только и ждут, что мы набросимся друг на друга, и все — тут нам всем копец и настанет. Ты хочешь, чтобы мы сами подставились? Во они нас разложат. Ты меня слышишь? Нам надо держаться вместе. А сейчас давай помоги маме собрать альбомы.

Лютая злоба вылетела из Роберта, как воздух из проколотого шарика. Он провел рукой по глазам и, начиная понимать, что сделал, огляделся вокруг. Сольвейг лежала на полу, как большой мягкий выброшенный на сушу кит, всхлипывала, и между ее пальцами сыпались обрывки фотографий. Она плакала тихонько, но душу рвало. Роберт опустился на колени рядом с мамой и обнял ее. Он очень нежно и ласково отвел сальную прядь с ее лица, потом помог ей подняться.

— Извини, мам, извини, извини, извини. Я тебе помогу с альбомами, и все будет в порядке. Ну, с теми, что я испортил, ничего не поделаешь, но их совсем немного, остались самые лучшие, ты посмотри на эту — какая ты тут красивая.

Роберт поднял фотографию и держал ее перед глазами матери. На ней улыбалась Сольвейг, стоя в раздельном, но весьма пристойном купальнике, с лентой наискось через грудь, на которой блестела надпись: «Майская королева 1967» — красивая, действительно красивая. Рыдания прекратились, слышались только всхлипывания. Она взяла у него фотографию и, улыбаясь, спросила:

— Я ведь действительно была красивая, Роберт?

— Да, мама, да. Очень. Самая прекрасная девушка, которую я видел.

— Ты не обманываешь, ты правда так думаешь?

Сольвейг кокетливо улыбнулась и ласково погладила его по волосам. Роберт помог ей сесть на стул.

— Да, точно, так оно и есть, честное благородное.

И через мгновение все было забыто и улажено, и Сольвейг опять в полном счастье колупалась со своими альбомами. Йохан кивнул Роберту и показал ему глазами на дверь, дескать, надо выйти. Они сели на крыльце, оба закурили.

— Что за дерьмо, Роберт? Что это тебя понесло? Надо как-то все-таки себя сдерживать.

Роберт ничего не ответил и колупал носком ботинка перед собой. Да и что он мог сказать? Йохан глубоко затянулся и с удовольствием выдохнул сигаретный дым между крепко сжатых губ.

— Не хрен им подыгрывать, я тебе от души говорю, как думаю: мы должны держаться вместе.

Роберт сидел и молчал, стыдясь самого себя. Перед ним словно разверзлась пропасть, а он сидел на краю и то засовывал ногу в нее, то выдергивал. Он тщательно затушил сигарету, воткнул ее в песок и забросал сверху, что выглядело странно и нехарактерно для них: земля вокруг крыльца была усеяна старыми, задубевшими окурками. Потом Роберт все же посмотрел в глаза Йохану.

— Насчет того, что ты сказал, ну, про девчонку в Вестергордене. — Роберт помедлил. — Это что, правда?

Йохан дотянул свою сигарету до фильтра и выщелкнул окурок на землю. Он поднялся, даже не обернувшись к брату:

— Да ясное дело, чтоб мне сдохнуть, правда.

Потом он повернулся и пошел в дом. Роберт по-прежнему сидел на крыльце. Первый раз в жизни он чувствовал, как их с братом разносит в стороны друг от друга. Это напугало его так, что он чуть не обделался.

Вторая половина дня получилась относительно спокойной. Почему? В первую очередь из-за того, что, пока они не получат полного отчета об исследовании останков Йоханнеса, Патрику не светило ничего захватывающего. Так что он сидел более или менее спокойно и ожидал, пока зазвонит телефон. На месте он сидеть просто не мог, поэтому пошел к Аннике, чтобы отвлечься и поболтать часок.

— Ну и как оно, твое ничего? — спросила Анника, как обычно, глядя на него поверх очков.

— Ну, если ты про это, то жарища ее донимает, и легче нам обоим от этого не становится.

Как только Патрик сказал про жарищу, он тут же почувствовал, что здесь, во владениях Анники, прохладно, и ощутил легкий ветерок. Здоровенный вентилятор легонько жужжал возле ее письменного стола, и Патрик выпучил на него глаза, офигевший от собственной глупости.

— И как я об этом только не подумал. У нас дома есть, я купил вентилятор для Эрики. А что это такое, почему у меня мозгов не хватило притащить вентилятор сюда? Точно, первое, что я сделаю завтра утром, — сгоняю в магазин и куплю.

— Для Эрики. Да, конечно. И как она с таким-то пузом и в такую жарищу?

— Знаешь, до того как я купил вентилятор, я думал, что она скоро расплавится. А вообще она плохо спит, руки-ноги болят, с ума сходит, что на живот повернуться не может, ну и все остальное, да ты знаешь.

— Да вообще-то нет. Вот здесь никак, даже при всем моем нахальстве.

Патрик с испугом подумал — что это он только что ляпнул. У них, в смысле у Анники, не было детей. И раньше он, слава богу, никогда не спрашивал, да вообще-то ему и в голову не приходило спрашивать, отчего и почему. А вдруг у них что-то случилось или кто-нибудь из них не мог иметь детей. И сейчас он весьма «тактично» напомнил Аннике о том, что близок локоть, да не укусишь. Да еще получилось это у него с деталями и комментариями. «Во облажался», — подумал Патрик.

— Не надо, не суетись. Как тебе сказать, в общем-то, был какой-то выбор, но сейчас фактически мы уже по детям больше не маемся. У нас есть собаки, мы их любим, и они нас тоже. У нас есть семья, у нас есть любовь, мы все нужны друг другу.

Патрик почувствовал, как на его побледневшую физиономию опять возвращаются краски.

— Да, ты знаешь, я здорово испугался, когда понял, что сказал. Но если тебе интересно, нам обоим очень трудно — что Эрике, что мне. Но конечно, ей особенно. Как ни посмотри, все получается как-то слишком, все чересчур, а тут еще эти: вот не было печали. В общем, все одно к одному.

— Ты про что?

— Да эти.

— Оккупанты? — спросила Анника, приподняв бровь.

— Само собой разумеется. Все эти комики, которые считают, что припереться к нам во Фьельбаку в июле — роскошная идея.

— Ну да, и после того как они приперлись, они бы «охотно», или они бы «предпочли», или они бы «не возражали», или «если вы ничего не имеете против, мы бы», или как?.. — спросила иронически Анника. — Ну да, ну да, ля-ля-ля, бла-бла-бла. Это мы все уже слыхали. Ты знаешь, у нас сначала летом была та же проблема — до тех пор, пока мы не сообразили и не послали очередную команду далеко и надолго. И как-то все об этом тут же узнали. Такая вот вышла история. Как мы ее пережили, я прямо и не представляю, с трудом, но справились, почему-то ни по кому из них не сохнем. Ты знаешь, настоящих друзей, которых не хватает, их может и вообще не быть. Ну, правильных друзей, которые приезжают сюда в ноябре. Ну а всех прочих, как тебе это сказать поласковее, не то что можно, но нужно посылать подальше.

— Истина, святая истина, — сказал Патрик. — Подписываюсь под каждым твоим словом, но легче сказать, чем сделать. Я думаю, что Эрика в первый раз в своей жизни оказалась взаперти, внутри себя, внутри дома. Мы здесь сейчас сидим с тобой и разговариваем, а там вокруг нее изощряются эти шелудивые гости. Бедная Эрика. Она там дома целый день, и ей приходится обслуживать этих обормотов.

И Патрик вздохнул.

— Может, тебе стоит наконец собраться и разок побыть мужиком. Ну, по крайней мере хоть разок, чтобы разрулить эту ситуацию.

— Кому, мне?

И Патрик горестно посмотрел на Аннику.

— Ага. Если Эрика бьется там вся в стрессе и на нервах, а ты здесь тоже сидишь передо мной и дергаешься все время, между прочим, каждый день, может, тебе в кои-то веки стоит трахнуть кулаком по столу ради ее покоя? Ей будет легче. А ты никогда не думал, что у нее тоже есть собственная жизнь, я имею в виду ее карьера, а тут трах-бах, не было печали, как говорится, и она сидит, глядит себе в пупок, и считается, что так и надо.

— Да вообще-то с такой точки зрения я об этом не думал, — сказал Патрик довольно сконфуженно.

— Ну конечно, чего еще от вас, дурных мужиков, ожидать. Так что сегодня вечером ты берешь за шкирман своих гостей и пинками вышибаешь их из дома, при этом можешь говорить, что в тебе воспрял дух Лютера и ты изгоняешь бесов со святой немецкой земли. Если не ошибаюсь, он при этом еще чем-то махал, по-моему, крестом килограммов на двенадцать. Так что бесов я понимаю — куда им деваться. У французов на эту тему даже специальный журнал есть, так, понимаешь, «Futur Mama» и называется, а у нас в нашей Швеции только и есть, что статьи во всех журналах: будущая мама, будущей маме, все для будущей мамы. И всякая такая хрень. Ты ее когда-нибудь спрашивал, как она там заседает одна дома по целым дням? Я так думаю, что у нее крыша съезжает. Она там у тебя устроилась как примерная крестьянская жена и парится на этой жарище.

— Да.

Патрик чувствовал себя полным придурком и даже не знал, что и возразить. Говорить с Анникой — все равно что играть в шахматы с гроссмейстером: он еще и квакнуть не успел или двинуть пешку, а его уже сделали. И стыдно ему было и нехорошо, и, как у институтки, горло сжимало. На самом деле не надо быть гением, чтоб понять: Анника права. Патрик знал, что у него есть эго и гадкий, лелеемый им эгоизм, но почему он не думал, что у Эрики тоже есть и то и другое. Он влез по уши в расследование и даже не подумал о том, каково сейчас ей. Да, кое о чем он думал — вроде того, что если он сейчас пропадет на какое-то время, для нее это станет своего рода отдыхом от него. Но Патрик понимал, что лжет самому себе. Как это обычно бывает в странных парах, он знал ее лучше, чем она себя. Или, может быть, просто чувствовал ее лучше. Он прекрасно понимал, насколько для его sambo[18] важно заниматься чем-то стоящим и значимым, а сейчас получалось, что он обрек ее на безделье. Но в любом случае он себя обманывал и использовал ситуацию.

— Ну что? Как насчет того, чтобы поехать домой пораньше и позаботиться о твоей самбушке?

— Я должен дождаться звонка.

Патрик грянул эту фразу автоматически, но испепеляющий взгляд Анники ясно дал ему понять, что он облажался в очередной раз.

— Милый, а у тебя что, мобильного телефона нет или он у тебя не работает? Или ты считаешь, у меня мозгов не хватит перевести звонок со стационарного на твой мобильный?

— Ну да, — послушно кивнул Патрик. Он уже готов был сорваться с места. — Да, я, конечно, сейчас дуну домой, но ты, если будет звонок, ты с мобильного на мобильный?..

Анника посмотрела на него так, что Патрика приподняло и потянуло как бы сквозняком через дверь. Будь это давние времена и будь у него шляпа, он вряд ли бы успел ее схватить, а если успел, то точно стал бы махать…

Но, к сожалению, неожиданные обстоятельства не позволили ему уйти, и прошел еще час, прежде чем он оказался в своей машине.

Эрнст стоял в магазине Хедемюр и прикидывал, чем бы ему перекусить. Сначала он собирался съездить в пекарню, но увидел, какая там очередь, и планы пришлось переменить.

Задача перед ним стояла почти неразрешимая: Эрнст никак не мог сделать выбор между булочками с корицей и деликатесными. Неожиданно он заметил какую-то суету на верхнем этаже, оторвался от булочек и пошел посмотреть, что там происходит. Магазин был трехэтажный. На первом этаже — ресторан, киоск и книжный магазин; на втором этаже — бакалея, а наверху — одежда, обувь, подарки и сувениры. Две женщины стояли возле кассы, вцепившись в сумку. У одной из них висела на груди табличка, и она явно относилась к персоналу, а вторая напоминала героиню русского низкобюджетного фильма. Юбка едва прикрывала задницу, чулки в сеточку, блузка, которую могла бы надеть только двенадцатилетняя дура, и такая прорва косметики, что ее личико походило на политическую карту из атласа Беккера.

— No, no, my bag![19] — истошно вопила женщина на плохом английском.

— I saw you took something,[20] — отвечала ей продавец бутика тоже по-английски, но с типично шведской мелодичной интонацией.

Она с заметным облегчением встретила появление Эрнста.

— Слава богу, вы здесь. Задержите эту женщину. Я видела, как она ходила между полками и клала вещи себе в сумку, а потом попыталась самым наглым образом уйти отсюда.

Эрнст не колебался ни секунды, он сделал два быстрых шага и крепко взял подозреваемую в воровстве за руку. Бывший двоечник Эрнст по-английски не говорил, поэтому спросить эту женщину он ни о чем не мог. Однако это его ничуть не смутило: он решительно выхватил объемистую сумку из ее рук и перевернул. Фен — одна штука, электробритва — одна штука, электрическая зубная щетка — одна штука, и, что очень странно, традиционная майская керамическая свинка, — вот что вывалилось из сумки и лежало на полу.

— Ну и что ты об этом скажешь, а? — спросил Эрнст по-шведски.

Продавец перевела. Женщина только помотала головой, изображая полное удивление и непонимание. Она сказала:

— I know nothing, speak to my boy-friend, he will fix this, he is boss of the police.[21]

— Что эта баба лопочет? — раздраженно поинтересовался Эрнст. Ему очень не нравилось, что приходится обращаться за помощью к женщине, чтобы справиться с языковой проблемой.

— Она говорит, что ничего не знает и что вам надо поговорить с ее дружком. Она утверждает, что он шеф полиции, — сказала та с удивлением.

Продавец обеспокоенно посмотрела на Эрнста, потом на женщину, которая стояла с кривенькой улыбочкой и поглядывала на них с явным превосходством, очень довольная собой.

— Ах так, ну тогда в любом случае с ней надо побеседовать в полиции. Вот там мы и поглядим, как она будет нести эту пургу насчет дружка, который шеф полиции. Такое, может быть, проходит у них, в России, или из какой там еще задницы приперлась эта дамочка. Смотри сюда, ты не на того парня нарвалась. — Эрнст подтащил к себе воровку вплотную и рявкнул ей прямо в лицо.

Она не поняла ни слова, но, казалось, впервые за все время инцидента забеспокоилась. Эрнст быстро вывел ее из магазина на улицу и поволок в участок. Женщина с большим трудом, спотыкаясь на своих высоченных каблуках и чуть не падая, едва поспевала за ним. Проезжающие машины притормаживали, народ высовывался из окошек, веселился и вовсю наслаждался бесплатным спектаклем. У Анники глаза полезли на лоб, когда Эрнст приволок это чучело в приемную.

— Мелльберг! — Эрнст грянул так, что в коридоре зазвенело. Одновременно из дверей высунулись головы Патрика, Мартина и Ёсты. Всем было интересно, что происходит.

— Мелльберг, иди сюда, я привел твою ненаглядную.

Эрнст посмеивался про себя: ну, сейчас она увидит, где раки зимуют. Из кабинета Мелльберга не донеслось ни звука, там стояла подозрительная тишина, и Эрнст начал опасаться, что пришел не очень вовремя и Бертеля вообще нет в участке.

— Мелльберг, — крикнул он в третий раз с меньшим энтузиазмом, потому что его план заставить эту бабу съесть свое собственное вранье оказался под угрозой.

Эрнст стоял посреди коридора, крепко держа женщину за руку, и все большими глазами разглядывали их. Через минуту, которая показалась Эрнсту неимоверно долгой, в дверях своего кабинета возник Мелльберг. У Эрнста внутри екнуло. Судя по тому, как Бертель Мелльберг, застенчиво потупив глазки, разглядывал пол, все вытанцовывалось совсем не так, как рассчитывал Эрнст.

— Бе-е-ртель!

Женщина высвободилась из рук Эрнста и поскакала к Мелльбергу, который заметался, как попавший под свет фар на дороге олень. Учитывая то, что бабец оказалась по крайней мере сантиметров на двадцать повыше Мелльберга, картинка, когда она вцепилась в него и прижала к себе, вышла презабавная. У Эрнста отвисла челюсть. Сейчас ему хотелось только одного — провалиться сквозь пол, и он уже мысленно начал заполнять заявление об увольнении со службы. Он со страхом понял, что его заискивания и лесть дорогому шефу его не спасут. Все его труды по вылизыванию задницы Мелльбергу пошли прахом в одну секунду.

Женщина оторвалась от Мелльберга, повернулась и обвиняюще указала на Эрнста, который, обгадившись в очередной раз, по-прежнему стоял в коридоре, держа ее сумку в руках.

— This brutal man put his hands on me! He say I steal! Oh, Bertil, you must help your poor Irina![22]

Мелльберг успокаивающе похлопал ее по плечу, для этого ему понадобилось довольно высоко поднимать руку, и все это вместе смахивало на то, что дорогой шеф играет в баскетбол.

— You go home, Irina, OK? To house. I come later. OK?[23]

Вебстер[24] перекувырнулся в своем гробу, из могилы Шекспира раздался истошный вопль: английский Мелльберга никак нельзя было назвать безупречным. Но она все-таки поняла, что он сказал, и ей это не понравилось.

— No, Bertil. I stay here. You talk to that man, and I stay here and see you work, OK?[25]

Мелльберг покивал в подтверждение и начал ненавязчиво заталкивать ее в свой кабинет. Она беспокойно завертела головой и сказала:

— But, Bertil, honey, Irina not steal.[26]

Она выпрямилась с важным видом на своих высоченных каблуках и с омерзением посмотрела на Эрнста. Тот внимательно изучал ковер у себя под ногами и не осмеливался взглянуть на Мелльберга.

— Лундгрен, в мой кабинет!

В ушах Эрнста затрубили трубы Судного дня. Он послушно пошел следом за Мелльбергом. Из дверей по-прежнему торчали головы с отвисшими челюстями, но теперь, по крайней мере, они знали причину флуктуации настроений шефа.

— Садись и, будь добр, расскажи, что там случилось, — сказал Мелльберг.

Эрнст согласно кивнул. Он стоял и потел, и на этот раз совсем не из-за жары. Он рассказал о сцене в бутике Хедемюр и о том, как он увидел двух женщин, забавлявшихся веселой игрой: кто кого перетянет. Неуверенным голосом он рассказал также о том, как вытряхнул содержимое сумки и что там оказались вещи, за которые она не заплатила. Рассказывать было больше нечего, Эрнст замолчал в ожидании приговора. К его удивлению, Мелльберг глубоко вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Да, влез я в дерьмо по самые уши.

Он секунду помедлил, потом наклонился, выдвинул ящик, достал оттуда что-то и бросил на стол перед Эрнстом.

— Вот чего я ждал, посмотри, страница три.

Эрнст с любопытством взял что-то вроде каталога, быстро перелистнул страницы и остановился на третьей. Разворот пестрел фотографиями женщин с краткими описаниями: рост, вес, цвет глаз и интересы.

И Эрнст внезапно узрел, кто такая Ирина — невеста по каталогу. Хотя разница между настоящей Ириной и фотографией с данными о ней была весьма существенная. С фотографии широко улыбалась красивая девушка с невинным выражением лица. А имеющаяся в наличии Ирина постарела по меньшей мере лет на десять и прибавила килограммов десять, не считая килограмма косметики. Эрнст внимательно изучил фотографию и вопрошающе посмотрел на Мелльберга, который развел руками.

— Сам видишь, на что я настраивался. Мы переписывались целый год, и я едва мог дождаться, когда она приедет сюда. — Он мрачно кивнул головой на каталог на коленях Эрнста. — А потом приехало это. — Бертель вздохнул. — Говорят иногда — как окатило холодным душем, вот у меня то же самое, должен тебе сказать. Я и моргнуть не успел, как началась эта хреновина: «Бертыль, любимый, купи то, купи се». Ты знаешь, на чем я ее застукал? Она думала, что я не вижу, и шарила в моем бумажнике. Да, едрёна вошь, сподобился.

Он мрачно похлопал себя по гнезду на голове, и Эрнст отметил, что тот Мелльберг, который следил за своей внешностью, исчез. Рубашка опять мятая и заплеванная, круги пота под мышками — здоровые, как тарелки, но при всем том в этом виделась какая-то надежность, все вернулось на круги своя.

— Я рассчитываю на то, что ты там не особенно будешь про все это трепаться, — сказал Мелльберг, погрозив ему пальцем.

Эрнст с готовностью истово закивал. Он не скажет ни слова. Он с облегчением понял, что спасен. Несмотря ни на что, задницу ему не надерут.

— Как ты смотришь на то, если мы просто забудем этот небольшой инцидент? Я думаю, что смогу быстро решить эту проблему. Есть очень простое средство, оно называется «первый самолет обратно на родину».

Эрнст поднялся и пятясь, бочком выкатился из кабинета Мелльберга.

— И скажи там всем, чтобы кончали трепаться и начинали работать как положено.

Эрнст широко улыбнулся, когда услышал вопль Мелльберга себе вдогонку. Ура, шеф опять в седле.

Возможно, у Патрика и оставались какие-то сомнения насчет справедливости слов Анники, но как только он вошел в дом, они пропали в ту же секунду. Эрика кинулась к нему в объятия, и Патрик сразу заметил, что она очень устала. Патрику моментально стало стыдно за себя. Он просто обязан быть более отзывчивым и уделять больше внимания Эрике. А вместо этого он ушел с головой в работу, в то время как она тут заперта в четырех стенах и изнывает от безделья.

— Где они? — спросил шепотом Патрик.

— Там, в саду, — тоже шепотом ответила Эрика. — Ох, Патрик, я не выдержу, если мне придется терпеть их дома еще один день. Они только и делают, что сидят весь день на задницах и считают, что я должна бегать вокруг них и их обслуживать. Я больше за себя не ручаюсь.

Эрика тесно прижалась к Патрику, и он ласково погладил ее волосы.

— Не беспокойся, пожалуйста, я этим займусь. Мне очень жаль, мне, конечно, не следовало столько работать последние недели.

— Вообще-то ты спрашивал меня, и я сама согласилась. Да и выбора у тебя не было, — проворчала Эрика, уткнувшись лицом в рубашку Патрика.

Несмотря на то что Патрик по-прежнему корил себя, ему пришлось согласиться. Разве он мог поступить по-другому, когда исчезла девушка и ее держат где-то в заключении? Но как бы то ни было, в первую очередь его должно интересовать здоровье Эрики и их ребенка.

— Но вообще-то я не один в участке, так что кое-что я могу поручить кому-нибудь другому, но сначала нам надо решить более актуальную проблему.

Патрик высвободился из объятий Эрики, набрал полную грудь воздуха и вышел в сад.

— Всем привет. Хорошо проводите время?

Йорген и Маде повернули свои марсианские шнобели и кивнули, ужасно довольные. «Ну еще бы, — подумал Патрик, — вы сто раз должны нас благодарить, что так здорово расслабляетесь. Целый день вас обслуживают, а вы только и делаете, что благосклонно киваете, будто здесь какой-нибудь чертов отель».

— Послушайте, я решил вашу дилемму. Я обзвонил округу и поспрашивал: есть свободная комната в гостинице «Стура». Но считайте, что вам повезло: это только из-за того, что многие уехали из Фьельбаки. Но может быть, у вас очень плохо с деньгами и вы решили устроить себе максимально дешевую поездку и для вас это неактуально?

Йорген и Маде, которые несколько забеспокоились, обменялись взглядами и кивнули. Да, для них это, наверное, неактуально.

— Но, — сказал Патрик, улыбаясь широкой улыбкой Деда Мороза и с удовлетворением наблюдая, как эта парочка озабоченно сморщила свои физиономии, — но я сумел дозвониться даже до турбазы на острове Валь, и можете поверить, вы только подумайте, у них есть место. Здорово, правда? Дешево, чисто и красиво, лучше просто и быть не может.

Патрик восторженно взмахнул руками, как бы заранее предвкушая бурную радость и полное удовольствие на лицах своих гостей.

— Самое лучшее, если вы начнете собираться прямо сейчас — катер отходит через час. Пристань возле площади Ингрид Бергман.

Йорген только открыл рот, чтобы что-то сказать, но Патрик поднял руку, останавливая его.

— Нет-нет, не надо меня, пожалуйста, благодарить. Мне было совсем не трудно, я всего лишь сделал несколько телефонных звонков.

С радостным хихиканьем он ворвался на кухню к Эрике, которая притаилась возле окна и подслушивала. Эрика тоже хихикала, и им обоим пришлось сдерживаться изо всех сил, чтобы не расхохотаться во весь голос.

— Здорово, — сказала Эрика уважительно. — А я и не знала, что живу с мастером макиавеллиевской школы.

— Ты много чего про меня не знаешь, — сказал Патрик. — Я очень не простая личность, видишь ли…

— Ну да, ты такой. А я-то думала, что ты незатейливый сельский парень, простой, как коровья лепешка. — И Эрика ехидненько улыбнулась.

— Ну да, если бы не твое здоровенное пузо, то ты бы увидела, какой я незатейливый, — отшутился Патрик и почувствовал волнение, когда они опять нежно обнялись.

Внезапно Патрик посерьезнел.

— От Анны что-нибудь слышно?

Улыбка Эрики тут же пропала.

— Нет, ни звука. Я была внизу, ходила на пристань, их там больше нет.

— Ты думаешь, она уехала домой?

— Не знаю. Может, и так, или они поплыли куда-нибудь дальше вдоль побережья. Но знаешь что — я больше не хочу трепать себе нервы. Я сыта по горло ее вспыльчивостью: стоит мне сказать хоть что-нибудь ей не по нраву, как она тут же бесится и выходит из себя.

Эрика вздохнула и хотела сказать что-то еще, но их прервали Йорген и Маде, которые с кислым видом проплыли мимо. Они шли собирать свое барахло.

Немного погодя, после того как Патрик посадил незадачливых оккупантов на катер до острова Валь, они спокойно сидели на веранде и наслаждались тишиной. Патрик был очень доволен. Он чувствовал, что поступил хорошо и правильно. Он энергично массировал натруженные ступни Эрики, а она мурлыкала от удовольствия. Патрик постарался полностью выкинуть из головы мысли об убитых девушках и о пропавшей Ени Мёллер. Даже душа должна иногда отдыхать.

Разговор состоялся на следующее утро. Патрик решил быть последовательным и уделять больше внимания своей sambo. И они поспали подольше и завтракали в долгожданной тишине и покое в саду, когда зазвенел его мобильный телефон. Звонил Петерсен. Патрик, извиняясь, посмотрел на Эрику, встал из-за стола, но она, улыбнувшись, просто махнула ему рукой. Эрика выглядела очень довольной жизнью.

— Да. У тебя есть что-нибудь интересное? — нетерпеливо спросил Патрик.

— Есть несколько интересных моментов. Когда мы начали уточнять причину смерти Йоханнеса Хульта, мои первоначальные выводы подтвердились полностью. Йоханнес не повесился. Как ты говоришь, его нашли на земле с веревкой на шее. В любом случае петлю надевали уже на труп. Причиной смерти на самом деле стал сильный удар в затылочную область головы твердым предметом. Могу уточнить: с острыми краями. У него также травмирован подбородок. Похоже, что ему также нанесли удар и спереди. В этом нет сомнений.

— Ты хочешь сказать, что, таким образом, нет никаких сомнений относительно того, что это убийство? — спросил Патрик, крепко прижимая трубку к уху.

— Нет, физически невозможно допустить, чтобы он сам мог нанести себе такие травмы.

Оба немного помолчали. Патрик обдумывал услышанное, потом ему в голову пришла мысль:

— Ты только что сказал, что вы нашли еще что-то, когда исследовали Йоханнеса. Что именно?

— Да, я думаю, тебе это понравится. У нас тут сейчас работает летний заместитель,[27] она просто фанатик какой-то, пашет как лошадь, так вот — она взяла на себя анализ ДНК Йоханнеса. Ей пришло в голову сравнить его с генетической структурой спермы, которую мы нашли на теле Тани Шмидт.

— И что? — спросил Патрик, еле дыша от нетерпения.

— Ты ни за что не поверишь, да я бы и сам в такое дерьмо никогда не поверил. Они родственники. Я хочу сказать, что тот, кто убил Таню Шмидт, без всяких сомнений, в близком родстве с Йоханнесом Хультом.

Патрик раньше ни разу не слышал, чтобы всегда корректный Петерсен выражался. Но сейчас он и сам с трудом удержался от крепкого словца. Во дерьмо-то, действительно. Через секунду Патрик пришел в себя от изумления и спросил:

— А вы не можете сказать, в насколько близком родстве они состоят? — Сердце екнуло у него в груди.

— Да, мы как раз этим сейчас и занимаемся. Но нам нужен сравнительный материал, так что твоя задача — добиться того, чтобы получить пробы крови всех членов семьи Хульт. Понимаю, что это непросто, но придется потрудиться.

— Что, у всех? — спросил Патрик, заранее прикидывая возможные трудности и думая о том, в какие штыки Хульты встретят такое вторжение в их частную жизнь.

Он поблагодарил Петерсена и вернулся обратно к столу, где его ждала Эрика, похожая на мадонну. Длинная просторная ночная рубашка скрывала округлые формы ее тела, вьющиеся светлые волосы золотились на солнце. У Патрика от нее по-прежнему захватывало дух.

— Давай уж катись, — подтолкнула его Эрика, и Патрик с благодарностью чмокнул ее в щеку.

— Тебе есть чем заняться сегодня? — спросил он.

— Преимущество отъезда гостей заключается в том, что после этого очень хочется провести день спокойно. Другими словами, я сегодня ни черта не буду делать, я так для себя решила. Полежу на воздухе, почитаю, слопаю что-нибудь вкусненькое.

— Звучит как очень хороший план. А я сегодня тоже постараюсь вернуться домой пораньше. Самое позднее часа в четыре, обещаю.

— Да, да. Я знаю, что ты постараешься, так что когда приедешь, тогда и приедешь. Давай езжай, я же вижу, что тебе не терпится пятки смазать.

Эрике не пришлось повторять дважды. Патрик прыгнул в машину и понесся в участок.

Когда примерно через двадцать минут Парик вошел в участок, он нашел коллег в комнате отдыха. Они сидели и пили кофе. Патрик посмотрел на часы и со стыдом подумал о том, что приехал несколько позже, чем рассчитывал.

— Здорово, Хедстрём, ты что, забыл будильник включить?

Эрнст, который полностью восстановил чувство уверенности в себе после вчерашнего происшествия, опять позволил себе фамильярный тон.

— Ну, как сказать, скорее маленькая компенсация за все сверхурочные, и с sambo хотелось тоже чуть побольше побыть, — сказал Патрик, и они обменялись понимающими взглядами с Анникой, которая ненадолго оставила свой пост в приемной.

— Да, как мне думается, это входит в список привилегий начальства — позволить себе поспать подольше утром, когда захочется, — не удержался Эрнст от очередной реплики.

— По-моему, всем ясно, что я отвечаю лишь за это конкретное расследование и я не начальство, — сказал Патрик спокойно.

Взгляд, которым одарила Эрнста Анника, спокойным нельзя было назвать ни в коем случае. Патрик продолжил:

— А как ответственный за расследование я должен сообщить вам кое-какие новости. И у меня для вас есть задание.

Он рассказал им то, что узнал от Петерсена, и на какое-то время обстановка в комнате отдыха полицейского участка Танумсхеде стала просто праздничной.

— Значит, нам придется сражаться со всеми четырьмя возможными кандидатами? — спросил Ёста. — Йохан, Роберт, Якоб и Габриэль.

— Да, и не забудь, пожалуйста, о том, где Таню видели в последний раз, — заметил Мартин.

— Ну да, это только Йохан так говорит, — напомнил Эрнст. — Только он это и утверждает. Лично я сначала поискал бы свидетеля понадежнее.

— Да, но Линда подтверждает, что видела кого-то тем вечером, так что…

Патрик прервал дискуссию Эрнста и Мартина:

— Это все означает только одно: чем скорее мы возьмем кровь у всей семьи Хульт, тем скорее получим результаты анализа ДНК. А тогда нам не надо будет строить догадки, мы просто будем знать. По пути сюда я позвонил, чтобы получить на это санкцию, потому что без нее нам не обойтись. Вы все знаете, почему такая спешка. Так что я ожидаю ордера от властей в самое ближайшее время.

Патрик налил себе кофе и сел вместе с другими. Он положил перед собой на стол мобильный телефон, и все, включая самого Патрика, время от времени украдкой выжидательно поглядывали на него.

— Ну и как вам понравился вчерашний спектакль? — Эрнст заржал и моментально забыл свое обещание не рассказывать никому о том, что он узнал от Мелльберга.

Все уже слышали от него про Мелльбергову невесту по каталогу, так что то, о чем они сплетничали последнее время, перестало быть загадкой. И хотя после вчерашнего им нашлось о чем поговорить, можно было с уверенностью сказать, что это никогда не дойдет до ушей шефа.

— Вот, ети его, — засмеялся Ёста. — Если мужик такой озабоченный насчет баб, что выписывает их по каталогу, то уж сам виноват.

— А вы представьте себе его рожу, когда он ее увидел в натуре и понял, что все его ожидания пошли, мягко говоря, коту под хвост. — И Анника злорадно рассмеялась.

Вообще-то смеяться над несчастьями других не слишком красиво, но почему-то, когда предметом насмешек становился Мелльберг, это никого не удручало.

— Да, должен сказать, что времени она даром не теряла: тут же поперлась в магазин и набила сумку. До этой дуры даже не дошло, что на всем, что она сперла, ценники остались… — засмеялся Эрнст. — Просто подошла и сперла, представляете себе? Старый Перссон, к которому мы с Ёстой вчера катались, тоже про одного такого придурка рассказал. Прикиньте, какой-то козел повадился тырить у него удобрения. И вот ведь зараза какая: не ленился, каждый раз уволакивал по два мешка. Перссон их там и перекладывал, и запирал, — все равно, сволочь, добирался. Во народ-то, блин, а? Это ж каким надо быть упертым жмотом, чтобы мешки с дерьмом у соседа тырить. Конечно, и дерьмо дорогое бывает…

Эрнст хлопнул себя по колену и подвел итог, вытирая выступившие от смеха слезы:

— Вот дерьмоед! — И тут внезапно заметил, что вокруг него стало как-то подозрительно тихо.

— Что ты сказал? — спросил Патрик со зверским выражением лица.

Эрнсту уже доводилось слышать этот тон прежде, всего несколько дней назад, и он понял, что опять обделался.

— Ну, он сказал, что кто-то постоянно крал у него мешки с удобрениями.

— А тебе, дорогой, не пришло в голову, что это могло оказаться важной информацией, принимая во внимание тот пустячок, что ближайшее к Перссону хозяйство — Вестергорден?

Голос Патрика звучал так спокойно и так холодно, что у Эрнста побежали мурашки. Патрик посмотрел на Ёсту:

— А ты, Ёста, это слышал?

— Нет, должно быть, Перссон это сказал, когда я вышел в туалет на пару минут.

И Ёста повернулся к Эрнсту.

— Я об этом как-то не подумал, — сказал Эрнст мрачно. — Черта лысого так вот все сразу запомнишь и удержишь в голове.

— А какого черта лысого такое можно забыть? Но об этом поговорим позже. Вопрос стоит так: что эта информация для нас означает?

Мартин поднял руку, как школьник.

— Это только мне одному кажется, что чем дальше, тем точнее мы выходим на Якоба?

Все молчали, и он продолжал:

— Во-первых, у нас есть свидетельство, хотя и из сомнительного источника, согласно которому Таня приходила в Вестергорден перед самым своим исчезновением. Во-вторых, ДНК спермы, обнаруженной на Танином теле, указывает на кого-то из родственников Йоханнеса. И в-третьих: мешки с удобрением украдены из хозяйства, которое буквально примыкает к Вестергордену. По-моему, этого вполне достаточно для того, чтобы, как мне кажется, доставить его сюда в участок и побеседовать, а пока он будет здесь, хорошенечко обыскать его владения.

По-прежнему никто не произнес ни слова, и Мартин продолжил свою аргументацию:

— Ты сам, Патрик, сказал, что нам надо торопиться. Мы ничего не потеряем, если осмотримся у него в хозяйстве и слегка нажмем на самого Якоба. А вот если мы ничего не будем делать, тогда и можем все потерять. Конечно, у нас появится ясность после того, как мы возьмем все анализы и сравним ДНК, но мы не можем сейчас просто сидеть и плевать в потолок. Мы обязаны действовать.

В конце концов Патрик взял слово и сказал:

— Мартин прав. У нас достаточно оснований для того, чтобы побеседовать с Якобом. И будет совсем не лишним посмотреть, что и как в Вестергордене. Вот что мы сделаем. Мы с Ёстой едем и забираем Якоба. Мартин, ты связываешься с Уддеваллой и вызываешь подкрепление для проведения обыска в Вестергордене. Попроси Мелльберга помочь, чтобы поскорее получить разрешение. Но обязательно проследи за тем, чтобы в ордере был указан не только дом, но и все строения вокруг. Если возникнут какие-нибудь сложности или неожиданности, связывайтесь с Анникой. О'кей? Что-нибудь не ясно?

— Да, а что мы будем делать с анализом крови? — спросил Мартин.

— Вот черт, совсем из головы вылетело. Кто же этим займется? Впору клонированием заниматься. Мартин, может быть, ты сможешь? Конечно, если получишь помощь из Уддеваллы.

Мартин кивнул.

— Хорошо, тогда позвони в поликлинику Фьельбаки и возьми оттуда кого-нибудь, кто сможет взять кровь. И сто раз проверь, правильно ли помечены все образцы, а потом дуй к Петерсену шустро, как монах за шлюхой. Ну, вроде все, поехали. И не забывайте, почему мы вынуждены торопиться.

— А мне что делать? — спросил Эрнст, увидев для себя шанс реабилитироваться.

— Ты остаешься здесь, — сказал Патрик, не тратя лишних слов на дискуссию.

Эрнст был очень недоволен, но он знал, когда надо сидеть тихо. Он обязательно переговорит с глазу на глаз с Мелльбергом, когда все это закончится. «Так плохо дела никогда еще не шли, — подумал Эрнст. — Но я ведь всего-навсего человек, что ж, я ошибиться не могу?»

У Мариты щемило сердце. Молитвенное собрание на открытом воздухе было чудесным, как всегда. А в самом центре стоял ее Якоб. Прямой, сильный, он уверенным голосом возглашал слово Божие. Пришло очень много людей — в первую очередь большинство тех, кто жил и работал в коммуне. Большинство, но не все, потому что часть еще не увидела Божественного света и блуждала во тьме. Но сейчас здесь собралась по крайней мере сотня верующих. Они сидели на траве, устремив взгляды на Якоба, который стоял на своем обычном месте на скале, повернувшись спиной к морю. Вокруг росли березы — высокие, пышные, они давали тень, такую желанную в сильную жару, — и шелестели листьями. Казалось, что они аккомпанируют мелодичному голосу Якоба. Иногда она с трудом верила своему счастью, что мужчина, на которого все смотрели с обожанием в глазах, выбрал именно ее.

Когда Марита встретила Якоба, ей едва исполнилось семнадцать лет, ему минуло двадцать три. И о нем уже говорили в округе как о сильном, заметном человеке. Частично своей репутацией он был обязан дедушке, тень славы которого падала и на него самого, но по большей части он заслужил свою известность сам. Мягкость и сила — довольно редкое сочетание, которое наделяло Якоба притягательностью. И это чувствовали абсолютно все: и ее родители, да и, конечно, она. Они долго жили рядом с общиной и никогда не пропускали ни одной проповеди. Еще даже до начала самой первой службы, которую должен был вести Якоб Хульт, у нее все переворачивалось внутри от предчувствия чего-то очень значительного, и так это и оказалось. Марита не могла отвести глаз от Якоба. Она смотрела на его губы, из которых легко, как бежит по лесу ручеек, текли слова Господа. Когда их взгляды начали встречаться, она стала посылать молчаливые просьбы, горячие молитвы Богу. Она, которая всегда знала, что никогда нельзя молить о чем-то для себя, просила Бога о таком мирском и земном — о мужчине. Но она не могла остановиться. Она чувствовала, как греховное тепло начинало растекаться по ее телу, и все же продолжала смотреть на него и просила, просила до тех пор, пока не поняла, что он все чаще смотрит на нее.

На самом деле Марита никогда не понимала, почему Якоб выбрал ее в жены — тихую и замкнутую, самой обыкновенной, непримечательной внешности. Но когда Якоб выбрал ее и потом наступил день, когда они поженились, то она обещала себе самой, что никогда не будет сомневаться в воле Господа и Его путях. Безусловно, пути Господни неисповедимы, и Он знает, что будет хорошо, и этим она должна довольствоваться. Может быть, такой сильный человек, как Якоб, как раз и нуждался в жизни с такой слабой половиной, как она. В противном случае он мог бы постоянно наталкиваться на сопротивление.

Дети беспокойно ерзали на траве, сидя рядом с нею. Марита строго на них шикнула. Она знала, что у них пятки чесались побегать вокруг и поиграть, но на это будет время потом, а сейчас они должны слушать, как их отец оделяет людей словом Божьим.

— Когда мы встречаемся с трудностями, проверяется наша вера. Но при этом вера становится сильнее. Без борьбы и противостояния вера ослабевает и человек становится сытым и изнеженным. И мы забываем, почему должны обращаться к Богу, почему Он должен вести нас. И скоро можем мы оказаться на пути ложном. Мне самому пришлось пройти через испытания за последнее время, как вы знаете, и моей семье тоже. Злые силы испытывали крепость нашей веры. Но пошатнуть ее им не удалось. Моя вера стала лишь сильнее. Она так сильна, что силы зла не могут повредить мне. Восхвалим Господа нашего за то, что Он одарил меня такой силой.

Якоб поднял руки к небу, и все собравшиеся одновременно воскликнули: «Аллилуйя!» Лица их светились счастьем и убежденностью. Марита тоже подняла руки к небу и благодарила Господа. Слова Якоба заставили ее забыть трудности последних недель. Она верила в Якоба, и она верила в Бога. И если только они будут вместе, ничто не сможет повредить им.

Когда Якоб через некоторое время закончил службу, вокруг него собралась толпа. Все хотели подойти к нему поближе, поблагодарить и выказать свое уважение. Все, казалось, стремились дотронуться до Якоба и так, через прикосновение, получить и унести с собой часть его спокойствия и убежденности. Всем была нужна частица Якоба. Марита держалась позади и с восторгом осознавала, что Якоб принадлежит ей. Иногда она спрашивала себя и со стыдом признавалась, что, наверное, грешно чувствовать такую признательность за то, что она владеет своим мужем, за то, что так желала для себя каждую частицу его. Но она всегда быстро отметала от себя эти мысли. Не может быть сомнений: в том, что они вместе, — воля Господа. А значит, в этом не может быть ничего плохого.

Когда толпа вокруг Якоба стала редеть, она взяла детей за руки и подошла к нему. Марита слишком хорошо знала Якоба. Она видела, что тот порыв и энергия, которые наполняли его во время молитвы, угасали, и сейчас в его глазах проглядывала усталость.

— Пойдем, давай поедем домой, Якоб.

— Не сейчас, Марита, мне еще кое-что надо сделать.

— Нет ничего такого, что нельзя оставить на завтра.

Якоб улыбнулся и взял ее за руку.

— Как обычно, ты права, моя умная женушка. Я сейчас возьму вещи у себя в кабинете, и тогда мы поедем.

Они повернулись и пошли к дому, когда увидели, что к ним направляются двое мужчин. Сначала они не поняли, кто это, потому что солнце светило им прямо в глаза, но когда посетители подошли ближе, Якоб их узнал и раздраженно промычал:

— Ну а сейчас-то вам что надо?

Марита непонимающе переводила взгляд с Якоба на мужчин, но потом решила, что, судя по тону Якоба, это полицейские. Она с ненавистью посмотрела на тех, кто так назойливо досаждал Якобу и семье последнее время.

— Нам бы хотелось поговорить с тобой, Якоб.

— Да что, в конце концов, я еще могу добавить к тому, о чем мы говорили вчера? — Он вздохнул. — Ну да ладно, что угодно, лишь бы это поскорее закончилось. Пойдемте в мой кабинет.

Полицейские продолжали стоять. Казалось, их что-то беспокоило, и они, не сговариваясь, посмотрели на детей. Марита почувствовала тревогу и инстинктивно прижала детей к себе.

— Не здесь, мы бы охотно поговорили с тобой там, в участке.

Говорил один полицейский, тот, что помоложе. Пожилой стоял чуть в стороне и с очень серьезным лицом внимательно рассматривал Якоба. Страх сжал сердце Мариты. Действительно приближались силы зла, точно так, как Якоб сказал в своей проповеди.

~ ~ ~

Лето 1979 года

Она знала, что другая девушка ушла. Сидя в темноте у себя в углу, она услышала ее последний вздох. И, сложив руки, она страстно молила Господа принять ее подругу в Его милостивые объятия. Она ей даже завидовала. Завидовала, потому что та получила избавление.

Девушка уже была здесь, когда она оказалась в этом аду. Сначала страх совершенно затопил ее, но руки той девушки, ее теплое тело послужили ей настоящей опорой. И в то же время она никогда не сочувствовала ей. Борьба за выживание заставляла их держаться вместе и в то же время порознь. В ней еще сохранялась надежда, а у той девушки — нет. И она чувствовала, что иногда ненавидела ее за это. Как она могла позволить надежде уйти? На протяжении всей своей жизни она всегда для себя знала, что любая, даже невозможная ситуация имеет свое решение. Почему в этом случае должно быть по-другому? Она видела лица папы и мамы, и ее утешала уверенность в том, что они непременно скоро ее найдут.

Та другая девушка была несчастной. У нее не было любви. Она поняла, кто она, тут же, как только почувствовала ее теплое тело в темноте. Но они никогда не говорили друг с другом о жизни там, наверху, и по молчаливому соглашению не называли друг друга по имени. Не здесь, где им приходилось нести такое бремя. Но та девушка часто говорила о своей дочери, и только тогда в ее голосе появлялась жизнь.

Свести вместе руки, чтобы помолиться за ту, которая ушла, потребовало нечеловеческих усилий. Ни руки, ни ноги ей больше не подчинялись, но она собрала последние силы, все, что остались, и, призвав всю свою волю, все-таки смогла свести вместе изувеченные руки, сложив их во что-то похожее на молитвенный жест. Она упрямо и терпеливо ждала в темноте, наполненная своей болью. Самое главное сейчас — ждать. Мама и папа ее найдут. Скоро…

~ ~ ~

Якоб с раздражением согласился.

— Да, я поеду с вами в участок, но на этом все должно закончиться. Вы меня слышите?

Краем глаза Марита заметила, что к ним подходит Кеннеди. Она всегда чувствовала к нему неприязнь: в его глазах сквозило что-то отталкивающее, что моментально сменялось обожанием, когда он смотрел на Якоба. Но Якоб осудил ее, когда она рассказала ему, что чувствовала. Кеннеди — несчастное дитя, которое наконец начало обретать мир в себе. То, в чем он сейчас нуждается, — это любовь и понимание, а не подозрительность. Но в действительности беспокойство так ее никогда и не оставило. Предупреждающий жест Якоба вынудил Кеннеди неохотно отойти обратно к дому. Марита подумала, что он похож на сторожевого пса, который хочет уберечь своего кормильца и хозяина.

Якоб повернулся к ней, взял ее лицо в ладони и начал сбивчиво говорить:

— Поезжай с детьми домой. Ничего страшного. Полицейские всего лишь хотят подбавить огня в то пламя, которое их самих поглотит.

Он улыбнулся, как бы смягчая остроту своих слов, но Марита лишь крепче прижала к себе детей. Они встревоженно смотрели на нее и Якоба. Своим детским чутьем они чувствовали, что что-то угрожает покою их надежного мира.

Заговорил опять тот из полицейских, что помоложе; на этот раз он сказал с заметной неловкостью:

— Я бы не рекомендовал вам с детьми появляться дома до вечера, мы… — Он помедлил. — Мы собираемся провести обыск в вашем доме сегодня после обеда.

— Вы хоть понимаете, что делаете? — Якоб настолько вышел из себя, что проглатывал слова, и они застревали у него в горле.

Марита почувствовала, как дети испуганно прижались к ней. Они не привыкли к тому, чтобы их отец повышал голос.

— Мы поговорим с вами и об этом, но в участке. Ну так что, поехали?

Чтобы не волновать детей еще больше, Якоб лишь молча неохотно кивнул. Он потрепал детей по головам, поцеловал Мариту в щеку и пошел между двумя полицейскими к их стоявшей неподалеку машине.

Когда полицейские уехали и увезли Якоба, Марита, словно окаменев, долго стояла и смотрела им вслед. Поодаль рядом с домом так же неподвижно стоял Кеннеди и смотрел в том же направлении. Его глаза были темны как ночь.

В главном доме росло смятение.

— Я звоню моему адвокату. Это просто неслыханно. Брать у нас у всех анализы крови, обращаться с нами, как с какими-то уголовниками!

Габриэль настолько разозлился, что его рука на ручке двери тряслась. Мартин стоял перед ним на ступеньках крыльца и спокойно смотрел в глаза Габриэля. У него за спиной топтался районный врач Фьельбаки доктор Якобссон и обливался потом. Конечно, из-за своей полноты он очень страдал в сильную жару, но главной причиной того, что пот ручейками стекал у него по лицу, являлась крайне неприятная для него ситуация.

— Конечно позвони. Но пожалуйста, не забудь подробно рассказать адвокату об ордере, который есть у нас. И в этом случае, в чем я совершенно уверен, он тебе скажет, что у нас есть полное право. И если он не появится здесь через четверть часа, то, принимая во внимание крайнюю срочность дела, мы приступим и без его присутствия.

Мартин сознательно говорил сухо и безжизненно, как матерый бюрократ. Он полагал, что это тот язык, который наиболее понятен Габриэлю. И это сработало. Хотя и неохотно, но Габриэль предложил им войти. Он взял ордер, который показал ему Мартин, и сразу же пошел к телефону звонить. Мартин махнул рукой двум полицейским, присланным им в подкрепление из Уддеваллы, чтобы они заходили. Они вошли, и все приготовились подождать какое-то время. Габриэль говорил очень взволнованно и даже жестикулировал; через несколько минут он вернулся к ним в прихожую.

— Он будет здесь через десять минут, — сказал хмуро Габриэль.

— Хорошо, а где ваши жена и дочь? Мы должны взять у них кровь тоже.

— В конюшне.

— Ты можешь их привести? — обратился Мартин к одному из уддевалльских полицейских.

— Конечно, а где конюшня?

— Надо пойти по маленькой дорожке мимо левого флигеля. Идите по ней двести метров и увидите конюшню.

Всем своим видом Габриэль отчетливо показывал, как ему неприятна эта ситуация, но все же пытался сохранить лицо. Он сдержанно сказал:

— Полагаю, мы можем пройти внутрь, пока ждем.

Они молча сидели на краешке дивана, и особого счастья никто не испытывал. Вошли Линда и Лаине.

— Что здесь происходит, Габриэль? Этот полицейский сказал мне, что доктор Якобссон приехал брать у нас кровь. Это, должно быть, просто какая-та глупая шутка!

Линда не могла оторвать свои блудливые глазки от молодца в форме, который забрал их из конюшни, и придерживалась совсем другого мнения:

— Клево!

— К сожалению, похоже, все это совершенно серьезно, Лаине. Но я позвонил адвокату Лёвгрену, и он появится здесь с минуты на минуту. А до этого — никаких анализов крови не будет.

— Но я не понимаю, для чего вам это понадобилось?

Лаине выглядела удивленной, но вполне спокойной.

— К сожалению, мы не можем информировать вас об этом в интересах расследования, но со временем вы получите все необходимые разъяснения.

Габриэль сидел и изучал документ с разрешением на взятие проб крови.

— Здесь написано, что вам также разрешено взять кровь у Якоба и у Сольвейг с сыновьями?

Может быть, ему показалось или Мартин действительно видел, как по лицу Лаине пробежала тень страха? Но секундой позже послышался негромкий стук в дверь и вошел адвокат Габриэля.

Некоторое время спустя адвокат с соблюдением всех формальностей разъяснил Габриэлю и его семье, что, согласно разрешению, имеющемуся на руках у полиции, они имеют право взять у них кровь. Сначала кровь взяли у Габриэля, потом у Лаине, которая, к удивлению Мартина, оказалась самой выдержанной из всех. Он заметил, что даже Габриэль посматривает на свою жену удивленно, но одобрительно. Последней кровь брали у Линды, которая вступила глазами в такой огневой контакт с полицейским из Уддеваллы, что Мартину пришлось ткнуть его локтем в бок, чтобы вывести с передовой.

— Ну вот, с этим делом мы покончили.

Якобссон неторопливо поднялся со стула и собрал пробирки с кровью. Тщательно пометив каждую, он осторожно поставил их в специальный контейнер, который убрал в сумку-холодильник.

— Вы теперь собираетесь к Сольвейг? — спросил Габриэль и внезапно широко улыбнулся. — Тогда не забудьте каски надеть и взять дубинки. Я не помню, умеет ли она читать, но в любом случае ей эта затея точно не понравится.

— Думаю, мы справимся с ситуацией, — сказал Мартин сухо. Ему не понравился шкодливый огонек в глазах Габриэля.

— Ну да, только потом не говорите, что я вас не предупреждал. — И Габриэль радостно засмеялся.

Лаине укорила его:

— Габриэль, пожалуйста, веди себя как взрослый.

Изумившись тому, что жена отчитывает его как ребенка, Габриэль притих и сел. Он смотрел на Лаине так, будто видел ее первый раз в жизни.

Мартин с остальными полицейскими и доктор вышли из дома и расселись по двум машинам. Когда они уже ехали к дому Сольвейг, позвонил Патрик.

— Привет, как там у вас все прошло?

— Как мы и ожидали, — сказал Мартин. — Габриэль запетушился и раскукарекался, позвонил адвокату. Но в итоге мы все сделали и сейчас направляемся к Сольвейг. У меня такие смутные подозрения, что вряд ли там все пройдет так же гладко.

— Конечно, на это можешь и не рассчитывать. Ты там смотри только не перегни палку.

— Да нет, конечно, я буду настоящим дипломатом, не беспокойся. А у вас как дела?

— Прошло нормально. Он сейчас у нас в машине, и мы уже подъезжаем к Танумсхеде.

— Тогда удачи.

— Тебе тоже.

Мартин закончил разговаривать как раз в тот момент, когда они подъезжали к обветшавшему домишке Сольвейг Хульт. На этот раз окружающий бардак уже не так сильно поражал Мартина. Он достаточно налюбовался этим зрелищем во время их визита с Патриком. Но он вновь подумал: как только люди могут позволить себе жить так. Бедность — это одно дело, но человек всегда должен поддерживать вокруг себя чистоту и порядок.

С явным опасением он постучал. Но даже в самых диких своих фантазиях Мартин не мог представить, какой теплый прием ему уготован. Шлеп!

В ухе у него зазвенело, правая щека моментально загорелась, и даже дух перехватило от тяжелой оплеухи. Он скорее почувствовал, чем увидел, как полицейские у него за спиной напряглись и приготовились броситься в бой, но он поднял руку, чтобы остановить их.

— Тихо, тихо. Подумай, стоит ли тратить на меня силы, Сольвейг, — предложил он со спокойной уверенностью.

Она тяжело пыхтела, но, казалось, поутихла, услышав его спокойный голос.

— Как у вас наглости хватило показаться здесь после того, как вы выкопали Йоханнеса?

Она встала — руки в боки — и полностью перекрыла вход в дом.

— Я понимаю, что ты переживаешь, Сольвейг, но мы всего лишь делаем нашу работу. И мы сейчас здесь тоже не на прогулке, а на службе. И я надеюсь, что ты будешь сотрудничать.

— Сейчас вам чего надо? — выдавила она.

— Я могу пройти внутрь? Поговорим, и я тебе все объясню.

Он повернулся к полицейским и доктору у себя за спиной и сказал:

— Подождите здесь немного, нам с Сольвейг надо поговорить.

Мартин просочился в дом и закрыл за собой дверь. Сольвейг настолько удивилась, что попятилась и позволила ему зайти внутрь. Мартин призвал на помощь все свои дипломатические таланты и обстоятельно разъяснил Сольвейг ситуацию. Через некоторое время ее протесты начали ослабевать, и еще через несколько минут она открыла дверь и впустила в дом остальных.

— Нам надо взять кровь у твоих сыновей тоже, Сольвейг. Где они?

Она засмеялась:

— Да сидят наверняка позади дома и шифруются. Они же не знают, зачем вы здесь. Они со страху обделались, как увидали, что вы на двух машинах подъехали, они подумали, что по их душу.

Она засмеялась опять и открыла загаженное окно.

— Йохан, Роберт, тащите ваши задницы сюда. Легавые не за вами.

В кустах затрещало, и оттуда опасливо выглянули Йохан и Роберт. Они настороженно смотрели на компанию, которая набилась в их маленькую кухню.

— А в чем дело?

— Теперь они у нас кровь будут качать, — холодно констатировала Сольвейг.

— Во блин, совсем звезданулись? Хрена вам, а не мою кровь.

— Роберт, если не въезжаешь, сиди тихо и не возникай. Мы с полицейским поговорили, и я ему обещала, что проблем с вами не будет. Так что закрой хлебало и не чирикай. Чем шустрее мы с этим закончим, тем лучше.

К облегчению Мартина, они послушались. Братья мрачно смотрели, как Якобссон достает шприцы и потом у одного за другим берет у них кровь. Затем, взяв кровь у Сольвейг, доктор также тщательно поставил заранее помеченные пробирки в свою сумку и сказал, что свою часть работы он выполнил.

— И что вы теперь будете с этим делать? — с любопытством спросил Йохан.

Мартин дал ему тот же ответ, что и Габриэлю. Потом он обратился к самому молодому полицейскому из Уддеваллы:

— Тебе надо забрать еще одну пробу в полицейском участке в Танумсхеде и пулей все отвезти в Гётеборг.

Полицейский, тот самый молодец, который злоупотреблял флиртом с Линдой, кивнул:

— Сделаю в лучшем виде. Еще двое едут сюда из Уддеваллы, чтобы помочь… — Он замолчал, посмотрел несколько озабоченно на Сольвейг и ее сыновей, которые внимательно слушали их разговор, и добавил: — В другом задании. Они встретят вас… — еще одна вынужденная пауза, — в другом месте.

— Отлично, — сказал Мартин. Он повернулся к Сольвейг: — Спасибо, мы уезжаем.

На секунду его охватило желание рассказать им про Йоханнеса, но он помнил прямой приказ Патрика и не стал его нарушать. Патрик не хотел, чтобы они узнали об этом сейчас, так что так тому и быть.

Выйдя из дома наружу, Мартин замедлил шаг и еще раз огляделся вокруг. Если бы убрать этот ветхий домишко, руины машин и прочую дрянь, которая валялась повсюду, здесь стало бы необыкновенно красиво. Оставалось надеяться, что, может быть, у них самих хватит духу перестать любоваться своими собственными несчастьями и они заметят эту красоту. Но он сильно сомневался.

— Ну так следующая станция — Вестергорден, — сказал Мартин и быстрым шагом пошел к машине.

Одно задание было выполнено, другое ожидало. Он подумал, как там идут дела у Патрика и Ёсты.

— Ты догадываешься, почему ты здесь?

Он и Ёста сидели рядом в маленькой комнате для допросов. Напротив за столом сидел Якоб.

Якоб спокойно их разглядывал, его сцепленные руки лежали на столе.

— А почему я должен это знать? В том, что вы делаете в отношении моей семьи, нет никакой логики. Так что мне остается только держать голову над водой, чтобы не утонуть.

— Ты что, на полном серьезе считаешь, что у полиции нет других дел, кроме как преследовать твою семью? Ну и зачем, по-твоему, нам это надо, какой здесь мотив?

Патрик наклонился вперед и с любопытством посмотрел на Якоба.

Якоб опять негромко, спокойно сказал:

— Темным силам и злой воле не нужно мотива. Но, как я знаю, по-видимому, у вас ничего не получилось с Йоханнесом, и вы пытаетесь любым способом оправдаться в собственных глазах.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Патрик.

— Вам, вероятно, кажется, что если вы сумеете что-нибудь повесить на нас сейчас, то это будет оправданием того, что произошло с Йоханнесом.

— А тебе не кажется, что это притянуто за уши?

— Откуда я знаю. Я вижу только одно: вы вцепились в нас мертвой хваткой и не хотите отпускать. Только одно меня утешает — что Бог видит правду.

— Ты много говоришь о Боге, паря, — сказал Ёста. — А твой отец такой же верующий?

Казалось, вопрос обеспокоил Якоба, на что Ёста и рассчитывал.

— В глубине души моего отца есть вера, но его… — Якоб помедлил, казалось, он размышляет над тем, какое слово ему лучше использовать, — сложные отношения с дедушкой, его отцом, привели к тому, что внешне он не показывает ее. Но вера в нем есть.

— Его отец, да, конечно, Эфроим Хульт, Проповедник. Вы ведь с ним были очень близки, — сказал Ёста, он скорее констатировал, а не спрашивал.

— Я не понимаю, каким образом это может интересовать вас. Но да, мы с дедушкой всегда были очень близки, — сказал Якоб и плотно сжал губы.

— Он спас твою жизнь? — спросил Патрик.

— Да, он спас мою жизнь.

— А как твой отец воспринял тот факт, что не он сам, а Эфроим, с которым у него, по твоим словам, были э-э… сложные отношения, смог спасти тебе жизнь? — продолжал спрашивать Патрик.

— Каждый отец хочет быть героем для своего сына, но не думаю, что он смотрел на это с такой точки зрения. В первую очередь папа испытывал вечную благодарность к дедушке за то, что тот смог спасти меня.

— А как насчет Йоханнеса — что ты можешь сказать о его отношениях с Эфроимом и твоим отцом?

— Я все же по-прежнему не понимаю, какое все это имеет значение? С тех пор прошло двадцать четыре года!

— Нам об этом известно, но все же мы вынуждены настаивать на том, чтобы ты отвечал на наши вопросы, — сказал Ёста.

Похоже, внешнее спокойствие Якоба начало потихоньку трещать по швам, и он нервно провел рукой по волосам.

— Йоханнес… да, у них с папой возникали трения, но Эфроим его любил. Но конечно, их отношения были, если можно так выразиться, внутренними, совсем не напоказ. У людей того поколения считалось, что чувства надо сдерживать и никому их не демонстрировать.

— А твой отец и Йоханнес часто ссорились? — спросил Патрик.

— Смотря что иметь в виду под словом «ссорились». Конечно, они иногда спорили, но ничего серьезного — и у братьев, и у сестер так бывает.

— Но вообще-то ходили упорные разговоры насчет того, что это были не просто споры. Некоторые даже утверждают, что Габриэль ненавидел своего брата, — сказал Патрик, немного усилив нажим на Якоба.

— Ненависть — слишком сильное слово, и не стоит им так легко бросаться. Нет, папа не испытывал недобрых чувств к Йоханнесу, хотя их отношения оставляли желать лучшего. Но я уверен, что с Божьей помощью у них со временем все бы уладилось. Брат не должен подниматься на брата.

— Насколько я понимаю, ты цитируешь Библию насчет Каина и Авеля. Интересно, что тебе пришли в голову именно эти слова. Неужели между ними все обстояло настолько плохо? — спросил Патрик.

— Нет, разумеется, нет. Никто ведь не сомневается в том, что мой отец не убивал своего брата, не правда ли?

Казалось, Якоб понял, что спокойствие его оставляет, и сложил ладони перед собой, как будто молился.

— А ты в этом уверен? — спросил Ёста. В его вопросе явно слышался подтекст.

Якоб обеспокоенно переводил взгляд с Патрика на Ёсту:

— О чем вы говорите? Йоханнес повесился, это все знают.

— Так-то оно так, вот только появилась небольшая проблема: когда мы исследовали останки Йоханнеса, то выяснилось кое-что другое. Он был убит. Йоханнес не кончал жизнь самоубийством.

Сжатые руки Якоба начали непроизвольно дрожать. Казалось, он пытается что-то сказать, но ему не хватает слов. Патрик и Ёста сидели и молча смотрели на результат того, что они спланировали заранее. По крайней мере для Якоба это, похоже, оказалось новостью.

— А как реагировал твой отец на известие о смерти Йоханнеса?

— Я, я, я… я точно не знаю, — запинаясь, сказал Якоб. — Я тогда все еще находился в больнице.

Казалось, внезапно, как гром среди ясного неба, его поразила мысль.

— Вы что, хотите сказать, что мой отец убил Йоханнеса? — Якоб начал хихикать. — Нет, вы с ума сошли. Чтобы мой отец убил своего брата… Нет, вы даже не понимаете, о чем говорите.

И Якоб откровенно рассмеялся. И Ёста, и Патрик сидели с непроницаемыми лицами, не выдавая никаких эмоций.

— Так ты считаешь это забавным. И можно посмеяться над тем, что твой дядя Йоханнес был убит? Ну и что же тут веселого? — спросил Патрик значительно.

Якоб моментально притих и опустил голову.

— Нет, конечно нет, это, наверное, что-то вроде шока. — Он опять поднял глаза. — Но тогда я еще меньше понимаю, зачем вам понадобилось беседовать со мной. Мне тогда было всего десять лет, и я лежал в больнице. Так что вы, полагаю, не станете утверждать, что я имел к этому какое-то отношение.

Якоб сделал ударение на «я», чтобы подчеркнуть, насколько нелепым выглядит это предположение.

— Скорее, думаю, произошло нечто совсем другое. Настоящий преступник, тот, кто в действительности убил Сив и Мону, наверняка очень обрадовался, когда вы взялись за Йоханнеса и повесили на него все грехи. Но чтобы правда не вышла наружу и Йоханнес не мог оправдаться, преступник убил и его, инсценировал самоубийство и тем самым спрятал концы в воду. Он знал, как люди будут реагировать и что инсценированное самоубийство Йоханнеса сочтут доказательством его вины. И это наверняка тот же самый, кто убил ту немку. Все сходится, не правда ли? — воскликнул Якоб. Его глаза заблестели.

— Неплохая теория, — сказал Патрик. — Совсем не глупо. Если только не принимать во внимание, что мы вчера сравнили ДНК Йоханнеса с ДНК, выделенной из спермы, которую нашли на теле Тани Шмидт. И при проведении этого сравнительного анализа выяснилась очень интересная вещь: Йоханнес и убийца Тани — родственники.

Он подождал реакции Якоба. Тот не шевельнулся и не проронил ни слова. Он просто сидел с застывшим взглядом. Патрик продолжил:

— Так что сегодня мы взяли образцы крови у всех в вашей семье и собираемся их послать, включая, разумеется, и ту кровь, которую мы взяли у тебя, в Гётеборг для сравнения. И мы почти уверены в том, что довольно скоро получим ответ на вопрос, кто этот убийца. Так что лучше рассказать все, что ты знаешь, Якоб. Таню видели возле твоего дома, убийца — родственник Йоханнеса, — довольно любопытное совпадение, как ты считаешь?

С лица Якоба пропали краски, оно стало белым как полотно и необыкновенно мрачным. И Патрику казалось, что он видит, как Якоб переваривает услышанное.

— Это ваше свидетельство — полное дерьмо, и вы это сами прекрасно знаете. Йохан захотел навредить мне, потому что он завидует нашей семье. И какие бы анализы крови или ДНК вы ни делали, вам это не поможет. Вы можете брать любые пробы, какие только захотите, но вам придется мне… молить меня о прощении, когда вы получите ответ.

— Я обещаю, что лично принесу извинения в этом случае, — спокойно сказал Патрик. — Но пока я настаиваю на том, чтобы ты ответил на мой вопрос.

Он надеялся, что Мартин и его группа успеют провести обыск прежде, чем они закончат допрашивать Якоба. Но время шло, и им приходилось работать с тем, что пока есть. Сейчас Патрику очень бы хотелось знать, показали ли анализы почвы в Вестергордене наличие в ней FZ-302. Возможно, Мартину и удастся найти какие-либо следы физического присутствия Тани или Ени, и это может произойти скоро. Но анализ почвы невозможно провести на месте, это займет время. Все же Патрик был настроен довольно скептически насчет того, что в Вестергордене всплывет что-нибудь интересное. Можно ли там спрятать или убить кого-то так, чтобы ни Марита, ни дети ничего не заметили? Патрик чувствовал, что Якоб очень подходит на роль главного подозреваемого, и этот факт его сильно беспокоил.

Казалось, Якоб прочитал его мысли.

— Я очень надеюсь, что вы не перевернете все в доме вверх тормашками. Марита с ума сойдет, если приедет домой и увидит, что вы там все разворотили.

— Уверен, что наши ребята работают очень аккуратно, — сказал Ёста.

Патрик посмотрел на свой телефон. Хоть бы Мартин поскорее позвонил.

Йохан забрался в тишину сарая и затаился там. Реакция Сольвейг на вскрытие могилы и вся эта история с пробами крови здорово на него подействовали. Йохана одолевали мысли, и он чувствовал потребность посидеть в одиночестве и обдумать то, что произошло. Он сидел на твердом, но приятно прохладном цементном полу, обхватив ноги руками и положив щеку на колено. Сейчас он скучал по Линде больше, чем когда-либо. Тоска и желание по-прежнему смешивались в нем со злостью. Наверное, теперь все кончено. Зато он определенно утратил по крайней мере часть своей наивности и теперь контролировал ситуацию, чего раньше у него никогда не получалось. Но в душе он чувствовал, что Линда была для него подарком. Ее крепкое молодое тело превращало Йохана в лепечущего идиота. Он сам себя проклинал, сожалея, что позволил девчонке так сильно запасть ему в душу.

Йохан знал, что он мечтатель, потому он и позволил себе раствориться в Линде — такой молоденькой, но такой уверенной в себе и крайне эгоистичной. Он понимал, что она ни за что не останется во Фьельбаке и глупо надеяться, что у них есть будущее. Но мечтатель в его душе не хотел это принимать.

Йохан пообещал себе самому, что изменится. Он должен попытаться стать таким, как Роберт, — крутым, жестким, победителем. Роберт всегда крепко стоял на ногах, его ничто не могло поколебать. Йохан ему завидовал.

Йохан услышал какой-то звук позади и обернулся, думая, что это пришел Роберт. Вдруг кто-то схватил его за горло и сжал так, что он не мог вздохнуть.

— Не дергайся, а то я тебе шею сверну.

Йохану показалось, что он уже где-то слышал этот голос, но не мог вспомнить где. Хватка на горле немного ослабла, но тут его грохнули о стену так, что у него перехватило дух.

— Ты что, охренел?

Йохан попробовал повернуться, но его крепко держали, прижимая лицом к холодной бетонной стене.

— Заткнись! — голос звучал угрожающе.

Йохан подумал, не стоит ли попытаться позвать Роберта на помощь, но понял, что его вряд ли отсюда услышат.

— Какого тебе от меня надо?

Он говорил с трудом, потому что половина лица была просто впечатана в стену.

— Что мне надо? Ты не знаешь? Ну так скоро узнаешь.

В этих словах слышалась еще более явная угроза, но Йохан сначала ничего не понял. Но когда потом его развернули и он оказался глаза в глаза с нападавшим, все встало на место. Жесткий удар прямо в лицо ясно продемонстрировал Йохану, что с ним не шутят. Но в нем проснулось упрямство.

— Плевать я хотел на тебя, — пробормотал Йохан.

Язык его еле ворочался во рту, полном крови. Мысли начали путаться, но он не хотел сдаваться.

— Ты сделаешь так, как я говорю.

— Нет, — просипел Йохан.

Тогда его начали избивать уже совсем серьезно. На Йохана посыпался град ударов, и он провалился в темноту.

Усадьба просто великолепна. Мартин невольно подумал об этом, когда они начали свою работу и вторглись в личную жизнь Якоба и его семьи. Полицейские ходили по комнатам, которые излучали покой и тепло. Они были декорированы в сельском стиле: светлые подушки в длинных чехлах, гардины со сборками. Мартину самому хотелось бы иметь такой дом, а теперь им пришлось нарушить покой этого места. Методично, шаг за шагом они осматривали дом в полнейшей тишине. Мартин осматривал гостиную. Больше всего его огорчало, что они сами не знают, что именно ищут. Никто из них еще не наткнулся на след девушек. Да и поймут ли они, что это именно он, если найдут? Мартин был совершенно убежден, что Якоб — именно тот, кого они искали, но сейчас он начал в этом сомневаться. Просто невозможно представить себе, что человек, который живет так и в таком умиротворяющем, исполненном покоя месте, мог отнять у кого-то жизнь.

— Как там у вас дела? — крикнул он полицейским, которые шуровали наверху.

— Да пока ничего, — крикнул кто-то из них в ответ.

Мартин вздохнул и продолжил выдвигать ящики комода, осматривая их содержимое.

— Я пойду гляну на сеновале, — сказал Мартин полицейскому из Уддеваллы, который проводил обыск на первом этаже.

В сарае царила приятная прохлада. Мартин понял, почему Линда и Йохан выбрали это место для своих встреч. Запах сена щекотал ноздри и пробуждал воспоминания детства. Он забрался по лестнице наверх и посмотрел в щель между досками. Да, отсюда хорошо видно Вестергорден — все так, как рассказывал Йохан. И на таком расстоянии можно легко узнать кого угодно.

Мартин опять спустился вниз. В сарае было почти пусто, только какие-то инструменты стояли у стены и, ржавея, доживали свой век. Мартин не думал, что они найдут здесь что-нибудь, но все равно хотел все очень тщательно обследовать. Он вышел из сарая и огляделся кругом. После главного дома и сеновала оставалось осмотреть еще садовый сарай и детский домик. Больше ничего. Мартин и не надеялся найти там что-нибудь. И садовый сарай, и домик для детей слишком малы для того, чтобы спрятать там человека. Но на всякий случай для полной уверенности они посмотрят и там.

Солнце светило ему в лицо, на лбу выступили капельки пота. Он вернулся обратно в дом, где полицейские заканчивали обыск, но прежний энтузиазм, с которым он начинал осмотр, поутих. Сердце у него екнуло. Где-то томилась Ени Мёллер, но явно не здесь.

Даже Патрик начал терять надежду чего-либо добиться. Они допрашивали Якоба часа два, но по-прежнему так ни к чему и не пришли. Якоба шокировало известие об убийстве Йоханнеса, но единственное, о чем он говорил, так это о преследованиях его семьи со стороны полиции, о том, что он невиновен и ни к чему не причастен. Снова и снова Патрик бросал отчаянный взгляд на мобильный телефон, лежащий перед ним на столе. Он знал, что результаты анализов будут известны самое раннее завтра утром, так что все его надежды сейчас сосредоточились на Мартине и его команде, которая работала в Вестергордене. Но телефон все молчал. Наконец в четыре часа раздался звонок. Звонил Мартин; он доложил, что никаких результатов нет и они не нашли того, за чем приезжали. Патрик кивнул Ёсте, и они вышли из комнаты для допросов.

— Это Мартин. Они ничего не обнаружили.

Огонек надежды в глазах Ёсты померк.

— Что, совсем ничего?

— Нет, ни черта. Так что, похоже, у нас нет выбора, придется Якоба отпускать. Вот дерьмо. — Патрик хлопнул ладонью по стене, но быстро успокоился. — Ну, ничего, это только вопрос времени. Я ожидаю, что завтра мы получим отчет об анализах, и тогда, может быть, найдется, что ему предъявить.

— Да, но ты подумай, представь себе, что он может сделать до завтра. Он сейчас знает, что мы его подозреваем и что у нас есть на него, и если Якоба выпустить, он может рвануть куда-нибудь и прихватить с собой девушку.

— Да какого хрена, я сам все прекрасно понимаю. Но что тут можно сделать сейчас? — Раздражение Патрика вырвалось наружу, но было несправедливо срываться на Ёсте, и он сразу же извинился. — Я попробую еще раз связаться с лабораторией, прежде чем мы отпустим Якоба. Может быть, у них есть уже какие-нибудь результаты. Какие-то анализы они, наверное, уже успели сделать. Мы их просили, да и они сами знают, что это срочно и вне всякой очереди.

Патрик пошел в свой кабинет и начал звонить судебным медикам. За время этого расследования он выучил номер наизусть. За окном, как обычно летом, сновали толпы отпускников, и Патрик на секунду позавидовал беспечным, не обремененным заботами людям, которые едут сейчас куда-нибудь в тяжело нагруженных машинах. Ему тоже захотелось выкинуть все из головы и уехать отсюда.

— Привет, Петерсен. Это Патрик Хедстрём. Извини за звонок, но выходит так, что нам придется отпустить подозреваемого. Может быть, у тебя уже есть что-нибудь?

— Я разве тебе не говорил, что результаты будут завтра утром? И то только потому, что нам сегодня вечером придется работать сверхурочно, чтоб ты знал.

Петерсен казался замотанным и раздраженным.

— Да, знаю, но я подумал и позвонил на всякий случай, вдруг у вас что-то готово.

Долгая пауза свидетельствовала о том, что Петерсен о чем-то думает и ведет внутреннюю борьбу с самим собой. Патрик насторожился и выпрямился на стуле.

— Вы что-то нашли? Я прав?

— Ну, у нас есть кое-какие предварительные результаты. Но прежде чем писать официальный отчет, мы все должны проверить и перепроверить, а иначе последствия могут быть просто катастрофическими. И потом, в любом случае заключительные анализы будут проведены в центральной криминалистической лаборатории. Наше оборудование не такое совершенное, как у них, так что…

— Да, да, — прервал его Патрик. — Я все это понимаю, но на кону сейчас жизнь семнадцатилетней девушки, так что если иногда приходится нарушать какие-то правила, это как раз тот самый случай.

Он затаил дыхание и ждал.

— Да, но учти — с этой информацией надо обращаться очень осторожно. Ты и представить себе не можешь, в каком дерьме я окажусь, если… — Петерсен не стал договаривать.

— Конечно, честное слово. Ты только скажи, что вы выяснили? — спросил Патрик, крепко прижимая трубку к уху, чтобы ничего не пропустить.

— Естественно, мы начали с анализа крови Якоба Хульта. Мы получили довольно интересный, но, еще раз тебе повторяю, предварительный, само собой, результат, — опять предупредил Патрика Петерсен.

— Да, и что это?

— Согласно первым анализам, кровь Якоба Хульта не соответствует сперме, найденной на теле жертвы.

Патрик медленно выдохнул: он и сам не заметил, что слушал Петерсена, затаив дыхание.

— А насколько вы в этом уверены?

— Как я уже сказал, для полной уверенности нужно провести тесты несколько раз. Но вообще-то это скорее формальность. Так что можешь считать это свершившимся фактом, — сказал Петерсен.

— Да, свершившееся дерьмо. Я ничего не понимаю, это все с ног на уши ставит.

Патрик не смог скрыть своего огорчения и разочарования. Он уже совершенно уверился в том, что Якоб — именно тот, кого они разыскивали. И вот опять не солоно хлебавши им придется возвращаться к самому началу. Ну, во всяком случае, почти.

— И вы не нашли никаких совпадений, когда исследовали другие пробы?

— Мы до них еще не добрались, не хватило времени. Ты сказал, что в первую очередь нужно сконцентрироваться на Якобе Хульте, — так мы и сделали. Поэтому кроме него мы успели провести анализ крови еще одной личности. Но где-то завтра утром я смогу сообщить тебе результаты насчет остальных.

— Знаешь, что это означает? У меня в комнате для допросов сидит один малый, и мне придется его сейчас отпустить, кроме того, еще и извиниться, — вздохнул Патрик.

— Да, есть еще одна вещь.

— Что? — спросил Патрик.

Петерсен помедлил.

— Вторая проба, с которой мы успели поработать, — это кровь Габриэля Хульта и…

— Да? — спросил Патрик более заинтересованно.

— Ну, согласно сопоставительному анализу структур их ДНК, Габриэль не может быть отцом Якоба.

Патрик с остановившимся взглядом притих на стуле.

— Ты меня слушаешь?

— Да, конечно, слушаю. Просто это совсем не то, чего я ожидал. Ты уверен? — спросил Патрик, но тут же сообразил, что он сейчас услышит, и сказал сам, не дожидаясь: — Да, я понимаю, что это только предварительные данные и что вы еще должны перепроверить все несколько раз, и так далее, и так далее, я все понимаю, не надо мне повторять опять.

— Это важно для расследования?

— Сейчас все важно, так что это нам наверняка пригодится. Спасибо за помощь.

Какое-то время Патрик продолжал сидеть и размышлять. Он закинул руки за голову и положил ноги на стол. Он колебался. Отрицательные результаты анализа крови Якоба заставляли пересмотреть все дело. По-прежнему они стояли перед фактом, что убийца Тани — родственник Йоханнеса, а помимо Якоба у них оставались только Габриэль, Йохан и Роберт. Один исключается, трое — в наличии. Но даже если Якоб не причастен, Патрик мог поклясться чем угодно, что он что-то знал. Во время всего допроса он чувствовал, что внутри Якоба что-то происходит: Якоб с чем-то боролся, удерживая что-то в себе и не давая этому вырваться на поверхность. Информация, которую он получил от Петерсена, вероятно, могла дать им возможность, в которой они отчаянно нуждались, — вывести Якоба из равновесия в достаточной степени для того, чтобы он заговорил. Патрик убрал ноги со стола и поднялся. Он быстро рассказал Ёсте о том, что узнал, они коротко обсудили и выстроили дальнейшую тактику; затем они вернулись в комнату для допросов. Якоб сидел с безучастным видом и рассматривал свои ногти.

— Ну и долго я буду здесь сидеть?

— У нас есть право задержать тебя на шесть часов. Могу повторить еще раз: если хочешь, в любое время можешь вызвать себе адвоката. Ты этого хочешь?

— Нет, не вижу никакой необходимости, — ответил Якоб. — Тот, за кем нет вины, не нуждается в иной защите, чем вера, и Бог выведет его на путь истинный.

— Похоже, ты себя считаешь наместником Бога на земле. Послушать тебя, так вы с Богом вот так, — сказал Патрик и свел вместе указательный и средний пальцы, чтобы показать близость отношений Якоба с Богом.

— Мы знаем, что принадлежим друг другу, — спокойно ответил Якоб. — И можно только пожалеть тех, кто живет на этом свете без Бога в душе.

— Ах так, значит, тебе нас жалко, бедных, несчастных грешников, ты это хочешь сказать? — спросил Ёста не без иронии.

— Я не хочу понапрасну тратить время, разговаривая с вами. Ваши сердца закрыты.

Патрик наклонился вперед и заглянул в лицо Якобу.

— Самое интересное — когда дело касается Бога и дьявола, греха, святости и всего прочего, все это как-то иногда перемешивается. А как твои родители в этом вопросе? Они живут богобоязненно, согласно воле Господа?

— Мой отец не ходит на общие молитвы, но у него есть вера, и они с мамой оба богобоязненные люди.

— А ты в этом уверен? Ну, я имею в виду, что ты в действительности знаешь об их жизни?

— Что ты хочешь сказать? Я отлично знаю собственных родителей. Что вы там за дрянь приготовили, чтобы замарать моих отца и мать?

Руки Якоба дрожали, и Патрик в определенной степени сочувствовал ему, хотя сам поколебал его стоическое спокойствие.

— Я говорю: совершенно невозможно точно знать, что творится в жизни другого человека. Вероятно, у твоих родителей есть грехи на совести, о которых ты и понятия не имеешь. Как ты думаешь?

Якоб поднялся и пошел к двери.

— Ну нет, вот теперь с меня действительно хватит. Вы можете делать со мной все, что угодно, но я не хочу больше сидеть здесь и слушать ваши лживые измышления.

— Ну, например, знаешь ли ты о том, что Габриэль не твой отец?

Якоб замер на полушаге, уже протянув руку к двери. Он очень медленно повернулся и переспросил:

— Что ты сказал?

— Я спрашиваю: знаешь ты или нет, что Габриэль не твой отец? Я только что разговаривал с криминалистами, которые исследовали вашу кровь, и они мне сказали, что это практически доказанный факт. Габриэль не отец тебе, понимаешь?

Лицо Якоба стало мраморным. Известие, несомненно, ошарашило его, выведя наконец из равновесия.

— Они проверяли мою кровь? — спросил Якоб срывающимся голосом.

— Да, и я обещал тебе, что извинюсь, если ошибался.

Якоб молча смотрел на Патрика.

— Я приношу тебе извинения, — сказал Патрик. — Твоя кровь не совпадает с ДНК, найденной на теле жертвы.

Якоб опал и сдулся, как проколотый мяч. Он тяжело опустился на стул.

— Ну и что это значит?

— Это значит, что ты больше не являешься подозреваемым в убийстве Тани Шмидт. Но, как и раньше, я по-прежнему считаю, что ты от нас что-то скрываешь, и у тебя есть возможность рассказать это сейчас. И я думаю, Якоб, тебе лучше так и сделать.

Якоб помотал головой:

— Я ничего не знаю. Больше я не знаю ничего. И не хочу знать. Пожалуйста, позвольте мне уйти.

— Нет, не сейчас. Сначала мы хотим поговорить с твоей матушкой — до того, как ты это сделаешь. Потому что, как мне кажется, у тебя к ней появились вопросы.

Якоб кивнул.

— Но зачем вам понадобилось с ней разговаривать? По-моему, к расследованию это не имеет совершенно никакого отношения.

И Патрик поймал себя на том, что повторяет слова, которые несколько раньше сказал Петерсену:

— Сейчас все имеет отношение к расследованию, все важно. Вы там что-то скрываете, я на это могу месячную зарплату поставить, а мы хотим узнать, где собака зарыта. Ну и помаленьку пользуемся доступными средствами.

Похоже, что весь боевой дух и готовность к сопротивлению у Якоба пропали, и он всего лишь смиренно кивнул вместо ответа. Новость потрясла его до глубины души.

— Ёста, ты не привезешь Лаине?

— Но у нас же нет ордера, — заметил Ёста хмуро.

— Она наверняка слышала, что мы забрали Якоба на допрос, так что, думаю, она довольно легко согласится приехать сюда по собственной воле.

Патрик опять повернулся к Якобу.

— Тебе надо немного перекусить и попить чего-нибудь, так что ты посидишь здесь какое-то время один, пока мы будем разговаривать с твоей матерью. Ну а потом ты и сам сможешь переговорить с ней, о'кей?

Якоб с отсутствующим видом апатично кивнул. Он глубоко ушел в свои мысли.

Анна никак не могла совладать со своими мыслями и чувствами. В голове у нее все смешалось, когда она вставила ключ в дверь своей стокгольмской квартиры. Уехать отсюда на какое-то время было чудесно и для нее, и для детей, и, конечно, ей подбавило энтузиазма то, что Густав по своей инициативе предложил организовать небольшой вояж. Хотя, говоря откровенно, оказалось довольно тягостно, учитывая его педантичность, находиться с ним все время на одной яхте. Кроме того, Анну очень встревожил последний разговор с Лукасом. Раньше всегда, даже когда Лукас избивал ее, складывалось впечатление, что он полностью контролирует себя и ситуацию. А сейчас, впервые за все время, сколько она знала его, Анна услышала в голосе Лукаса панические нотки. Может быть, он наконец понял, что положение изменилось и она не желает подчиняться его правилам. От общих знакомых она слышала, что состояние Лукаса сказывается на его работе. Он сорвался на совещании в офисе, во время других переговоров потерял клиента, и его имидж спокойного, обаятельного, доброжелательного, преуспевающего бизнесмена начал разваливаться. Анну это пугало, пугало просто до жути.

С замком что-то было не так, ключ не хотел поворачиваться и упирался. Анна крутанула его несколько раз и поняла, что это бессмысленно, потому что дверь не заперта. Она точно знала, что неделю назад, уезжая из дома, тщательно ее закрыла. Анна сказала детям, чтобы они оставались на месте, и осторожно вошла внутрь. У нее перехватило горло: ее первая собственная квартира, которой она так гордилась, оказалась разгромлена. Не осталось ничего целого, вся мебель валялась кусками. Абсолютно все сломано и испорчено, а на стенах кто-то черным спреем изобразил что-то вроде граффити. Во всю стену в гостиной здоровенными буквами было напрыскано «Шлюха». Анна прижата пальцы ко рту, у нее из глаз покатились слезы. Незачем ломать голову и гадать, кто же это сделал. Она ожидала чего-то подобного в глубине души после того, как поговорила с Лукасом. Она знала, что он ей отплатит. Личность Лукаса вырождалась окончательно, ненависть и злость, всегда наполнявшие его, разрушали благопристойный фасад.

Анна попятилась на лестничную площадку. Она протянула руки к детям, прижала их к себе крепко. Ее первым порывом было позвонить Эрике, но потом она решила, что должна справиться сама.

Она так радовалась своей новой жизни. Анна чувствовала себя сильной. В первый раз она жила сама по себе — она не была больше младшей сестрой Эрики и не была больше женой Лукаса, а просто была сама собой. А теперь все пошло прахом.

Анна понимала, что ей придется сделать. Победила кошка, мышке больше некуда деваться, иначе съедят. Все, что угодно, все, что угодно, ради того, чтобы не потерять детей.

Но сейчас, по крайней мере, она знала одну вещь. Она сдалась добровольно. Пусть он делает с ней все, что хочет, но если попробует поднять руку на детей, она его убьет. Без колебаний.

Какой неудачный, какой дурной день. Габриэля настолько вывело из себя то, что он квалифицировал как полицейский произвол, что он заперся у себя в кабинете и отказывался оттуда выходить. Линда пошла в конюшню к лошадям. Что касается Лаине, она в гордом одиночестве сидела на диване в гостиной и прожигала взглядом дырку в стене. Она думала о Якобе, о том, как его допрашивают в полицейском участке, ужасно переживала за сына, и у нее на глазах все время наворачивались слезы. Материнский инстинкт диктовал ей защищать его от всего плохого, и неважно — был ли Якоб маленький или уже взрослый. И хотя она понимала, что в данной ситуации не в силах что-либо изменить, все равно винила себя за то, что не смогла уберечь сына. Тишину нарушало только тиканье часов, и этот равномерный монотонный звук почти гипнотизировал ее. Когда раздался стук в дверь, Лаине подпрыгнула от неожиданности. Она с опаской открыла. С некоторых пор она воспринимала стук в дверь как сигнал к очередным неприятностям. Может быть, поэтому она не особенно удивилась, увидев в дверях полицейского.

Ёста представился.

— Чего вам от нас надо?

Ёста неловко помялся и сказал:

— У нас есть некоторые вопросы, так что мы нуждаемся в твоей помощи — в участке.

Ёста замолчал и приготовился выслушать кучу протестов и возражений, но Лаине лишь кивнула и вышла из дома.

— А ты не хочешь сказать мужу, что уезжаешь? — удивленно спросил Ёста.

— Нет, — ответила лаконично Лаине, и Ёста посмотрел на нее очень внимательно.

Короткое мгновение Ёста размышлял: а может быть, они действительно слишком прессуют семейство Хульт. Но потом напомнил себе, что где-то в ветвях и корнях этого семейства скрывается убийца, который держит у себя Ени Мёллер. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась у них за спиной, и, словно японская жена, Лаине послушно засеменила маленькими шажками вслед за Ёстой к машине. Они ехали в полицейский участок и практически не разговаривали по дороге. Лишь раз Лаине прервала неприятное, давящее молчание, спросив:

— Где Якоб, он все еще по-прежнему в полиции?

Ёста не стал распространяться и кивнул. И оставшуюся до Танумсхеде часть пути Лаине просто молча смотрела в окно. День заканчивался, наступал ранний вечер, солнце уже порозовело. Но ни Ёсту, ни Лаине эта красота не трогала, их мысли были заняты совсем другим.

Патрик с явным облегчением посмотрел на них, когда Лаине и Ёста появились в участке. Все то время, пока Ёста катался туда и обратно за Лаине, Патрик безостановочно вышагивал по коридору между своим кабинетом и комнатой для допросов. Ему хотелось только одного — прочитать мысли Якоба.

— Привет, — сказал Патрик и коротко кивнул Лаине.

Ему показалось излишним снова представляться по всей форме, потому что до этого они уже виделись и делать это еще раз было бы просто глупо. Да и вообще, они здесь не для того, чтобы обмениваться любезностями. Патрик, в общем-то, беспокоился, как скажется на Лаине допрос, как она с этим справится. Лаине казалась такой ранимой, хрупкой, с нервами наружу. Он присмотрелся к ней повнимательнее и тут же понял, что беспокоился зря.

Хотя она послушно шла следом за Ёстой, но казалась спокойной и отлично себя контролировала.

В полицейском участке Танумсхеде имелась лишь одна комната для допросов, поэтому они пошли в комнату отдыха и расположились там. Лаине отказалась от кофе, но и Патрику, и Ёсте было просто необходимо взбодриться. Кофе перестоял и горчил, но они, как люди привычные, выпили его, даже особенно не гримасничая. Никто из них не смог придумать заранее, как начать разговор, но, к их общему удивлению, инициативу проявила Лаине.

— Я слышала, у вас есть какие-то вопросы? — спросила она и кивком указала на Ёсту.

— Да, — сказал Патрик, помедлив. — У нас появилась кое-какая информация, и мы не совсем уверены в том, как с ней поступить. И мы также пока не уверены в том, имеет ли это непосредственное отношение к расследованию. Может быть, и нет, но сейчас не тот момент, чтобы миндальничать, у нас просто-напросто нет времени. Поэтому я позволю себе перейти прямо к делу.

Патрик помолчал и набрал полную грудь воздуха. Лаине, казалось, спокойно встретила его взгляд, но ее руки, лежащие на столе, сжались до того крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Мы получили первые предварительные результаты анализов крови, которые, как ты помнишь, мы взяли у вас.

Патрик заметил, что руки Лаине заметно вздрогнули. Он подумал, насколько ей еще хватит выдержки и силы воли.

— Ну, во-первых, я хочу вам сказать, что ДНК Якоба не совпадает с ДНК на теле жертвы.

Прямо у него на глазах Лаине опала, как озимые. Она перестала себя зажимать, руки ее тряслись, на лице проступило огромное облегчение, и она сглотнула несколько раз, чтобы унять слезы радости.

Патрик понял, что Лаине приехала в участок, заранее приготовившись услышать, что ее сын арестован за убийство. Лаине молчала, поэтому Патрик продолжал:

— Но при сравнительном анализе крови Якоба и Габриэля мы наткнулись на кое-что интересное. И это интересное абсолютно точно показывает, что Якоб не может быть сыном Габриэля…

Было не очень понятно, утверждает Патрик или спрашивает, скорее он спрашивал, поэтому сделал паузу и ждал реакции. Но, по-видимому, с души Лаине после известия о непричастности Якоба свалился настолько тяжелый камень, что в сравнении с этим все остальное она воспринимала как пустяки. Поэтому она помедлила всего лишь долю секунды, прежде чем ответила:

— Да, все верно. Габриэль не отец Якобу.

— А кто же это в таком случае?

— Я не понимаю, какое отношение это имеет к убийству, особенно теперь, когда можно не сомневаться в невиновности Якоба?

— Как я уже раньше сказал, у нас сейчас просто нет времени, чтобы рассиживаться и обсуждать, что важно, что не важно. Так что я вынужден настаивать, чтобы ты была столь любезна и ответила на мой вопрос.

— Конечно, — сказал Ёста, — само собой разумеется, что мы не можем тебя принуждать, но пропала молоденькая девчонка, и сейчас важна любая информация; мы хватаемся за любые сведения, даже если это может показаться и не имеющим прямого отношения к делу.

— А мой муж об этом узнает?

Патрик помедлил:

— Я ничего не могу обещать, но у полиции нет никаких оснований мчаться к Габриэлю и все ему выкладывать. Но… — Патрик помедлил. — Якоб об этом знает.

Лаине вздрогнула, ее руки опять заходили ходуном.

— И что он сказал? — спросила она почти шепотом.

— Я не хочу тебе врать: Якоба это потрясло. И конечно, он тоже хочет знать, кто его настоящий отец.

В комнате воцарилась напряженная тишина. Оба — и Ёста, и Патрик — молча ждали, что будет дальше, они ждали реакции Лаине. И не напрасно. После недолгих колебаний и раздумий по-прежнему шепотом Лаине сказала:

— Это Йоханнес.

И повторила еще раз, громче:

— Отец Якоба — Йоханнес.

Лаине посмотрела наверх. Казалось, она была удивлена. Вероятно, она думала, что после того как она громко, вслух произнесла роковые слова и сделала свое признание, сверху грянет молния и испепелит ее на месте. Тайна тяжелым грузом лежала у нее на душе, и год от года этот груз становился все тяжелее. И теперь, похоже, ей стало легче: роковые слова наконец сорвались с ее языка. Она продолжала говорить быстро, торопливо:

— У нас завязался короткий роман, я не смогла устоять. В Йоханнесе было что-то неизбежное, как в природе — время года меняется, и тут ничего не поделаешь — вот так же и он, пришел и взял, что хотел. А Габриэль такой… он совсем другой.

Казалось, Лаине не могла подобрать слово, но и Патрик и Ёста поняли, что она имела в виду.

— Мы с Габриэлем хотели ребенка и какое-то время пробовали его зачать, и, когда оказалось, что я беременна, он очень обрадовался. Я считала, что это их общий ребенок — Габриэля и Йоханнеса. Но хотя я и осознавала все сложности, которые могли возникнуть, я очень хотела, чтобы это оказался ребенок Йоханнеса. Его сын должен был получиться чудесным! Йоханнес был такой живой, такой красивый, такой… вибрирующий.

Ее глаза затуманились, лицо изменилось, она словно вернулась туда, на десятки лет назад, в то сладкое прошлое, когда ее валял Йоханнес. И к гадалке незачем ходить: Лаине втрескалась в Йоханнеса, как кошка. Они смотрели на нее и видели, что, едва заговорив об их отношениях с Йоханнесом, Лаине сомлела и раскраснелась.

— А откуда ты знала, что это ребенок Йоханнеса, а не Габриэля?

— Я поняла это сразу же, как только увидела, в самую первую секунду, когда он припал к моей груди.

— А Йоханнес знал, что это его сын, а не Габриэля? — спросил Патрик.

— Конечно да. И он его любил. Я всегда знала, что была для Йоханнеса всего лишь временным увлечением, хотя и мечтала о другом. Но когда у меня появился Якоб, все изменилось. Йоханнес часто украдкой приходил, когда Габриэль уезжал, чтобы посмотреть на Якоба и поиграть с ним. А потом в один прекрасный день все это закончилось, потому что Якоб начал говорить и мог рассказать об этом. — Лаине вздохнула горестно и продолжала: — Ему не нравилось, что его брат воспитывает его первенца, но он не хотел или не мог отказаться от той жизни, которую вел, так же как не смог или не захотел отказаться от Сольвейг, — неохотно призналась Лаине.

— А как у тебя потом складывалось? — спросил Патрик сочувственно.

Она пожала плечами.

— Сначала ад, просто ад. Жить так близко от Йоханнеса и Сольвейг, а потом, когда у них появились сыновья, братья Якоба, стало еще хуже. Но у меня был мой сын, а потом много лет спустя я родила Линду. И хотя это может показаться невероятным, но с годами я начала любить Габриэля. Конечно, совершенно иначе, не как Йоханнеса, вероятно, как-то более реально. Йоханнеса никогда нельзя было любить как ровню, он всех подминал под себя. Конечно, я люблю Габриэля скучнее и обыденнее, но мне с ним легко жить, — сказала Лаине.

— А когда Якоб заболел, ты не боялась, что все откроется? — спросил Патрик.

— Нет, тогда я боялась совсем другого, — сказала Лаине жестко. — Если бы Якоб умер, не имело бы никакого значения, кто его отец. Кому какое дело?

Потом ее голос стал мягче:

— Йоханнес тогда так беспокоился, он места себе не находил из-за того, что Якоб болеет, а он ничем не может помочь. Да он, в общем-то, и показать не мог толком, насколько переживает. И он не мог, как Габриэль, сидеть в больнице возле его кровати, для него все это было слишком сложно.

Лаине, казалось, по-прежнему пребывала в давних временах, но вдруг вздрогнула и вернулась в настоящее. Ёста поднялся и пошел к кофеварке принять еще дозу кофеина. Он приподнял колбу и вопросительно посмотрел на Патрика. Тот кивнул. Ёста вернулся на свое место, неторопливо устроился и спросил:

— И что, действительно никто ничего не подозревал и никто ничего не знал и даже ни о чем не догадывался?

В глазах Лаине появилось очень недоброе выражение.

— Да нет, Йоханнес зачем-то рассказал Сольвейг про Якоба — в минуту слабости или сознательно, я не знаю. Пока Йоханнес был жив, Сольвейг сидела тихо и помалкивала в тряпочку. А после его смерти она повадилась клянчить у меня деньги, а потом обнаглела и просто требовала, чтобы я ей постоянно платила.

— То есть она вымогала у тебя деньги? — сказал Ёста.

Лаине кивнула.

— Да, я этой паскуде платила двадцать четыре года.

— А как ты так умудрялась, что Габриэль ничего не замечал? Как я понимаю, суммы, наверное, были нешуточные.

Лаине опять кивнула.

— Да, нелегко приходилось. Но хотя Габриэль очень аккуратен и у него все подсчитано до копеечки, он всегда относился ко мне по-доброму, и я легко получала деньги на еду, одежду, расходы по дому; на шпильки, что называется, он тоже не жмотился. Чтобы заплатить Сольвейг, мне приходилось экономить каждую копеечку, и я отдавала этой свинье почти все деньги, которые получала от Габриэля.

Лаине проговорила это с горечью, но и Патрик, и Ёста поняли, что она хотела сказать что-то намного более жесткое.

— Но сейчас я думаю, что у меня нет выбора, я должна все рассказать Габриэлю. Может быть, оно и к лучшему: так я, по крайней мере, решу проблему с Сольвейг. Представляете себе ее рожу, когда это произойдет.

Она улыбнулась, но тут же вновь посерьезнела и посмотрела Патрику в глаза.

— И самое лучшее во всем этом — если здесь может быть что-то хорошее, скажу вам совершенно искренне, — то, что меня, наверное, не очень пугает реакция Габриэля. Важнее избавиться от того, что преследовало меня двадцать четыре года. Для меня имеют значение только Якоб и Линда, и никто и ничто не важно для меня даже после того, как Якоб оказался полностью оправдан. — Она секунду помолчала. — Насколько я понимаю, дело обстоит именно так? Он невиновен? — спросила Лаине и посмотрела на них обоих.

— Да, фактически получается, что так.

— Ну а тогда зачем вы его продолжаете держать? Я могу пойти к сыну и забрать его с собой?

— Конечно можешь, — сказал Патрик спокойно. — Но мы бы хотели попросить тебя об одной вещи, вернее, услуге. Якоб что-то знает, но молчит, и ради его собственного блага очень важно, чтобы он поговорил с нами и все рассказал. Вот если бы ты с ним поговорила прямо сейчас и попробовала его убедить, что не стоит ему ничего скрывать…

Лаине хмыкнула.

— Вообще-то я его вполне понимаю: с какой, собственно, радости он должен вам помогать, после того как вы так поступили с ним и со всей нашей семьей?

— Потому что чем скорее мы это узнаем, тем скорее оставим вас в покое и вы дальше будете жить-поживать вашей обычной жизнью.

Патрику было довольно сложно казаться убедительным, потому что он не мог, да и не собирался рассказывать сейчас Лаине о том, что хотя анализы и указали на невиновность Якоба, они все же определенно показывали, что преступник — кто-то из Хультов. Эту козырную карту Патрик не собирался выкладывать на стол раньше времени. Он надеялся, что Лаине все же серьезно воспримет то, что он сказал, и поможет. Молчание длилось недолго, Лаине согласилась и кивнула:

— Хорошо, я сделаю все, что смогу, хотя вообще-то не очень уверена, что это правильно. Почему именно Якоб, как он может знать больше, чем мы все?

— Рано или поздно, я уверен, это выяснится, — суховато заметил Патрик.

— Ну что, тогда, наверное, пойдем?

Лаине поднялась и нерешительно, медленно, неуверенно пошла к комнате для допросов. Ёста повернулся к Патрику, он недоуменно хмурился.

— А почему ты ей ничего не сказал об убийстве Йоханнеса?

Патрик пожал плечами.

— Честно говоря, сам не знаю. Но у меня такое ощущение, что чем больше мы разворошим этих двоих, тем лучше. Якоб, конечно, тут же ей все это расскажет, и это выведет ее из равновесия окончательно. В любом случае разговор у них состоится непростой, вдруг что-нибудь да откроется.

— Ты что, считаешь, что Лаине еще что-нибудь скрывает? — спросил Ёста.

— Еще раз могу тебе повторить: сам не знаю, — сказал Патрик. — Но ты же ее видел: вспомни, какое у нее стало лицо, когда мы сказали, что Якоб вычеркнут из списка подозреваемых. Она удивилась.

— Черт его знает, может, ты и прав, — сказал Ёста и усталым жестом провел ладонью по лицу. — День какой-то сегодня бесконечный.

— Мы подождем, пока они там побалакают друг с другом, потом помчимся домой, перекусим и рухнем в койку. Не знаю, как ты, но я уже, по-моему, на человека не похож. А кому мы с тобой такие нужны? — сказал Патрик.

Они сели и стали ждать.

Сольвейг показалось, что она что-то услышала. Нет, не здесь, в доме, а снаружи. А потом все вроде опять стало тихо. Она пожала плечами и снова сосредоточилась на одном из своих альбомов. После перипетий и потрясений последних дней она с особенным удовольствием перебирала фотографии — сидя на своем обычном месте, занимаясь своим привычным делом и погрузившись в свою реальность, которая никогда и никуда не исчезнет, разве что, может быть, станет немножечко выцветшей, или пожелтеет с годами, или обтреплется по краям.

Сольвейг посмотрела на кухонные часы. Конечно, мальчики делали, что хотели, но сегодня вечером они обещали ужинать дома. Роберт собирался купить пиццу в «Капитане Фальке», и как только Сольвейг подумала о пицце, она не просто почувствовала пустоту в животе, ей безумно захотелось что-нибудь сожрать. Она снова посмотрела на часы, потом наружу, тяжко поднялась и принялась ставить на стол стаканы и приборы. Небось не дворяне — тарелки нам без надобности, пожрать можно и с картонки.

— А Йохан-то где? — спросил Роберт, положил коробки с пиццами и недоуменно огляделся вокруг.

— Тебе лучше знать, я его давно не видела, — сказала Сольвейг.

— Он наверняка в бомбилове, пойду посмотрю.

— Ты ему скажи, чтобы пошустрее, а то я тут за себя не ручаюсь и ждать не буду, — крикнула Сольвейг в спину Роберту и начала раздирать упаковку верхней пиццы.

— Йохан, — позвал Роберт, когда почти подошел к сараю, который своими бетонными стенами напоминал бомбоубежище. Никакого ответа. Ну да ничего, обычное дело. С Йоханом это и прежде бывало. Йохан потому туда и забивался: он ничего не слышал, ничего не видел и пропадал куда-то внутрь себя.

— Йохан?!

Роберт позвал немного громче — никакой реакции. Он начал беспокоиться, открыл дверь в бомбилово и уже приготовился надрать своему младшему брату задницу и сказать этому блаженному все, что он о нем думает, и тут же про все забыл.

— Йохан, вот черт.

Его брат лежал на полу, и большой, странно ровный красный круг нимбом окружал его голову. Роберт был шустрый малый и моментально сообразил, что это кровь. Йохан не двигался.

— Йохан?!

Роберт не звал, а скорее жаловался. Из него рвался плач. Он рухнул на колени подле избитого тела Йохана и беспомощно положил на него руки. Роберт хотел помочь, но не знал как и боялся сделать хуже, повредить брату больше, чем это уже сделано. Он услышал слабый звук, и это заставило его действовать. Он моментально поднялся — на коленях его джинсов остались пятна крови — и рванул к дому.

— Мамка, мамка!

Сольвейг открыла дверь и прищурилась, она вытирала пальцами рот, и можно было не сомневаться, чем она занималась. Все, чего она сейчас хотела, — чтобы ее не беспокоили и не отрывали от хавки.

— Ну и кому приспичило? Пожрать спокойно не дадут.

А потом она увидела пятна на одежде Роберта. Почему-то она сразу поняла, что это не краска.

— Что случилось? Это что, Йохан?

Она рванула к сараю настолько быстро, что ее телеса затряслись, как желе. Роберт едва успел ее перехватить, прежде чем она ворвалась в бомбилово.

— Не ходи туда. Он жив, но какая-то сволочь из него все мозги вышибла! Его уделали по-черному, звони в «скорую».

— Кто? — просипела Сольвейг и задрыгалась, как испорченная марионетка, повисая на Роберте.

Он раздраженно поставил ее на ноги.

— Ты давай, мамаша, пошустрей. Йохан помирает, помощь нужна. Чеши звонить, а я обратно, посижу с ним. Позвони нашим и туда, в Уддеваллу, «скорую помощь» вызывай.

Роберт рявкнул жестко и уверенно, как какой-нибудь боевой генерал, и Сольвейг не колебалась ни секунды. Она потряслась обратно в дом и схватилась за телефон. Роберт вернулся к брату.

Первым появился доктор Якобссон, но никому не пришло в голову говорить и даже думать о том, что они уже виделись сегодня. У Роберта немного отлегло, он с благодарностью подумал, что появился кто-то дельный, кто, может быть, сумеет помочь, и с замиранием ждал приговора.

— Он жив, но его надо доставить в больницу, и чем быстрее, тем лучше. «Скорая помощь» уже едет, насколько я понимаю?

— Да, — сказал Роберт, не узнавая своего голоса.

— Пожалуйста, пойди и найди для него какое-нибудь одеяло, если можно.

Роберт моментально сообразил, что врач хочет, чтобы он в первую очередь чем-нибудь занялся, чтобы отвлекся и не маячил возле Йохана. Но и во-первых и во-вторых, он был благодарен Якобссону за то, что мог сделать хоть что-нибудь конкретное, даже, может быть, важное. Роберт протиснулся мимо Сольвейг, которая стояла в дверях и тихо плакала, содрогаясь всем телом. У Роберта не оставалось сил на то, чтобы утешить мать, ему самому приходилось как-то держаться, и он держался как мог. Наконец он услышал приближающийся звук сирены. Он и представить себе раньше никогда не мог, что будет так счастлив, увидев бликующую между деревьев синюю мигалку.

Прошло полчаса. Лаине и Якоб сидели в комнате для допросов и разговаривали. Патрику страстно хотелось узнать — о чем, прижать ухо к стене и хоть что-нибудь услышать, но он наступил себе на горло и сдержался. Его сжигало любопытство и нетерпение, и он готов был грызть ногти на ногах. Они с Ёстой сидели и ждали, изо всех сил стараясь казаться спокойными, держали марку, хотя и с трудом. Патрик надеялся получить тот самый точный ответ, который позволит ему решить всю шараду, но, похоже, ему придется сдаться. Может быть, может быть, Лаине как-нибудь сумеет найти единственно нужный подход — и Якоб откроется. А может быть, получится точно наоборот — и он замкнется в себе еще больше. Патрик этого не знал. Когда имеешь дело с людьми, очень часто бывает так, что получаешь результаты, не поддающиеся никакой логике, хотя все кажется очевидным.

Патрика раздражало, что ему не остается ничего другого, кроме как томиться в неведении до завтрашнего утра — только тогда они получат результаты анализов крови. Он готов был оставаться на ногах всю ночь и отрабатывать след, ведущий к пропавшей Ени Мёллер. Но только следы исчезли. Он мог рассчитывать лишь на анализы крови. Патрик был полностью уверен в том, что ДНК Якоба совпадет с ДНК на убитой Тане, а теперь выходило так, что вся его теория рассыпалась и он опять оказался перед пустой страницей. Все сначала. Где-то умирала Ени Мёллер, но Патрику казалось, что он сейчас не понимает ничего. Единственное, чего они достигли, — умудрились, по-видимому, разрушить брак Лаине и Габриэля и докопались до убийства двадцатичетырехлетней давности. И кроме этого — ничего. Наверное, в сотый раз Патрик посмотрел на часы и с мрачным видом изобразил ручкой барабанную дробь по крышке стола. Может быть, может быть, Якоб именно сейчас, в эту самую секунду, рассказывает своей матери в деталях то самое, потаенное, что разом решит все дело, может быть…

Пятнадцатью минутами позже он понял, что их ухищрения оказались напрасными. Послышался долгожданный звук, Патрик вскочил со стула, подошел к комнате для допросов, открыл дверь и встретил их. Он увидел два непроницаемых лица; две пары глаз, выразительные, как камни, упрямо посмотрели на него, и Патрик моментально понял, что если Якоб что-то и скрывал, то он об этом ничего не узнает.

— Вы сказали, что я могу забрать своего сына? — спросила Лаине ледяным голосом.

— Да, — коротко ответил Патрик.

Больше сказать было нечего; оставалось только следовать инструкции, которую он предписал себе и Ёсте, — ехать домой, ужинать и спать, а потом, завтра утром, отдохнув, с новой энергией браться за дело.

~ ~ ~

Лето 1979 года

Она беспокоилась, что будет с мамой, потому что мама болела. Как папа справится один, без нее? Надежда на то, что ее найдут, медленно слабела от страха, который стал сильнее после того, как она осталась в темноте одна. Больше она не ощущала рядом мягкой теплой кожи, и мрак от этого казался еще беспросветнее. Еще ее донимал запах. Сладкий, удушливый запах смерти. Он перебивал все остальное. Даже запах экскрементов растворялся в этой омерзительной сладости. И ее вырвало несколько раз желчью, потому что она уже давно ничего не ела. Сейчас она стала чувствовать, что тоскует по смерти, ждет ее, и это пугало. Больше, чем все остальное. Смерть с ней заигрывала, шептала что-то на ухо и обещала избавить от боли и печали.

Она все время прислушивалась. Шаги, шаги оттуда сверху, потом звук открывающегося люка, доски лестницы, шаги вниз. Она знала, что следующий раз, когда она все это услышит, станет для нее последним. Такую боль тело больше не могло выдержать, и, так же как и та девушка, она не сможет противиться обаянию смерти.

Она услышала, как подводится черта ее жизни, тот звук, которого она так боялась. С горечью в сердце она приготовилась умереть.

~ ~ ~

Эрика, конечно, очень обрадовалась, что Патрик пришел сегодня вечером домой немного раньше, но, с учетом обстоятельств, ее гораздо больше обрадовали бы хорошие новости. Сейчас внутри Эрики был ее собственный ребенок, и поэтому впервые в жизни она по-настоящему понимала, что чувствуют родители Ени Мёллер, и сопереживала им.

При этом она немножко стыдилась того, что провела день с удовольствием. После отъезда гостей в доме воцарился покой. Она ходила и разговаривала с тем, кто лягался у нее внутри, она прилегла почитать хорошую книгу. Она даже перевалила через Галербакен, купила кое-что вкусненькое и не удержалась от целого пакета сластей. Насчет последнего она испытывала угрызения совести. Патронажная сестра строго указала ей на то, что сахар во время беременности — вещь совсем нехорошая, и если им злоупотреблять, то родится не ребенок, а маленький сладкоежка. При этом, правда, она добавила, что для достижения подобного эффекта сахар надо поглощать в очень больших количествах, но тем не менее ее слова повлияли на Эрику и засели у нее в голове. Сахар стал очередным добавлением к длиннющему списку, который висел у Эрики на холодильнике, — список того, чего ей не следует есть. И, глядя на этот перечень, она иногда очень сильно сомневалась в том, что можно вообще родить здорового ребенка. Например, некоторые виды рыбы беременным нельзя есть вообще, другие можно, но не чаще одного раза в неделю. Или вот еще хороший вопрос: морская это рыба или речная. Не говоря уже о великой проблеме с сыром. Эрика любила сыр во всех его формах и проявлениях и сейчас вспоминала, какие сыры она пробовала и — с еще большим сожалением — какие ей попробовать не удалось. К ее огорчению, все сыры с плесенью красовались в запретном списке, и у нее уже сейчас временами начиналось что-то вроде галлюцинаций, когда она думала о том, какой сыр с каким красным вином будет лопать после того, как перестанет кормить грудью.

Она глубоко погрузилась в себя, воображая пищевую оргию, и потому не услышала, как пришел Патрик. Он невольно напугал Эрику так, что она чуть из тапочек не выпрыгнула. Ей понадобилось время для того, чтобы успокоиться и прийти в норму.

— О боже мой, как я перепугалась!

— Извини, я совсем не хотел, я думал, ты слышала, как я пришел.

Патрик рухнул на диван в гостиной возле Эрики, и она вздрогнула еще раз, когда увидела, как он выглядит.

— Патрик, у тебя лицо совершенно серое. Что-нибудь случилось?

Эрике пришла в голову одна мысль, ее сердце сжалось, как от прикосновения ледяной железной руки, и она спросила:

— Вы ее нашли?

Патрик помотал головой:

— Нет.

Патрик молчал, и Эрика спокойно ждала. Через какое-то время Патрик продолжил:

— Нет, мы ее не нашли, и мне кажется, что мы сегодня здорово откатились назад в расследовании.

Он внезапно наклонился и спрятал лицо в ладонях. Эрика осторожно придвинулась ближе, обняла Патрика и прижалась лицом к его плечу. Она скорее почувствовала, чем услышала, что он тихо плачет.

— Вот дерьмо, ей же всего семнадцать, ты понимаешь. Семнадцатилетняя девчонка — и какой-то больной мерзавец, который считает, что может с ней делать все, что захочет. Кто знает, что ей приходится терпеть, пока мы тут пыжимся, носимся кругами, как бездарные идиоты, и ни черта не понимаем, что делаем. Какого хрена нам только пришло в голову, что мы справимся с таким расследованием? Наше дело — ворованные велосипеды и мордобой. Какой придурок нам — мне — позволил руководить этим чертовым расследованием?

Патрик сгорбился.

— Да никто бы не смог сделать это лучше, Патрик! Ну и что бы, по-твоему, вышло, если бы сюда прислали группу из Гётеборга или еще там откуда-нибудь, — это, по-твоему, выход? Они не знают округу, не знают людей, их отношений и вообще как тут у нас и что. Ничего лучше они бы сделать просто не смогли, только хуже. И потом, вы же не одни, и ты мне сам об этом говорил. Ты разве забыл о полицейских из Уддеваллы, которые помогали вам с обыском и вообще? Ты на днях рассказывал, как у вас хорошо налажено сотрудничество. Ты разве не помнишь?

Эрика разговаривала с Патриком, как с ребенком: спокойно, терпеливо, но старалась, чтобы это не звучало снисходительно. Она лишь хотела, чтобы ее слова до него полностью доходили, и, казалось, это подействовало, потому что Патрик успокоился, и Эрика почувствовала, как напряжение начинает его оставлять.

— Да, ты, наверное, права, — вынужден был признать Патрик. — Мы делали, что могли, но, кажется, все безнадежно. Время уходит очень быстро, я сижу дома и говорю с тобой, а может быть, в эту самую секунду Ени умирает.

В голосе Патрика все сильнее звучали панические нотки, и Эрика сжала его плечи.

— Ш-ш-ш, ты не должен так думать, — сказала Эрика немного жестче. — Ты не можешь позволить себе потерять голову. Если ты хочешь помочь Ени и ее родителям, то голова у тебя должна быть холодной и продолжать работать.

Патрик никак не реагировал, но Эрика видела, что он слушает.

— Ее родители звонили мне сегодня три раза, а вчера четыре. Как ты думаешь, может быть, они потеряли надежду и сдались? Наверное, они отчаялись.

— Нет, я так не думаю, — сказала Эрика. — Я считаю, что они верят в вас и в то, что вы сделаете свою работу. Сейчас ты тоже должен заняться делом, набраться сил перед новым днем. Вы ничего не добьетесь, если доведете себя до истощения.

Патрик слабо улыбнулся, потому что практически Эрика повторила его собственные слова, которые он сказал Ёсте. Патрику иногда казалось, что Эрика знает, о чем он думает. Он послушно поступил так, как она сказала. Хотя еда казалась ему безвкусной, Патрик съел все, что появилось перед ним на столе, и потом заснул беспокойным, неровным сном. Ему виделись кошмары: светловолосая молодая девушка все время убегала от него. Иногда она оказывалась совсем близко, казалось, вот-вот он ее схватит, но как только он протягивал руку, она смеялась каким-то неприятным смехом и исчезала. Патрик проснулся от звонка будильника, разбитый и мокрый от пота.

Эрика большую часть ночи не спала, она лежала и раздумывала об Анне. Накануне она решила для себя окончательно и бесповоротно, что ни за что не сделает первого шага к примирению с Анной. Но после своих ночных дум она не менее решительно была настроена позвонить сестре, как только рассветет. Что-то случилось, Эрика это чувствовала.

Запах больницы ее пугал. Ей виделось что-то безвозвратное и окончательное в стерильных дверях, мягко окрашенных, почти бесцветных стенах и безликих печальных картинах. Ночью она не сомкнула глаз ни на минуту, и все сейчас вокруг двигалось словно при замедленной съемке. Едва слышное шуршание больничной формы персонала казалось очень громким и больно отдавалось в ушах Сольвейг. Она сидела и ждала, что мир вокруг нее рассыплется и небо упадет ей на голову. Жизнь Йохана висела на очень тонкой ниточке — это очень серьезно сказал где-то ближе к рассвету врач, и Сольвейг приготовилась к самому худшему. А что еще она могла сделать? Вся ее жизнь утекала меж пальцев, как мелкий песок, который потом без следа уносило куда-то, как порывом ветра. Все, что она пыталась сохранить, все исчезло: Йоханнес, жизнь в Вестергордене, будущее сыновей, — все вылиняло и растворилось, у нее осталось только прошлое, и она ушла внутрь себя, в свой внутренний мир.

А теперь она оказалась вырванной оттуда. Ее окружала действительность: запахи, звуки, — она ее видела. Действительность ощущалась и в том, что она все время думала, как врачи сейчас ковыряются в теле Йохана, и не могла выкинуть это из головы.

Она давно порвала с Богом, но сейчас горячо молилась про себя. Сольвейг вспомнила слова всех молитв из своего детства, давала обещания, которые не могла выполнить, но надеялась, что в Божьей воле дать Йохану маленький-маленький шанс, который позволит ему остаться на этом свете. Рядом с ней сидел Роберт с совершенно потрясенным выражением лица, которое не сходило с него весь вечер и всю ночь. Может быть, ей и хотелось прижать его к себе, обнять, успокоить — быть матерью, но все шансы уже упущены за многие прошедшие годы. И они сидели рядом как чужие, их объединяла только любовь к тому, кто лежал сейчас в операционной. Они молчали, и оба сейчас очень ясно понимали, что он лучший из них.

В конце коридора появилась знакомая фигура, она двигалась настороженно. Вдоль стенки тихонько пробиралась Линда, неуверенная в том, как ее встретят. Но все желание ссориться полностью у них исчезло, как только сына и брата постигла беда. Линда присела рядом с Робертом, немножко подождала и спросила:

— Как он там, как у него дела? Я слышала от папы после того, как ты ему позвонила утром и рассказала.

— Да, я подумала, что Габриэлю надо знать, — сказала Сольвейг, по-прежнему глядя вдаль перед собой невидящими глазами. — Что ни говори, родная кровь. Я подумала, он должен знать.

Казалось, Сольвейг где-то очень далеко, и Линда молча кивнула. Сольвейг продолжала:

— Его все еще оперируют, мы больше ничего не знаем. Нам только сказали, что он может умереть.

— Но кто? — спросила Линда, которая твердо решила не позволить тете опять уйти в молчание, прежде чем она услышит ответ на этот вопрос.

— Мы не знаем, — сказал Роберт. — Но кто бы это ни был, этой сволочи придется заплатить.

Он крепко ударил рукой по подлокотнику и на какое-то время вышел из своего шока. Сольвейг ничего не сказала.

— А тебя-то сюда за каким чертом принесло? — спросил Роберт. Казалось, до него только сейчас дошло, что кузина, с которой они никогда напрямую не общались, пришла в больницу.

— Я… мы… я, — запинаясь, забормотала Линда, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить, какое отношение она имеет к Йохану. Ее удивило, что Роберт ничего не знал. Конечно, Йохан говорил ей прежде, что ничего не рассказывал брату об их связи, но ей все же казалось, что это неправда. Но то, что Йохан хотел сохранить в тайне их отношения, доказывало, насколько серьезно он, должно быть, к ним относился. Ей внезапно стало стыдно. — Мы… как бы немного общались, я и Йохан, — сказала Линда, очень внимательно рассматривая свои красиво наманикюренные ногти.

— Как это «общались»? — спросил Роберт, озадаченно глядя на нее. Потом он понял. — Ага, вы, значит… О'кей… — Он усмехнулся. — Да, теперь понимаю. Ну, братан! Как, блин, романтично.

Но смех тут же застрял у него в горле. Роберт вспомнил, почему он сидит здесь, и его лицо опять потрясенно застыло.

Проходили часы, а они сидели тихо, все трое, в рядок, в тишине приемной. Они поворачивались на каждый звук в коридоре в ожидании, что вот-вот врач в белой куртке подойдет к ним и огласит приговор. Они этого не знали, но все трое молились про себя.

Когда Сольвейг позвонила рано утром, он сам удивился, с каким сочувствием встретил известие. Вражда между семьями продолжалась так долго, что эта неприязнь стала чем-то вроде второй натуры. Но когда Габриэль услышал о состоянии Йохана, все старые неурядицы перестали существовать. Йохан — сын его брата, его плоть и кровь. И это самое главное, единственное, что принималось в расчет. И все же ему показалось неестественным ехать в больницу. Он подумал, что это будет выглядеть как какой-то лицемерный поступок, и был благодарен Линде, когда она сказала, что поедет туда. Он даже оплатил ей такси до Уддеваллы, хотя обычно считал поездки на такси верхом экстравагантности.

Габриэль в растерянности сидел за своим большим письменным столом. Весь мир содрогался и шатался, все становилось только хуже и хуже. У Габриэля возникло ощущение, что приближается кульминация последних двадцати четырех часов. Якоб, которого забрали на допрос, обыск в Вестергордене, пробы крови у всей семьи, а теперь Йохан в больнице — между жизнью и смертью. Все, чему он посвятил свою жизнь, все, что он так долго выстраивал: покой, надежность и порядок, — все рассыпалось у Габриэля на глазах.

В зеркале, висящем на противоположной стене, он увидел лицо и не узнал. Он посмотрел на себя как в первый раз. Но в определенной степени так оно и было. Габриэль заметил, как он постарел за последние дни. Исчез оживленный огонек из глаз, лицо осунулось, стало озабоченным, а его обычно так тщательно причесанные волосы растрепались и потускнели. Габриэлю пришлось признать, что он разочарован в себе. Он всегда считал себя человеком, который очень рано столкнулся с трудностями и больше, чем другие, готов к тому, чтобы встретить неприятности лицом к лицу. А вместо этого оказалось, что из них двоих сильней Лаине. А может быть, на самом деле он всегда это знал, более того — может быть, и она тоже всегда об этом знала и просто позволяла ему пребывать в этой иллюзии, потому что считала, что так лучше для него. Габриэля наполнило теплое чувство, тихая любовь — то, что скрывалось глубоко внутри под его эгоцентрическим пренебрежением, но сейчас получило шанс вырваться наружу. Может быть, во всем этом плохом есть хоть что-то хорошее.

Стук в дверь прервал его размышления.

— Заходи.

Лаине неторопливо вошла, и Габриэль опять отметил, как сильно она изменилась. С лица исчезла нервозность, она больше не перебирала беспокойно руками и даже казалась выше, потому что подтянулась и перестала горбиться.

— Доброе утро, дорогая. Ты хорошо спала?

Она кивнула и села в одно из двух кресел для посетителей, которые он держал у себя в кабинете. Габриэль изучающе посмотрел на нее.

Круги под глазами Лаине не вязались с ее безмолвным ответом, хотя она проспала больше двенадцати часов. Он едва успел обменяться с ней несколькими словами, когда Лаине вчера вернулась домой после того, как забрала Якоба из полицейского участка. Она только пробормотала Габриэлю, что очень устала, и ушла в свою комнату. Что-то готовилось, что-то происходило — сейчас он это чувствовал. С того момента, как Лаине вошла в кабинет, она не посмотрела на него ни разу, да и сейчас она сидела и с преувеличенной внимательностью разглядывала носки своих туфель. Габриэль смотрел на нее с возрастающей тревогой, но сначала он хотел сообщить Лаине про Йохана. Она отреагировала с пониманием и сочувствием, но при всем этом Габриэлю все же казалось, что ей что-то мешает, что она воспринимает его слова как-то отстраненно. Ее мысли, по-видимому, были заняты чем-то настолько важным и глубоким, что даже известие об избиении Йохана не могло ее от этого отвлечь. Все лампочки тревожно замигали в голове Габриэля, сигнализируя о возможной опасности.

— Что-то случилось? Что-то произошло вчера в полицейском участке? Я вечером разговаривал с Маритой, и она мне сказала, что Якоба освободили и что полиция вряд ли…

Габриэль не очень хорошо представлял, что ему говорить дальше. Мысли сталкивались у него в голове, он пытался найти возможные объяснения и отбрасывал их одно за другим.

— Нет, Якоба теперь больше не подозревают, — сказала Лаине.

— Что ты говоришь, но это же замечательно.

Он просиял.

— Как… как вышло, что?..

Лаине сидела с хмурым лицом и по-прежнему не смотрела ему в глаза.

— Но прежде чем мы поговорим об этом, есть еще кое-что, что ты должен знать. — Она помедлила. — Йоханнес, он, он…

Габриэль нетерпеливо заерзал на стуле.

— Да, ну и что там такое с Йоханнесом? Что-нибудь насчет этого несчастного вскрытия могилы?

— Да, можно и так сказать.

Лаине опять замолчала. Габриэлю захотелось потрясти ее, чтобы она наконец поскорее сказала то, что собиралась. Потом она глубоко вздохнула, и слова полились из нее быстро, непрерывным потоком, так что он едва мог разобрать, что она говорит:

— Они рассказали Якобу, что исследовали останки Йоханнеса и обнаружили, что он не повесился, его убили.

Ручка, которую Габриэль крутил в пальцах, упала на стол. Он посмотрел на нее как на сумасшедшую. Лаине продолжала:

— Да, я знаю, это звучит неправдоподобно, но они абсолютно уверены, что Йоханнеса кто-то убил.

— А они знают — кто? — только и смог произнести Габриэль.

— Ясное дело, что нет, — криво усмехнулась Лаине. — Они только что узнали, а учитывая, сколько лет прошло…

Она развела руками.

— Да, должен сказать, вот это новость. Но расскажи мне еще про Якоба. Они извинились перед ним? — неприязненно подумав о недавних событиях, спросил Габриэль.

— Как я уже сказала, его больше ни в чем не подозревают. Они смогли доказать то, что мы и без того знали, — опять усмехнулась Лаине.

— Да, едва ли здесь могли быть какие-нибудь сомнения. Это лишь вопрос времени. Но как?..

— Благодаря анализу крови, который они взяли у нас вчера. Они сравнили его кровь с тем, что оставил преступник на теле, и совпадений не нашли.

— Ведь я им об этом говорил, я им сразу сказал об этом, — сказал Габриэль с торжеством, чувствуя явное облегчение. — Но давай принесем шампанское, Лаине, и отпразднуем. Я не понимаю, почему ты сидишь такая мрачная.

Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Потому что они провели анализ и твоей крови тоже.

— Но я думаю, она вряд ли совпала, — сказал Габриэль и засмеялся.

— Нет, с убийцей нет, но… с кровью Якоба тоже нет.

— Это как? Что ты хочешь сказать? Как так не совпала? Каким образом?

— Они узнали, что ты не отец Якоба.

Такая тишина бывает только после взрыва. Габриэль случайно посмотрел на свое отражение в зеркале и больше смотреть не захотел. Он увидел там какую-то совершенно незнакомую физиономию с раскрытым ртом, выпученными глазами, которые пялились на него из зеркала, не отводя взгляда. Лаине выглядела так, словно все скорби мира свалились с ее плеч, и в ее лице появилась какая-то просветленность. Он подумал, что это от облегчения. Его тут же поразила мысль о том, насколько тяжело, должно быть, столько лет хранить в себе такую тайну. Но потом его охватила злоба.

— Что за дерьмо ты несешь? — крикнул он.

Лаине вздрогнула.

— Они правы, не ты отец Якоба.

— Ну и что за мразь тогда отличилась?

Тишина. Правда медленно доходила до сознания Габриэля. Он откинулся на спинку стула и прошептал:

— Йоханнес.

Лаине не пришлось ничего объяснять. Габриэль проклинал свою собственную тупость, для него внезапно все стало ясно как божий день. Как он только раньше этого не видел: переглядывания украдкой, ощущение, что кто-то побывал в доме в его отсутствие, почти портретное сходство Якоба и брата.

— Но почему?..

— Ты имеешь в виду, почему я сошлась с Йоханнесом? — спросила Лаине холодным, металлическим голосом. — Потому что он был всем тем, кем ты не был. Я всегда стояла у тебя на втором плане, как что-то второстепенное. Жена, которую ты выбрал из практических соображений, жена, которая должна знать свое место и следить за тем, чтобы твоя жизнь шла без сучка без задоринки. Все должно быть организовано, логично, рационально — и безжизненно.

Ее голос стал мягче.

— Йоханнеса никогда и никто не мог заставить делать то, чего он не хотел. Он ненавидел, когда сам этого хотел, он любил, кого хотел, и жил, как хотел. Сойтись с Йоханнесом — то же самое, что столкнуться со стихией. И он действительно меня видел, замечал меня, а не просто проходил мимо, направляясь на следующую деловую встречу. В каждое свидание с ним я словно умирала и рождалась заново.

Габриэль содрогнулся, услышав такую страсть в голосе Лаине. Потом она продолжала более трезвым голосом:

— Мне искренне жаль, что я обманывала тебя все эти годы, но я делала это в первую очередь ради сына и от всего сердца приношу тебе извинения. Но я не собираюсь молить тебя о прощении за то, что любила Йоханнеса.

Она импульсивно потянулась вперед и накрыла ладонью руку Габриэля. Он удержался от желания выдернуть руку, она безжизненно лежала на столе.

— Ты упустил столько возможностей, Габриэль: у вас с Йоханнесом гораздо больше общего, чем ты думаешь. Но ты никогда не позволял этому проявляться. Мы бы с тобой могли так хорошо жить вместе, и я бы любила тебя. В конечном итоге, несмотря ни на что, так это и вышло, но я знаю тебя достаточно хорошо для того, чтобы понимать, что ты больше никогда не позволишь мне любить себя.

Габриэль ничего не ответил — он знал, что Лаине права. Всю свою жизнь он старался выбраться из тени своего брата, и Лаине ударила его по самому больному месту. Он вспомнил ночи, которые они с Лаине проводили в больнице у кровати сына: тогда ему хотелось остаться с ним одному, чтобы возле себя Якоб видел только его и чтобы сын понял, насколько ненужными и посторонними, включая Лаине, были все остальные. Габриэль жаждал стать единственным, в ком Якоб нуждался. Их двое против всех остальных. Его самого страшила пугающая ясность этой мысли, а на самом деле он стал Черным Петером.[28] Это Йоханнес обладал правом сидеть возле Якоба, держать его руку и повторять ему, что все будет хорошо и все образуется, и Эфроим, спасший Якобу жизнь. Эфроим и Йоханнес — вечная парочка, в которой Габриэлю никогда не находилось места. А теперь с этим уже ничего поделать нельзя.

— А Линда? — Он знал ответ, но все равно спросил, хотя бы просто для того, чтобы уколоть Лаине.

Она лишь усмехнулась.

— Линда — твоя дочь. В этом нет никаких сомнений. Йоханнес — единственный мужчина, который у меня был за все годы, пока мы с тобой женаты, и сейчас мне за это придется расплачиваться. Я это помню, принимая во внимание обстоятельства.

Габриэля больше занимал другой вопрос.

— Якоб знает?

— Якоб знает.

Она поднялась, грустно посмотрела на Габриэля и тихо сказала:

— Я сегодня же соберу вещи, к вечеру меня здесь не будет.

Габриэль не стал спрашивать, куда она поедет, это не играло никакой роли. Теперь ничто не играло никакой роли.

Полицейские провели обыск аккуратно, не оставив явных следов вторжения. И она, и дети едва могли заметить, что в доме побывали чужие люди. И в то же время что-то изменилось — что-то неуловимое, нематериальное, но все же это витало там. Чувство, что дом больше никогда не будет таким, как раньше, — самым надежным и безопасным местом на свете. Они знали, что здесь везде ходили чужие люди, все трогали и переворачивали чужие руки. И они искали здесь что-то плохое, в их доме! Первый раз в своей жизни она смогла понять, как живется людям при диктатурах в полицейских государствах, о которых она знала из телевизионных новостей. Хотя, конечно, шведские полицейские проявили значительно больше уважения. Марита покачала головой и пожалела людей, которые постоянно жили под угрозой вторжения в их дома, потому что прежде никогда по-настоящему не могла понять, каким запачканным чувствуешь себя после этого и как может страшить неизвестность, потому что не знаешь, что будет потом.

Ночью в кровати ей не хватало Якоба, ей хотелось бы, чтобы он лежал рядом и держал ее за руку, вселяя уверенность в том, что все будет по-прежнему, так, как раньше. Но когда Марита позвонила в полицейский участок вчера вечером, ей сказали, что Якоб уехал с матерью. И она решила, что он остался ночевать у родителей. Конечно, она подумала о том, что Якоб мог бы и позвонить, но тут же осудила себя за эту мысль, потому что, наверное, хотела слишком многого. Якоб всегда поступал так, как лучше всего для них. И если ее саму так огорчил и вывел из равновесия обыск в их доме, можно только представить себе, что чувствовал Якоб, сидя взаперти в участке и отвечая на бесконечные вопросы назойливых полицейских.

Марита неторопливо убрала со стола после завтрака; она помедлила, подняла трубку и начала набирать номер свекра и свекрови, но попеняла себе за это и снова положила трубку. Наверняка Якобу сегодня надо поспать побольше, и ей не надо его беспокоить. Едва она положила трубку, телефон зазвонил, и она подскочила от неожиданности. На дисплее она увидела номер и нетерпеливо схватила телефон, уверенная, что звонит Якоб.

— Привет, Марита, это Габриэль.

Она удивленно подняла бровь. Марита едва узнала голос свекра, он казался очень усталым, стариковским.

— Привет, Габриэль, как у вас дела?

За своим оживлением она прятала беспокойство и с жадностью ожидала, что дальше скажет Габриэль. Внезапно ей пришла в голову мысль, что с Якобом могло что-то случиться, но, прежде чем она успела что-либо сказать, Габриэль спросил:

— Марита, а где Якоб, может быть, он дома?

— Якоб? Но ведь Лаине вчера его забрала; я думала, он остался ночевать у вас.

— Нет, здесь его не было. Вчера вечером Лаине высадила его перед дорогой к вашему дому.

В голосе Габриэля уже откровенно звучала паника, и Марита почувствовала то же самое.

— Но, боже мой, где же он тогда?

Марита прижала руку ко рту и изо всех сил старалась, чтобы ее страх не вырвался наружу.

— Он, должно быть… он, наверное, поехал…

Габриэль не договорил, что только лишний раз показало, насколько он встревожен. Если Якоб не появился дома и не ночевал у них, то других вариантов не оставалось. Пугающая мысль пришла в голову Габриэлю.

— Йохан лежит в больнице, на него напали и избили до полусмерти вчера возле их дома.

— О боже, как он?

— Неизвестно, выживет он или нет. Линда поехала в больницу, она позвонит, когда что-нибудь выяснится.

Марита тяжело опустилась на кухонный стул, сердце у нее сжалось, ей не хватало воздуха, словно что-то сдавило горло.

— Ты думаешь, что…

Она едва слышала голос Габриэля.

— Нет, этого просто не может быть. Кому могло…

А потом они оба одновременно поняли, что думают об одном и том же. Настоящий убийца все еще на свободе. При этой мысли тишина показалась оглушительной. Потом Габриэль сказал:

— Звони в полицию, Марита. Я скоро приеду.

Потом в трубке послышались короткие гудки.

Патрик опять неприкаянно сидел за своим письменным столом, пытаясь заставить себя чем-нибудь заняться, вместо того чтобы пялиться на телефон. Ему так хотелось как можно скорее получить результаты анализов ДНК, что он буквально чувствовал это нетерпение на вкус. Часы тикали немилосердно медленно. Патрик решительно вознамерился посмотреть обычную текучку. Через полчаса, ничего не сделав, он по-прежнему сидел и непонимающе смотрел на верхний лист. Усталость после беспокойной ночи напоминала о себе. Патрик придвинул к себе чашку, глотнул кофе и недовольно поморщился: кофе совсем остыл. Он поднялся и с чашкой в руке направился к кофеварке, когда внезапно зазвонил телефон. Он моментально бросился к трубке, остатки кофе из чашки пролились на стол.

— Патрик Хедстрём.

— Якоб пропал.

Патрик был настолько уверен в том, что звонят из судебной экспертизы, что ему потребовалось какое-то время, чтобы собраться с мыслями и начать что-то соображать.

— Извини, не понял.

— Это Марита Хульт. Моего мужа нигде нет со вчерашнего вечера, он пропал.

— Пропал?

Патрик по-прежнему ничего не понимал, от усталости мысли у него шевелились еле-еле и очень неохотно.

— Он не вернулся домой вчера вечером, и у своих родителей он тоже не ночевал. А после того, что случилось с Йоханом…

Вот теперь Патрик не понимал уже совсем ничего.

— Погоди, погоди, не так быстро, помедленнее. А что случилось с Йоханом?

— Так он же в больнице в Уддевалле. Его так избили, что непонятно, выживет он или нет. А если тот же самый напал на Якоба, может быть, он тоже лежит сейчас где-нибудь, истекая кровью?

Паника в голосе Мариты нарастала, но теперь мозги Патрика заработали. Если они ничего не слышали о нападении на Йохана Хульта, это значило, что, должно быть, этим делом пока занимаются коллеги в Уддевалле. Ему необходимо тут же с ними связаться, но самое важное сейчас — успокоить жену Якоба.

— Марита, наверняка с Якобом ничего не случилось, но я кого-нибудь попрошу к вам съездить, а сам немедленно свяжусь с полицией в Уддевалле и разузнаю у них насчет Йохана. Пожалуйста, не считай, что я легкомысленно отношусь к твоим предчувствиям, но пока, по-моему, нет особых причин для беспокойства. Иногда так бывает, и мы довольно часто с этим сталкиваемся, что человек по той или иной причине не хочет появляться дома. Может быть, после того как мы разговаривали вчера с Якобом в участке, ему понадобилось побыть одному, чтобы его никто не беспокоил. Вот что я думаю.

Марита встревоженно сказала:

— Якоб никогда бы так не сделал, он всегда меня предупреждал.

— Да, я понимаю, что ты хочешь сказать, и обещаю, что мы тут же этим займемся. Сейчас кто-нибудь подъедет и поговорит с тобой, о'кей? А ты, может, позвонишь пока родителям Якоба, чтобы они подъехали к тебе, чтобы можно было поговорить со всеми вами одновременно?

— Наверное, будет проще, если я поеду к ним, — сказала Марита, которой, казалось, стало легче, потому что сразу же начали происходить какие-то конкретные вещи.

— Ну давай так и сделаем, — сказал Патрик и положил трубку, еще раз напоследок уверив ее в том, что нет никаких оснований предполагать худшее.

Его прежнюю пассивность как рукой сняло. Несмотря на то что он говорил Марите, Патрика известие об исчезновении Якоба сильно встревожило. А принимая во внимание то, что Йохана избили или даже хотели убить, основания для беспокойства были нешуточные. Патрик начал звонить коллегам в Уддеваллу. Очень скоро они рассказали ему то немногое, что знали сами об этом происшествии. Кто-то так избил Йохана вчера вечером, что он до сих пор не пришел в сознание и неизвестно, выживет ли. У полиции не было никаких зацепок. Они поговорили с Сольвейг и Робертом, но никто из них никого постороннего возле дома не видел. На долю секунды Патрик заподозрил Якоба, но быстро отказался от этой мысли как от совершенно невозможной. Йохана избивали в то же самое время, когда они допрашивали Якоба в участке.

Патрик помедлил, думая, что ему следует делать в первую очередь. Во-первых, нужно, чтобы кто-нибудь съездил в больницу в Уддевалле и поговорил с Сольвейг и Робертом на тот случай, если, может быть, они хоть что-то заметили. Во-вторых, надо кого-нибудь послать к Хультам, чтобы поговорить с семьей Якоба. После короткого раздумья Патрик решил, что поедет в Уддеваллу сам, а к Хультам пошлет Мартина и Ёсту. Но как раз в тот момент, когда он поднялся и пошел к двери, чтобы отдать распоряжения, опять зазвонил телефон. На этот раз звонили из лаборатории. Сгорая от нетерпения, Патрик приготовился выслушать, что ему скажут криминалисты. Может быть, в ближайшую минуту он получит недостающий фрагмент головоломки. Но никогда, даже в самых диких фантазиях, он и представить не мог, какой его ждет сюрприз.

По дороге в усадьбу Мартин и Ёста пытались обсудить то, что им сказал Патрик, но, выяснив, что оба ничего не понимают, они перестали обмениваться догадками одна невозможнее другой. Единственное, что они сейчас могли сделать, — выбросить на время это из головы и заняться предстоящим делом.

Возле двери им пришлось перешагивать через две большие дорожные сумки. Мартин с любопытством подумал, кто же это собрался уезжать: вряд ли Габриэлю требуется в деловой поездке столько вещей. И кроме того, сумки явно женские, так что он подумал про Лаине. На этот раз их не приглашали в гостиную, они прошли через прихожую на другую сторону дома, в кухню. Мартину сразу же там очень понравилось. Гостиная, безусловно, была очень красивая, но при этом какая-то безликая, а в кухне он почувствовал себя по-настоящему уютно. Ее простая элегантность в деревенском стиле очень соответствовала всему духу усадьбы. В гостиной Мартин чувствовал себя деревенщиной, а здесь ему захотелось засучить рукава и самому начать ворочать кастрюлями и размешивать что-нибудь горячее и аппетитное.

За огромным тисовым кухонным столом сидела Марита. Она прижималась к стене. Казалось, она хочет обрести надежность и уверенность в пугающей и неожиданной ситуации. Услышав в отдалении веселые детские голоса, он повернул голову и посмотрел в окно, выходящее в сад: там он увидел детей Якоба и Мариты, которые бегали и играли на большой лужайке. Все молча поздоровались, кивнув друг другу, и сели за стол. Мартину показалось, что атмосфера в доме какая-то странная. Габриэль и Лаине сидели чуть ли не на разных углах стола, и Мартин заметил, что они оба очень стараются вообще не глядеть друг на друга. Он подумал о дорожных сумках перед дверью. Потом до него дошло, что Лаине, должно быть, рассказала Габриэлю о своей связи с Йоханнесом и о том, чей сын на самом деле Якоб. Ничего удивительного, что обстановка в доме казалась напряженной. Так что наличие сумок имело свое объяснение. И понятно, что Лаине удерживало здесь только их общее беспокойство по поводу отсутствия Якоба.

— Давайте начнем с самого начала, — сказал Мартин. — Кто из вас видел Якоба последним?

Лаине слегка пошевелила рукой:

— Я.

— В какое время? — спросил Ёста.

— В восьмом часу. После того, как я забрала его у вас.

И она кивнула, указывая головой на Мартина и Ёсту, сидящих напротив с другой стороны стола.

— И где вы расстались? — спросил Мартин.

— Он вышел на повороте к Вестергордену. Я предложила подвезти его прямо к дому, но Якоб сказал, что это совершенно не обязательно. По-моему, нет ничего странного в том, когда человек хочет пройтись, особенно если идти ему всего пару сотен метров, поэтому я не стала настаивать.

— А как он выглядел, в каком был настроении? — спросил Мартин.

Она осторожно, украдкой посмотрела на Габриэля. Они оба знали, о чем на самом деле идет речь, но никто не хотел говорить об этом прямо. Мартин понял, что Марита пока ничего не знала о перемещениях Якоба по генеалогическому древу Хультов. Но, к сожалению, ситуация не располагала к тому, чтобы что-нибудь скрывать. Сейчас они обязаны получить все возможные факты, а не сидеть и играть словами.

— Он был… — Лаине помолчала, подыскивая подходящее слово, — задумчивый, я бы даже сказала, что он был в шоке, но это, впрочем, вполне объяснимо.

Марита с беспокойством посмотрела на Лаине и потом на полицейских:

— О чем вы говорите? От чего Якоб был в шоке, что вы там на самом деле с ним вчера сделали? Габриэль сказал, что его больше не подозревают. Что же его шокировало?

По невозмутимому прежде лицу Лаине пробежала тень боли и тревоги. С трудом сдерживая чувства, бушующие у нее в душе, она спокойно положила ладонь на руку Мариты:

— Понимаешь, дорогая, вчера Якоб узнал новость, которая не могла его не взволновать. Много-много лет назад я кое-что сделала и потом хранила эту тайну в себе, но благодаря нашей полиции, — и Лаине с ненавистью посмотрела на Мартина и Ёсту, — Якоб узнал об этом вчера вечером. Я долгое время собиралась открыть ему эту тайну, но время летит так быстро, а я все ждала и ждала подходящего момента.

— Подходящего момента для чего? — спросила Марита.

— Рассказать Якобу, что его отец Йоханнес, а не Габриэль.

При каждом слове Габриэль морщился и передергивался, словно в него забивали гвозди. Но первое потрясение уже прошло, его психика приняла эту новость. И сейчас слышать все это было не так трудно, как в первый раз.

— Да что ты говоришь? — Марита с широко открытыми глазами посмотрела на Лаине и на Габриэля. Потом она осознала сказанное. — О боже, это, наверное, его просто сломало.

Лаине дернулась, будто получила оплеуху.

— Что сделано, то сделано, — сказала она. — Сейчас самое главное, чтобы мы нашли Якоба, а потом, — она помедлила, — а потом уже можно будет заняться всем остальным.

— Лаине права: что бы ни показал анализ ДНК, Якоб по-прежнему мой сын, здесь, — Габриэль дотронулся до своего сердца, — и мы должны его найти.

— Да найдем мы его, — вставил Ёста. — Может, и нет ничего удивительного в том, если ему захотелось уединиться и спокойно подумать.

Ёста, когда хотел, мог быть очень убедительным и одновременно по-отечески мягким, и Мартин был ему благодарен за это. И сейчас Ёста явно попытался немного развеять тревогу Хультов. Мартин продолжал спрашивать:

— И таким образом, получается, что он не пришел домой? Я правильно понял?

— Нет, — сказала Марита. — Лаине позвонила мне, когда они вышли из участка, так что я знала, что они вместе оттуда уехали. И потом, когда он не появился дома, я подумала, что он наверняка здесь. Это, конечно, не очень на него похоже, но, с другой стороны, и с ним, и со всей семьей столько всего случилось за последнее время, — и мне не показалось странным, что он захотел побыть дома с родителями.

Когда она произносила последнее слово, Марита быстро украдкой посмотрела на Габриэля. Он слабо улыбнулся ей в ответ. Нужно время для того, чтобы все это переварить. Он окончательно еще не пришел в себя.

— А как вы узнали о том, что случилось с Йоханом? — спросил Мартин.

— Сольвейг позвонила рано утром.

— Насколько мне известно, вы были… вы знали друг друга? — спросил Мартин осторожно.

— Да, можно это и так назвать. Но я считаю, что семья есть семья. И когда на самом деле происходит что-то… — Габриэль не стал договаривать. — Линда сейчас там, Йохан и она знали друг друга намного ближе, чем нам казалось и как оказалось. — И он горько усмехнулся.

— Вы ничего нового о нем не слышали? — тревожно спросила Лаине.

Ёста покачал головой:

— Нет, самые последние вести — что все по-прежнему, никаких изменений, но Патрик Хедстрём сейчас едет в Уддеваллу, так что подождем, что он скажет. Но если хоть что-нибудь изменится, то вы наверняка узнаете об этом так же быстро, как и мы. Линда ведь там, она вам сразу позвонит, наверное.

Мартин поднялся.

— Хорошо, я думаю, мы узнали все, что надо.

— А вы не предполагаете, что тот, кто убил ту немецкую девушку, попробовал расправиться с Йоханом?

Губы Мариты слабо задрожали. Все знали, о чем она спрашивала и чего боялась на самом деле.

— Нет никаких оснований так думать, — сказал Мартин дружелюбно. — Я уверен, мы скоро выясним, что на самом деле случилось. И потом, Йохан и Роберт частенько занимались весьма сомнительными делами и знакомства заводили соответствующие. Так что более вероятно, что причину надо искать именно в этом.

— А что вы собираетесь делать для того, чтобы найти Якоба? — продолжала настойчиво спрашивать Марита. — Вы будете прочесывать округу или что-нибудь еще?

— Но вообще-то этим пока заниматься рановато, как я считаю. Я почти уверен, что он где-то сидит и обдумывает… ситуацию и может появиться дома в любой момент. Так что, наверное, самое лучшее, что ты можешь сделать сейчас, это ждать дома и, когда он вернется, немедленно нам позвонить, о'кей?

Никто ничего не сказал в ответ, и они сочли это за молчаливое согласие. На самом деле сейчас они могли сделать не так много. Мартин признавался себе, что он вовсе не так уверен в том, в чем пытался убедить семью Якоба. Очень странным совпадением выглядело исчезновение Якоба в тот же самый вечер, когда его кузен, брат, или как там его еще надо называть, — в смысле, Йохан — был избит до полусмерти.

В машине по дороге обратно в участок он так и сказал об этом Ёсте, который покивал, соглашаясь с ним. Он тоже отчетливо ощущал, что здесь что-то не так. Подобные совпадения случаются в действительности довольно редко, и в такие случайности полицейскому лучше не верить. Они надеялись, что Патрику удастся выяснить еще что-нибудь.

~ ~ ~

Лето 2003 года

Она пришла в себя. Голова пульсировала от боли, рот был полон тягучей вязкой слюны. Ени не могла понять, где она. Последнее, что она помнила, — как садилась в машину, водитель которой согласился ее подвезти. А сейчас, непонятно как, она оказалась в темноте и в какой-то очень странной реальности. Сначала она совсем не испугалась, ей показалось, что это, должно быть, всего лишь сон, и, проснувшись, она вновь окажется в кемпинге в домике на колесах.

Через какое-то время она постепенно начала осознавать, что это совсем не сон и она не сможет проснуться, потому что все происходит на самом деле. Чувствуя, как в ней нарастает страх, она начала метаться в темноте, пока наконец не почувствовала под пальцами доски. Лестница. И она стала подниматься, ощупывая каждую ступеньку. С глухим стуком она обо что-то ударилась головой. Потолок. Всего через две ступеньки она наткнулась на потолок. У нее задрожали ноги, она опять спустилась на пол и попробовала обследовать вокруг. Шагнув в сторону, она наткнулась на стену, потом на другую и поняла, что расстояние между ними не больше двух метров. Ее охватила клаустрофобия, стены давили на нее со всех сторон. В панике она опять нащупала верх лестницы, попробовала поднять доски над собой. Они немного подались, но больше ничего не получилось. Что-то брякнуло, когда она налегала на них, и Ени поняла, что, вероятно, там, с другой стороны, замок или щеколда.

Она еще несколько раз попыталась открыть люк, но потом, отчаявшись, села на песчаный пол и обхватила руками колени. Наверху послышался звук шагов, и она инстинктивно постаралась забиться как можно дальше.

Мужчина спустился, подошел к ней, и Ени увидела перед собой его лицо, хотя сюда и не проникал свет. Она хорошо разглядела его на дороге, когда он остановился и посадил ее в свою машину. Ени испугалась. То, что она могла его опознать, было фактом. Она видела его машину, видела его самого — значит, живой он ее отсюда не выпустит, никогда.

Она начала кричать, но он мягко закрыл ей рот ладонью и заговорил с ней успокаивающе. Когда он убедился в том, что больше она кричать не будет, он убрал руку и аккуратно начал ее раздевать. Ени чувствовала его руки. Он касался ее очень нежно, почти с любовью. Она слышала, как учащается его дыхание, изо всех сил зажмурила глаза и постаралась не думать о том, что сейчас случится.

Он попросил у нее прощения, а потом пришла боль.

~ ~ ~

Как обычно летом, движение было просто убийственным. Раздражение Патрика росло километр за километром и соответствовало показаниям на спидометре, так что, когда он свернул на парковку перед больницей Уддеваллы, ему пришлось отдышаться и успокоиться. Вообще-то он довольно редко раздражался по поводу домов на колесах, которые перекрывали всю дорогу впереди, или еле ползущих машин с туристами, откуда высовывались руки и восторженно указывали на все мало-мальски интересное вокруг. То, что позади выстраивалась длиннющая очередь машин, их обычно не беспокоило. Но вероятно, из-за того, что Патрик очень переживал насчет результатов анализа ДНК и не находил себе места, уровень его терпимости резко упал.

Узнав результаты, он едва поверил своим ушам: не обнаружилось ни одного совпадения с ДНК убийцы Тани. Патрик был настолько убежден, что получит совершенно точный ответ, указывающий на убийцу, что до сих пор не мог оправиться от разочарования. Кто-то, состоявший в родстве с Йоханнесом Хультом, убил Таню — таков поставленный перед ними неоспоримый факт. Но у них нет никакого другого Хульта, все тут, в наличии.

Патрик нетерпеливо набрал номер участка. Анника пришла сегодня на работу немного позже, чем обычно, и он никак не мог дождаться, когда она появится.

— Привет, это Патрик. Извини, я могу показаться немного раздраженным, я действительно в стрессе. Но не могла бы ты быстро, как ты умеешь, выяснить, есть ли какие-нибудь данные о других родственниках Хультов у нас в районе. В первую очередь, я надеюсь, вдруг найдутся какие-нибудь дети, внебрачные, я имею в виду, у Йоханнеса Хульта.

Патрик услышал, как Анника записывает поручение, и скрестил на удачу пальцы. Это все, до чего он пока смог додуматься, последняя ниточка. Патрик очень надеялся, что она к чему-нибудь приведет, в противном случае оставалось только сесть на пятую точку и чесать в затылке.

Он должен был признаться себе, что ему нравится теория, которая сложилась в его голове, пока он ехал в Уддеваллу. О том, что у Йоханнеса Хульта мог быть сын на стороне, о котором они ничего не знали. Если подумать, в этом нет ничего странного и ничего невозможного, и чем больше он об этом думал, тем больше ему казалось это весьма вероятным и весьма правдоподобным. «Возможно, здесь даже мог скрываться и мотив, объяснение того, почему Йоханнес был убит», — подумал Патрик, хотя пока еще сам не очень хорошо понимал, как он сможет связать все это. К примеру, ревность — вполне естественный и явный мотив к убийству, и он хорошо укладывался в его теорию. Убийство, не запланированное заранее, импульсивное, вспышка злобы, ревности, и результат — Йоханнес Хульт мертв. Но как тогда это связано с убийством Сив и Моны? Этот фрагмент головоломки Патрик до сих пор не мог найти, но, может быть, Аннике удастся помочь и отыскать недостающее звено.

Он закрыл дверь машины и пошел к входу в районную больницу. Он немного поплутал, ему пришлось просить помощи у приветливого и доброжелательного персонала, но в итоге Патрик добрался до нужного отделения. В холле для посетителей расположилась троица, которую он искал. Они сидели рядом, как птицы на проводе, и молчали, глядя прямо перед собой. Но Патрик заметил, как в глазах Сольвейг блеснул огонек, когда она увидела его. Она медленно поднялась и раскачивающейся походкой пошла ему навстречу. Она выглядела так, словно не спала всю ночь. Скорее всего, так оно и было. Ее мятая одежда резко пахла потом, растрепанные волосы висели космами, а под глазами ясно обозначились темные круги. Роберт тоже казался усталым, но не таким потрепанным и несвежим, как Сольвейг. Только Линда выглядела бодрой и опрятной, и у нее были ясные отдохнувшие глаза. Она все еще не знала о том, что сейчас творилось у нее дома.

— Вы его еще не взяли? — спросила Сольвейг и слегка дотронулась до руки Патрика.

— К сожалению, мы пока еще очень мало знаем. А что врачи говорят, как его состояние?

Роберт покачал головой.

— Нет, но они все еще его оперируют, там что-то случилось с давлением в голове. Они ему всю голову вскрывают. Во я удивлюсь, если какие-нибудь мозги найдут.

— Роберт!

Сольвейг повернулась и рассерженно цыкнула на Роберта. Патрик понимал, почему он это сказал. Роберт не находил себе места и неловкой шуткой пытался скрыть свое беспокойство и облегчить тяжесть на душе. Патрик иногда и сам делал то же самое, бывало, что и помогало.

Сольвейг опять вернулась на свое место. Патрик пододвинул к себе что-то среднее между креслом и стулом и тоже сел.

— Что за сволочь могла сделать такое с моим мальчиком? — риторически спросила Сольвейг, раскачиваясь назад и вперед на своем стуле. — Я видела, как Йохана отделали, когда его уносили: он был на себя не похож — словно другой человек. Везде кровь, одна кровь.

Линда вздрогнула, ее лицо сморщилось. Роберт никак не прореагировал, на этот раз он промолчал, неподвижно глядя в одну точку. Когда Патрик повнимательнее посмотрел на его черные джинсы и куртку, он заметил на них пятна: совершенно очевидно — кровь Йохана.

— Так, значит, вы ничего не слышали и ничего не видели вчера вечером?

— Нет, — раздраженно ответил Роберт. — Мы, блин, другим легашам все застучали, до донышка. Хрен ли надо?

— Мне действительно очень жаль, но я обязан задавать эти вопросы. Так что, будьте добры, поговорите со мной.

В голосе Патрика слышалось искреннее сочувствие. Быть полицейским и делать свою работу часто очень не просто — в таких, например, ситуациях, как эта, когда приходится вторгаться в жизнь других людей, которые, мягко говоря, заняты совсем другими мыслями. Но неожиданно Патрик получил поддержку от Сольвейг:

— Хорош, Роберт, кончай это дело, помогай лучше. Мы все должны сделать, чтобы им помочь. Пусть они поскорее этого гаденыша словят, который с нашим Йоханом это сделал. Понял или как? — И Сольвейг повернулась к Патрику. — Мне кажется, я слышала что-то, какой-то шумок как раз перед тем, как Роберт мне кричать начал. Но мы ни черта не видели ни до того, как нашли его, ни потом.

Патрик кивнул и затем спросил Линду:

— А ты, случайно, не видела Якоба вчера вечером?

— Нет, — ответила Линда удивленно. — Я была в усадьбе, а он, наверное, у себя дома, в Вестергордене, мне так кажется. А что, почему ты спрашиваешь?

— Да по всему выходит, что он так и не вернулся домой вчера вечером. Вот я и подумал, что, может быть, ты его видела.

— Нет, я же сказала: не видела я его. Лучше спроси у мамы или у папы.

— Мы уже спрашивали. Они его тоже не видели. А ты не знаешь, куда бы еще он мог поехать?

На лице Линды появилось беспокойство.

— Нет, а зачем ему куда-то ехать?

Она задумалась, и потом, казалось, ее осенило:

— Он ведь мог поехать в Булларен и там заночевать. Хотя вообще-то раньше он так никогда не делал, но…

Патрик хлопнул себя по коленке. Вот черт, какой-то приступ тупости. Как он не подумал о доме в Булларене. Он извинился, отошел в сторону и позвонил Мартину. Патрик попросил его немедленно съездить туда и посмотреть, что и как.

Когда он вернулся в холл для посетителей, обстановка там заметно изменилась. Пока он разговаривал с Мартином, Линда воспользовалась своим мобильным телефоном и позвонила домой. Она подозрительно посмотрела на Патрика и накинулась на него со всей своей подростковой энергией:

— Что за чертовщина на самом деле происходит? Папа сказал, что Марита вам звонила и заявила насчет исчезновения Якоба и что приезжали двое полицейских и кучу вопросов назадавали. Папа очень беспокоится. Так в чем дело-то? — спросила Линда, стоя перед Патриком подбоченясь.

— Пока нет никаких причин, чтобы тревожиться, — повторил Патрик ту же самую формулу, которую использовали Ёста и Мартин, когда приезжали в усадьбу. — По всей видимости, твой брат хотел, чтобы его никто не трогал. Потому и уехал. Но мы обязаны к подобным заявлениям относиться со всей серьезностью.

Линда по-прежнему с подозрением внимательно рассматривала Патрика, но потом, казалось, удовлетворилась его объяснениями. Она вполголоса сказала Патрику:

— Про Йоханнеса мне папа тоже рассказал. И когда ты собираешься им все это сообщить? — Линда мотнула головой, указывая на Роберта и Сольвейг.

Патрик с удовольствием проследил, как длинные светлые волосы Линды метнулись и, светясь, опять упали ей на плечи. Он вынужден был напомнить себе о ее возрасте и с ужасом подумал о том, насколько радикально поменялось все с созданием собственной семьи. Ну вот, он уже считает себя стариком, не хватает еще впасть в маразм.

Патрик ответил Линде, тоже понизив голос:

— Мы с этим лучше немного погодим. Учитывая то, что происходит с Йоханом, сейчас, наверное, не самый подходящий случай.

— Не-а, вот тут ты не прав, — сказала Линда спокойно. — Вот как раз сейчас-то им, как никогда, нужны хоть какие-то позитивные новости. И можешь мне поверить: я-то уж достаточно хорошо знаю Йохана и могу говорить о том, что если их семья услышит о том, что Йоханнес был убит, а не кончал жизнь самоубийством, — для них это будет хорошая новость. И если ты им прямо сейчас это не расскажешь, тогда я сама это сделаю.

Логика хоть и женская, но железная. Патрик понял, что Линда права. Наверное, он действительно ждал слишком долго, и пора все рассказать. Уж кто-кто, а они имеют полное право знать. В знак согласия он кивнул Линде, сел и откашлялся.

— Сольвейг, Роберт, я знаю, что вы крайне негативно отнеслись к тому, что мы вскрыли могилу Йоханнеса.

Роберт ракетой взвился со стула:

— Какого хрена? У тебя что, крыша совсем съехала? Нам чё, по-твоему, щас больше заняться нечем?

— Спокуха, Роберт, ты лучше сядь, — решительно сказала Линда. — Я знаю, что он сейчас скажет. Зуб даю, тебе это надо послушать.

В полном изумлении от того, что его от горшка два вершка кузина ему приказывает, Роберт сел и замолчал. Они с Сольвейг с напряженным интересом смотрели на Патрика и ждали объяснений, почему гроб их мужа и отца выкопали из земли.

Патрик продолжил:

— Мы провели исследование останков… э-э… э-э… тела, и было обнаружено кое-что интересное.

— Интересно ему, — хмыкнула Сольвейг. — Фильтруй базар, тоже мне подобрал словечко.

— Да, вы уж меня извините, и, наверное, не самое подходящее время и место все это вам рассказывать, но, как оказалось, не было никакого самоубийства Йоханнеса, его убили.

Сольвейг потеряла дар речи и, как рыба без воды, начала впустую глотать воздух. Роберт сидел окаменев, казалось, он не в силах пошевелиться.

— Что ж ты такое говоришь, парень? — спросила Сольвейг, вцепившись в руку Роберта.

— Только то, что я сказал: Йоханнеса убили, он не совершал никакого самоубийства.

Из уже красных, заплаканных глаз Сольвейг потоком полились слезы. Все ее непомерное тело вздрагивало. Линда с довольным видом посмотрела на Патрика: это были счастливые слезы.

— Я это знала, — сказала Сольвейг. — Я всегда знала, что он ничего такого никогда бы не сделал. А все эти говорили, что он повесился, потому что был виноват в исчезновении тех девушек. Пусть они теперь все подавятся. Тот же самый, кто девчонок поубивал, он и до моего Йоханнеса добрался. Им, трепачам этим, на коленях ползать надо, прощения у нас просить за все эти годы, за все эти годы, когда мы…

— Мама, шабаш, — сказал с раздражением Роберт. Казалось, он не вполне ясно понял, что сказал Патрик. Ему требовалось время, чтобы все осознать.

— А что вы собираетесь сейчас делать, чтобы достать того гада, который Йоханнеса убил? — нетерпеливо спросила Сольвейг.

Патрик заерзал на месте.

— Ну-у, как ни прикидывай, это будет нелегко: прошло слишком много лет, и, по сути, не осталось ни следов, ни доказательств. Но, ясное дело, мы этим займемся и сделаем все возможное. Это, по крайней мере, я могу обещать.

Сольвейг фыркнула:

— Ну да, представляю себе. Если бы вы так же старались найти настоящего убийцу, как засадить Йоханнеса, с моим мальчиком ничего бы не случилось. Так что сейчас мне еще больше хочется, чтобы вы за все извинились.

И Сольвейг театральным жестом указала пальцем на Патрика. Он понял, что самое время, пока ситуация не обострилась, уносить ноги. Он быстро обменялся взглядом с Линдой, и она незаметно махнула ему рукой, показывая, чтобы он убирался. Патрик поднялся и уже на ходу попросил ее:

— Линда, если ты что-нибудь услышишь про Якоба, обещай мне сразу же позвонить — в любом случае, в любое время. Но мне кажется, ты, наверное, права: он, скорее всего, в Булларене.

Она кивнула, но в ее глазах мелькнуло беспокойство.

Они как раз заезжали на парковку у полицейского участка, когда позвонил Патрик. Мартин развернулся, и они с Ёстой поехали в Булларен. Столбик термометра опять упорно лез верх, приятная утренняя прохлада снова сменилась жарой. Мартин включил вентилятор, Ёста расстегнул воротник своей форменной рубашки с короткими рукавами.

— Черт бы побрал эту жару, когда же она наконец закончится.

— А там, на поле для гольфа, ты небось не жалуешься, — пошутил Мартин.

— Сравнил! Это же совсем другое дело, — сказал Ёста мрачно.

В его представлении два священных предмета не подлежали вышучиванию: вера и гольф. На какой-то момент Ёста пожалел о том, что рядом с ним Мартин, а не Эрнст, как обычно. Конечно, тут и говорить нечего, работать с Мартином и интересно, и продуктивно, но с Эрнстом Лундгреном — много проще. Да, у Эрнста свои заморочки, но он-то уж никогда ничего не имел против, если Ёста хотел смыться пораньше или выкроить несколько часов, чтобы походить с клюшками.

В следующую секунду перед глазами Ёсты встала фотография Ени Мёллер, и ему стало чертовски стыдно. В этот краткий миг если не прозрения, то по крайней мере полной ясности он увидел себя сварливым старым хреном и осознал, что если будет продолжать в том же духе, то закончит свои дни всеми забытый в доме для престарелых. Будет там сидеть на скамеечке, бубнить и жаловаться на то, как несправедлива жизнь. Очень реальная перспектива, когда у тебя нет детей, да и друзей настоящих, в общем-то, тоже не имеется.

— Как ты считаешь, он там? — спросил Ёста, чтобы отвлечься от своих неприятных мыслей.

Мартин подумал и сказал:

— Вообще-то нет. Я очень удивлюсь, если мы его там найдем. Но поглядеть все равно стоит.

Они свернули на подъездную дорожку и в очередной раз полюбовались идиллической картиной. Красно-коричневый дом, утопающий в мягком солнечном свете, особенно красиво выделялся на контрастном фоне голубизны моря. Как и в прошлый раз, молодежь целеустремленно сновала вокруг — все чем-то заняты. Мартин попробовал подытожить свои ощущения: кругом все такое здоровое, аккуратное, чистое, шведское, везде порядок, а в итоге на душе довольно неприятное чувство. Он по опыту знал, что если что-то выглядит слишком хорошо, то наверняка тут что-то не то.

— Да, дела, прямо гитлерюгенд какой-то, — сказал Ёста вслух то, что Мартин втайне думал про себя.

— Ну да, может быть. Хотя, конечно, слишком сильное слово. Ты только смотри вслух такое не скажи, когда мы там будем, — сказал Мартин сухо.

Ёста произнес с некоторой иронией:

— Ну, тогда извини, — и ухмыльнулся. — А я и не знал, что у нас цензор появился. Хотя, может, ты и прав. Если бы они настоящими нацистами были, то такого, как Кеннеди, в свой гитлерюгенд ни в жизнь не приняли бы.

Мартин проигнорировал комментарий и пошел к крыльцу. Дверь им отрыла одна из девушек и сухо спросила:

— Да, что вы хотите?

Было ясно, что о проблемах Якоба с полицией здесь всем известно.

— Мы ищем Якоба, — сказал Мартин, взяв на себя инициативу.

Ёста молчал и дулся.

— Его здесь нет. Поищите дома.

— А ты уверена, что Якоба нет? Нам вообще-то хотелось бы в этом убедиться самим.

Она с неохотой впустила их и крикнула в глубь дома:

— Кеннеди, полиция опять здесь. Они хотят посмотреть кабинет Якоба.

— Не беспокойся, мы сами найдем, — сказал Мартин.

Девушка его реплику проигнорировала. Послышались быстрые шаги, к ним подошел Кеннеди. Мартин подумал про себя: интересно, он что, тут у них в хозяйстве кто-то вроде постоянного гида? А может быть, ему просто нравится водить народ путями истинными.

Молча Кеннеди пошел перед Мартином и Ёстой по коридору к кабинету Якоба. Они вежливо поблагодарили и открыли дверь. Их ожидания не оправдались: ни малейшего следа Якоба. Они покрутились по комнате, пытаясь обнаружить какие-нибудь признаки того, что Якоб здесь ночевал: одеяло на диване, будильник — все, что угодно. Но ничего, ничего подобного, полное разочарование. Они вышли из кабинета. Кеннеди просто стоял и ждал. Он поднял руку, пригладил волосы. Мартин заглянул в его глаза: в их непроницаемой темноте таилась злобная усмешка.

— Ни хрена и ни хренушечки, — сказал Мартин, когда они уже сели в машину и покатили обратно в Танумсхеде.

— Ну да, — подтвердил Ёста коротко.

Мартин закатил глаза. Похоже, Ёста все еще дуется, ну и черт с ним — пусть дуется. На самом деле Ёста напряженно думал: ему казалось, что во время их посещения коммуны он видел что-то примечательное. Он попробовал сконцентрироваться и припомнить, что же такое мелькнуло перед ним, что-то такое очень простое, очень легкое, но ничего не выходило, хотя свербило где-то совсем рядом и очень отчетливо, прямо как песчинка на глазу. Ёста был просто обязан вспомнить, что же такое он видел.

— Ну и как дела, Анника? Нарыла что-нибудь?

Она отрицательно покачала головой. Ее крайне беспокоило, как Патрик выглядит. Диагноз ему можно поставить без особых усилий: слишком мало сна, слишком мало нормальной еды, зато слишком много стресса. Лицо просто серое, и ходит сгорбившись, как грузчик под мешком. И тут не надо быть гением и обладать проницательностью Анники, чтобы понять, что его так тяготит. Конечно, ей очень хотелось сказать Патрику, что его личные чувства и переживания — это все-таки одно дело, а работа — другое, и как-то их надо разделять, но воздержалась. Ей тоже было не по себе, потому что каждый раз, закрывая глаза, она видела перед собой растерянные лица родителей Ени Мёллер, когда они приходили в участок заявить о пропаже дочери.

— Ты вообще как себя чувствуешь? — спросила Анника участливо и посмотрела на Патрика поверх очков.

— Ну а как ты сама считаешь? Как можно себя чувствовать при таких раскладах?

Патрик нервным нетерпеливым жестом провел рукой по волосам, в результате разлохматил их совершенно и стал похож на сумасшедшего профессора из мультика.

— Значит, как я подозреваю, дерьмово, — без обиняков констатировала Анника.

По большому счету она никогда особенно не стеснялась в формулировках и предпочитала называть вещи своими именами, дерьмо ведь всегда дерьмо и дерьмом воняет, поливай духами или не поливай. Для нее это было своего рода жизненным девизом.

Патрик улыбнулся:

— Да, вообще-то что-то в этом роде. Ну да фиг с ним, хватит об этом. В регистрационных записях нашлось что-нибудь?

— Нет, извини, к сожалению. Нет никаких упоминаний о каких-то еще детях от Йоханнеса Хульта, и я бы не стала особенно рассчитывать на то, что они найдутся в других районах.

— Но все-таки, возможно, у него все же были дети и их просто не зарегистрировали?

Анника посмотрела на него, как на больного на всю голову, и фыркнула.

— Ну конечно, слава богу, нет никакого закона, который заставлял бы мамаш признаваться, от кого у них дети. Так что, само собой, ребенок, может быть, и скрывается под графой «отец неизвестен».

— Так, дай я попробую угадать: и этих детей, по-видимому, немало…

— В общем-то необязательно, все зависит от того, как широко, я имею в виду географически, проводить поиск. У нас в округе народ по большей части на редкость добропорядочный и респектабельный или, по крайней мере, хочет таким казаться, и, потом, ты уж, пожалуйста, не забывай, что речь идет не о сороковых годах. Йоханнес шустрил тут в шестидесятых — семидесятых, а тогда уже не считалось превеликим позором заводить детей вне брака. Можно даже сказать, что в определенные периоды шестидесятых это считалось почти что обычной вещью.

Патрик рассмеялся:

— Ну да, хиппи, эпоха Вудстока и все такое прочее. Дети цветов, свободная любовь. Но вообще-то до Фьельбаки это не докатилось, по крайней мере, мне так казалось.

— Ну не скажи. Как говорится, в тихом омуте… — сказала Анника, ужасно довольная тем, что ей удалось хоть немного разрядить обстановку. Последние дни их полицейский участок больше смахивал на похоронное бюро, но Патрик опять стал очень серьезным: ему было явно не до шуток.

— Но по крайней мере, чисто теоретически все-таки есть возможность составить список детей, в первую очередь в нашей коммуне. Дети с неизвестными отцами.

— Ну почему же теоретически, я смогу это сделать и практически. Но конечно, это потребует какого-то времени, — предупредила Патрика Анника.

— Попробуй сделать это так быстро, насколько возможно.

— А как ты себе все это представляешь? Ну, потом, когда у тебя будет список, как ты будешь узнавать, кто из них ребенок Йоханнеса?

— Ну, я собирался начать с того, чтобы обзванивать и спрашивать. А если из этого ничего не выйдет, то тогда как-нибудь решу эту проблему позже.

Дверь в приемную открылась, вошли Мартин и Ёста. Патрик поблагодарил Аннику за помощь и вышел в коридор встретить их. Мартин стоял и ожидал его, а Ёста с мрачным видом, глядя в ковер, направился в свой кабинет. Патрик посмотрел вслед Ёсте, а потом на Мартина.

— Можешь и не спрашивать, — сказал Мартин и покачал головой.

Патрик наморщил лоб: не хватало им сейчас только проблем друг с другом. Все и без того достаточно паршиво, принимая во внимание Эрнста. Мартин, казалось, прочитал мысли Патрика.

— Плюнь, выкинь из головы. Ей-богу, ничего серьезного.

— О'кей. Ну что, может, пойдем дернем по кофейку и немножко подумаем?

Мартин согласно кивнул, они направились в комнату отдыха, налили себе кофе и сели за стол друг напротив друга. Патрик спросил:

— Ну и что, нашли вы какие-нибудь следы Якоба в Булларене?

— Нет, абсолютно ничего. Похоже, он там вообще не появлялся. А у тебя как дела, что-нибудь произошло?

Патрик вкратце рассказал о своей поездке в больницу.

— А у тебя есть какие-нибудь соображения, почему анализы ничего не дали? Мы знаем, что тот, кого мы ищем, — близкий родственник Йоханнеса, но это никак не Якоб, и не Габриэль, и не Йохан, и не Роберт. А учитывая то, что речь идет о сперме, дамочек мы можем исключить целиком и полностью. Какие-нибудь идеи есть?

— Да, я попросил Аннику попробовать найти какие-нибудь данные насчет того, был ли у Йоханнеса ребенок на стороне.

— Ну что ж, звучит вполне разумно. Принимая во внимание его репутацию, я очень удивлюсь, если этот малый не налепил детей по всей округе.

— А что ты думаешь о такой теории: что тот же самый преступник, который избил Йохана, потом добрался и до Якоба? Как тебе эта версия?

Патрик осторожно пригубил свой кофе, свежесваренный и огненно горячий.

— Однозначно можно сказать, что совпадение очень странное. А сам ты что думаешь?

— То же самое, что и ты. О том, что если это не одна и та же личность, то такая случайность просто чертовски невероятна. Ты посмотри, что выходит: Якоб исчез бесследно, будто его и на свете никогда не было, со вчерашнего вечера его никто не видел. И должен признаться, я беспокоюсь.

— Но ты мне сам говорил про свои подозрения, что Якоб явно что-то скрывает. Может быть, скрывал, скрывал и доскрывался, потому и пропал? — спросил Мартин задумчиво. — Предположим, разве не мог кто-нибудь прознать про то, что Якоба допрашивали в полиции, и подумать, что он мог что-то нам такое рассказать, что-нибудь важное, о чем никому не должно стать известно?

— Может быть, — сказал Патрик. — Но в этом-то и состоит наша проблема. Все возможно. Мы можем думать все, что угодно, и подозревать что угодно.

Он начал загибать пальцы:

— Что у нас есть: Сив и Мона, которых убили в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, Йоханнес тоже убит и в том же году. Таню убили сейчас, двадцать четыре года спустя. Пропала Ени Мёллер, по-видимому, похищена тем, кто ее подвозил. Кто-то избил Йохана, а может быть, это даже убийство, учитывая, в каком он состоянии. Хотя, наверное, сегодня все выяснится. А теперь еще и Якоб сгинул, как корова языком слизнула. И все время, куда ни плюнь, кто-нибудь из Хультов поблизости. Но все же у нас теперь есть доказательства, что никто из них не причастен к смерти Тани. А вероятнее всего, тот, кто убил Таню, также убил Сив и Мону. — Патрик озадаченно развел руками. — Бред какой-то, мусор, вот что это такое. Мы копошимся во всем этом и не видим дальше своего носа, собственный конец без лампочки найти не можем.

— Да ладно тебе, брось, ты, по-моему, начитался антиполицейской пропаганды, — улыбнулся Мартин.

— Может, и так, но что же нам делать? — спросил Патрик. — У меня больше идей нет. Для Ени Мёллер часы запущены, и время идет, а может быть, мы уже на несколько дней опоздали.

Патрик внезапно радикально поменял тему для того, чтобы перестать жалеть себя.

— А ты как, ту деваху успел уже куда-нибудь вывести?

— Какую такую? — спросил Мартин и изо всех сил попытался придать своему лицу безразличное выражение.

— Ладно, ты лучше не старайся, сам прекрасно понимаешь, кого я имею в виду.

— Если ты говоришь про Пиа, то ничего подобного и в помине не было. Она всего лишь по моей просьбе помогала нам с переводом.

— Она всего лишь помогала нам с переводом, — передразнил его Патрик и покачал головой. — Ладно тебе фигней заниматься, приступай к делу, и чем скорее, тем лучше, кончай сидеть на заднице на скамейке запасных, давай на поле и загоняй шайбу. Я же слышу, каким голосом ты про нее говоришь, и вижу, какие у тебя глазки мечтательные становятся. Хотя она, может, не в твоем вкусе: молодая, красивая, незамужняя и даже без бойфренда.

И Патрик улыбнулся, хотя прозвучало все это и так достаточно ехидно. Мартин набычился, собираясь с мыслями, чтобы выдать достойный ответ, и тут как раз зазвонил мобильный телефон Патрика. Мартин навострил уши и с любопытством пытался понять, кто же это звонит. Судя по всему, речь шла об анализах ДНК, так что, наверное, звонил кто-то из лаборатории. Лаконичные реплики Патрика помогали Мартину весьма относительно.

— Ну и что, а что такого необычного? Ах, так. Ага. Да что ты за хреновину говоришь, как это вообще может… О'кей. Ага.

Мартин нетерпеливо ерзал на стуле. Судя по выражению лица Патрика, произошло что-то по-настоящему значительное и важное, но он по-прежнему продолжал разговор, отвечая короткими репликами своему собеседнику из лаборатории.

— Насколько я понимаю, вы, таким образом, выяснили точно, как выглядят их родственные связи.

И Патрик кивнул Мартину, показывая ему, что он специально пытается дать понять, о чем идет разговор.

— Но я по-прежнему не понимаю, как это складывается вместе… Нет, это совершенно невозможно, он мертв. Просто обязано быть какое-либо другое объяснение.

Было похоже, что он напряженно ждет приговора своего собеседника.

Мартин спросил шепотом:

— Ну что там, что случилось?

Патрик прижал палец к губам, прерывая его вопросы. Кажется, именно сейчас он получил какое-то разъяснение.

— Да, этого нельзя исключить. В данном случае на практике это вполне возможно.

В лице Патрика что-то дрогнуло. Мартин видел, как буквально от макушки до ног по телу Патрика прокатилась волна облегчения и он наконец расслабился. Мартин по-прежнему ничего не понимал и колупал пальцем стол.

— Спасибо, спасибо, как хрен знает что.

Патрик защелкнул крышку телефона и повернулся к Мартину с довольным, просветлевшим лицом.

— Я знаю, у кого Ени Мёллер, и ты ушам своим не поверишь, когда я тебе расскажу, что сейчас услышал.

Операция закончилась. Йохана перевезли в реанимацию, и он лежал там с торчащими из него трубками и шлангами, погруженный в темный мир беспамятства. Роберт сидел возле кровати и держал Йохана за руку. Сольвейг вышла в туалет, и они сейчас остались с братом вдвоем. Линду сюда не пустили: в палату реанимации допускали только самых близких.

Изо рта Йохана торчала трубка, присоединенная к аппарату искусственного дыхания, который работал с тихим шипящим звуком. Роберт поймал себя на том, что дышит в такт машине, словно пытаясь таким образом помочь Йохану дышать и хоть сколько-то поубавить переполнявшее его самого чувство полнейшей беспомощности.

Он провел пальцем по ладони Йохана и увидел на ней две длинные и одну короткую линии. Роберт не знал, какая из них линия жизни, но надеялся, что короткая — это линия любви. У него голова шла кругом, когда он только пытался себе представить мир без Йохана. Хотя в паре с Йоханом Роберт ощущал себя лидером, но по правде, на самом деле без Йохана он был маленькое дерьмецо. Чтобы сохранять и утверждать свой авторитет и мужественность, Роберт нуждался в мягкости, присущей Йохану. Если в нем самом изначально и была какая-то мягкость, то она исчезла начисто, когда он нашел мертвого отца, и без Йохана она будет для него безвозвратно потеряна.

Роберт сидел, думал и давал обещания. Он обещал, что все изменится и для них начнется новая жизнь, если только Йохан останется на этом свете с ним. Роберт обещал больше никогда не воровать, найти работу, заняться чем-нибудь хорошим. Никто бы не поверил, но он даже пообещал постричься. Последний зарок он дал себе с некоторой опаской, но, к его изумлению, именно после него все и переменилось. Рука Йохана легонечко задрожала, и его указательный палец поднялся и опустился, как крылья у бабочки, словно Йохан тоже пытался погладить руку Роберта в ответ. Совсем чуть-чуть, почти ничего, но это все, что нужно Роберту. Он успокоился и с нетерпением стал ждать, когда вернется Сольвейг, он знал, что наконец сможет ей сказать, что с Робертом все будет в порядке.

— Мартин, тут один малый звонит и говорит, что у него есть информация насчет избиения Йохана Хульта, — сказала Анника, высунув голову из дверей, и Мартин, идущий по коридору, остановился и повернулся к ней.

— Вот черт, у меня времени ни минуты.

— Ну что, мне ему сказать, чтобы перезвонил попозже? — спросила Анника.

— Нет-нет, я этим займусь.

Мартин быстро зашел к Аннике и взял трубку. Он сосредоточенно слушал своего собеседника и задал по ходу разговора несколько уточняющих вопросов, потом быстро положил трубку и уже на бегу сказал:

— Анника, нам с Патриком срочно надо ехать. Ты не можешь связаться с Ёстой и попросить его пулей позвонить мне на мобильник? И где, к черту, Эрнст?

— Ёста с Эрнстом уехали обедать, но я им позвоню на мобильный.

— Хорошо.

Мартин унесся, и несколькими секундами позже ему на смену появился Патрик.

— Анника, тебе удалось связаться с Уддеваллой?

Анника довольно показала Патрику большой палец.

— Все сделано, они выехали.

— Клёво.

Патрик повернулся и пошел было на выход, но остановился и сказал:

— Анника, само собой разумеется, что тебе больше не надо заниматься этим списком детей-безотцовщин.

И потом быстрыми шагами Патрик тоже вышел в коридор. Напряжение в участке достигло такого уровня, что, казалось, ощущалось физически. Патрик в двух словах объяснил Аннике, что произошло, и Анника тоже почувствовала, как ее с ног до головы пронизывает возбуждение. Все указывало на то, что наконец самое важное разрешилось и расследование подходит к концу. И именно поэтому сейчас важна каждая минута. Она кивнула Патрику и Мартину, когда они проходили мимо стеклянной перегородки перед ней и исчезли за входной дверью.

— Удачи, — крикнула им вслед Анника, но не знала, услышали они ее или нет.

Она торопливо набрала номер Ёсты.

— Да, Ёста, полная хренота. Вот сидим мы тут с тобой, ты да я, а там эти сопляки шуруют.

Эрнст опять взгромоздился на своего любимого конька. Ёсту его высказывания порядком достали, он уже устал выслушивать все это в очередной раз.

И хотя он и поцапался с Мартином, но в основном только из-за того, что ему сделал замечание малый в два раза младше его. Но задним числом Ёста признавал, что ничего страшного в этом нет.

Они сидели в ресторане «Телеграф», куда приехали пообедать. Неожиданно у Ёсты зазвонил телефон, который лежал наготове на столе. Они оба посмотрели на дисплей и увидели, что звонят из участка.

— К черту, хрена им всем. Есть вообще у человека право посидеть спокойно и пожрать? — сказал Эрнст, протягивая руку, явно намереваясь выключить телефон Ёсты, но взгляд напарника заставил его остановиться.

Был самый разгар обеденного времени, и посетители ресторана недовольно оборачивались, чтобы посмотреть, кому там приспичило разговаривать и мешать людям есть. Но Ёста очень спокойно встречал их взглядом и намеренно говорил громче, чем обычно. Закончив разговор, он положил деньги на стол, поднялся и сказал Эрнсту:

— Идем, есть работа.

— А подождать это никак не может? Я, между прочим, еще кофе не пил, — заявил Эрнст.

— Ничего, потом попьешь, в участке. А сейчас нам надо забрать одного малого.

Во второй раз за день Ёста ехал в Булларен, но сейчас он сам сидел за рулем. Он рассказал Эрнсту о том, что ему сообщила Анника, и через полчаса они добрались до места. У дороги, недалеко от дома, топтался молодой парень, наверняка тот самый, который им нужен. Они остановились и вышли из машины.

— Это ты Лелле? — спросил Ёста.

Парень кивнул. «Вот кому охранником работать, — подумал Ёста, разглядывая рослого, накачанного, с бычьей шеей и здоровенными кулачищами малого, — или вышибалой, или в братки податься». Но, выходит, браток-то оказался совестливый.

— Ты нам звонил, так что давай начинай рассказывать, — сказал Ёста.

— Да уж, тебе же будет лучше, если начнешь выкладывать, и побыстрей, — добавил Эрнст со своей обычной агрессивностью.

Ёста взглядом попытался дать ему понять, что давить на парня не следует. Тут совершенно не требовались Эрнстовы штучки.

— Ну да, я там сказал девахе в участке, ну, мы с Кеннеди вроде как облажались вчера.

«Значит, облажались», — подумал Ёста. Да, судя по всему, парня использовали втемную.

— Да, и что же произошло? — поощрил Ёста парня продолжать.

— Ну, мы, типа, слегка помяли того перца, что в родственниках у Якоба.

— Йохана Хульта?

— Ну да, вроде как его.

И парень продолжал взволнованно:

— Гадом буду, я не думал, что Кеннеди его так отделает, мне он лапши навешал, что ему, типа, перетереть надо с тем перцем и пугнуть его чуток, и все, и все дела.

— Но все вышло по-другому? — Ёста постарался, чтобы его вопрос звучал участливо, но у него ничего не получилось.

— Да, он, типа, мне впаривал, какой Якоб клевый и что тот, который Йохан, Якобу подставу заделал, и что все это лажа, и что Кеннеди хотел, чтобы он от этого отказался. А когда он Кеннеди, типа, послал, тот и начал его месить.

Лелле остановился, чтобы перевести дух. Ёста изо всех сил надеялся, что все понял правильно, хотя полной уверенности у него не было: нынешняя молодежь по-людски разговаривать просто не умеет.

— Ну а ты-то сам что там делал? В садике цветочки нюхал? — спросил Эрнст грубо и тут же получил еще один предупреждающий взгляд от Ёсты.

— Я, типа, его держал, — сказал Лелле тихо. — Я его держал за руки, чтобы он не мог отбиваться. Но я же не знал, что у Кеннеди крыша поехала, гадом буду.

Он перевел взгляд с Ёсты на Эрнста.

— Что теперь со мной будет? Что, меня из коммуны заберут и заметут в тюрягу?

Ёста видел, что этот здоровенный парень готов заплакать, он стал похож на маленького испуганного мальчика. И Ёсте не потребовалось делать над собой усилие, чтобы говорить с ним мягко, по-отечески.

— Мы разберемся со всем этим немного позже и, я думаю, сможем все решить. А сейчас нам пора побеседовать с Кеннеди. Ты можешь подождать здесь, пока мы съездим и заберем его, или посидеть в машине. Как хочешь, выбирай сам.

— Я лучше в тачке побуду, — сказал Лелле. — Ребята все равно узнают, что это я на Кеннеди настучал.

— Ну ладно, тогда поехали.

Они подъехали к дому. Та же женщина, которая открывала Ёсте и Мартину утром, опять стояла в дверях, и на этот раз ее раздражение заметно выросло.

— Ну а сейчас-то вам что надо? Нам теперь что, для полицейских специального швейцара заводить? По-моему, это просто неслыханно, после долгих лет нашего плодотворного сотрудничества с полицией это…

Ёста поднял руку, прерывая ее, очень серьезно и официально он сказал:

— У нас сейчас нет времени для дискуссий. Нам нужно побеседовать с Кеннеди, и немедленно.

Женщина моментально поняла, что он не шутит, и тут же позвала Кеннеди. Когда она обратилась к ним снова, тон у нее был значительно менее агрессивный:

— А что такого с Кеннеди? Он что-нибудь сделал?

— Вы все потом узнаете, в деталях, — сказал Эрнст сурово. — Сейчас мы должны отвести этого хлопца в участок и побеседовать с ним там. И того здорового парня, Лелле, мы тоже забираем с собой.

Из-за деревьев появился Кеннеди и подошел к ним. В темных брюках, белой рубашке, с идеальной прической, он казался мальчиком из английской школы-интерната. Примерный молодой человек, уж никак не клиент исправительного учреждения. Идиллическую картину нарушали лишь ссадины на костяшках пальцев. Ёста внутренне сжался. Черт подери, вот что он заметил тогда, вот что его мучило.

— Чем могу помочь, господа? — спросил Кеннеди, стараясь сохранять невозмутимость.

Его голос был очень спокоен и хорошо модулирован, даже, может быть, слишком. Ему явно приходилось делать над собой усилие, и это портило весь эффект.

— Мы поговорили с Лелле, и он нам все рассказал, так что тебе, как ты понимаешь, придется проехать с нами в участок.

Кеннеди кивнул, молча принимая неизбежное. Якоб многому его научил и, в частности, тому, что человек должен отвечать за последствия своих поступков, если хочет быть достойным перед глазами Господа. Он с сожалением огляделся вокруг в последний раз: он будет скучать по этому месту.

Они молча сидели напротив друг друга. Марита забрала детей и уехала в Вестергорден ждать Якоба. За окном весело щебетали птицы, но в доме висела тягостная тишина. На крыльце по-прежнему стояли сумки. Лаине не могла уехать, не убедившись, что с Якобом все в порядке.

— Линда не звонила, ничего не рассказывала? — неуверенно спросила Лаине.

Она боялась нарушить шаткое неустойчивое перемирие между нею и Габриэлем.

— Нет, пока еще нет. Бедная Сольвейг, — сказал Габриэль.

Лаине тут же подумала о том, как эта бедняжка годами тянула из нее деньги, но ничего не сказала. Все-таки, как мать, она сочувствовала сейчас Сольвейг, ведь с ее сыном случилась беда.

— А ты не думаешь, что с Якобом тоже?.. — Она не смогла договорить, слова застревали у нее в горле.

Совершенно неожиданно для Лаине Габриэль накрыл своей ладонью ее руку:

— Нет, я так не думаю. Ты же слышала, что полицейский сказал. Он просто где-нибудь затаился и размышляет, а ему, как ни крути, есть над чем подумать.

— Да, это точно, — сказала Лаине с горечью.

Габриэль ничего не ответил и продолжал держать ее за руку. В этом жесте было что-то глубоко утешительное, и Лаине тут же подумала, что первый раз за все эти годы она видит такую нежность от Габриэля. Теплое ответное чувство моментально заполнило ее, но к нему примешивались боль и горечь. Она не хотела оставлять его. Она по собственной инициативе решила оставить Габриэля, чтобы избавить его от необходимости вышвыривать ее вон. Но сейчас Лаине сомневалась в том, что поступила правильно. А потом Габриэль убрал руку, и это мгновение прошло.

— Ты знаешь, сейчас, задним числом, я могу сказать, что всегда чувствовал, что Якоб больше похож на Йоханнеса, чем на меня. Но мне казалось, что это шутка судьбы: со стороны могло показаться, что Эфроим и я более близки друг другу, чем он и Йоханнес. Отец жил здесь с нами, и я унаследовал деньги и хозяйство, но все было неправильно. И то, что они так часто ругались, означало лишь, насколько они на самом деле похожи. Иногда появлялось такое ощущение, что Эфроим и Йоханнес — один и тот же человек, а я всегда в стороне, как чужой. Так что когда родился Якоб, я заметил, как в нем много и от моего отца, и от моего брата. Я подумал, что наконец-то и для меня открылась возможность вступить в компанию. Если бы я сумел крепко привязать к себе сына и по-настоящему почувствовать его, то, по-моему, я бы словно приблизился к Эфроиму и Йоханнесу, встал бы рядом с ними.

— Я знаю, — мягко сказала Лаине, но, казалось, Габриэль ее не слышал. Застывшим взглядом он смотрел в окно и продолжал:

— Я завидовал Йоханнесу, завидовал потому, что он действительно верил в ложь отца насчет нашего исцеляющего дара. Ты только подумай, какая сила была в его вере. Представь себе: смотреть на свои руки и жить в полной уверенности в том, что это инструмент Бога, поднимать параличных и видеть, как они идут, заставлять слепых прозревать и пребывать в уверенности, что такое возможно. Что касается меня, я считал это лишь спектаклем. Я видел своего отца за кулисами дирижирующим, режиссирующим и испытывал отвращение. Йоханнес ничего этого не замечал, он видел перед собой только больных и связь с Богом внутри себя. Как же ему, наверное, было больно, когда он почувствовал, что все прекратилось. А я ничуть не сочувствовал ему, совсем наоборот, я радовался: наконец-то мы будем обычными мальчишками: Йоханнес и я, — так я думал. Наконец-то мы будем похожи. Но этого не случилось, никогда. Йоханнес продолжал творить чудеса, а я, я… — Голос Габриэля сорвался.

— У тебя было все, что и у Йоханнеса, но тебе не хватало храбрости, Габриэль. В этом и есть разница между вами. И все же, поверь мне, у тебя это есть.

В первый раз за все годы, прожитые с ним, Лаине увидела слезы в его глазах. С тех самых пор, когда Якоб болел и смерть стояла у его постели, она не видела Габриэля таким человечным. Она взяла его руку, и он крепко сжал ее в ответ.

Потом Габриэль сказал:

— Я не могу обещать, что смогу простить, но обещаю, что попробую.

— Я знаю, поверь мне, Габриэль, я знаю.

И Лаине прижала его ладонь к своей щеке.

Час проходил за часом, и беспокойство Эрики росло. В итоге она начала ощущать его физически, как какое-то облако боли в спине, и непрестанно массировала ее кончиками пальцев. Все утро она пыталась дозвониться до Анны и домой, и на мобильный, но никто не отвечал.

Эрика позвонила в справочную телефонной службы, и там ей дали номер мобильного телефона Густава, но от него она узнала лишь, что накануне он доставил Анну с детьми на яхте в Уддеваллу и они уехали оттуда на поезде. Они должны были добраться до Стокгольма к вечеру. Эрику царапнуло то, что Густав ничуть не беспокоился. Он моментально выдал ей кучу логичных предположений: что, может быть, они устали и залегли спать, или мобильный телефон разрядился, или — и при этом он засмеялся — Анна не заплатила за телефон. От этого комментария Эрика закипела и просто-напросто положила трубку. Если прежде она беспокоилась относительно умеренно, то теперь волновалась всерьез.

Она попробовала позвонить Патрику, чтобы посоветоваться с ним и немного успокоиться, но он не ответил ни по мобильному, ни по стационарному телефону. Она позвонила на коммутатор Аннике, но та ей сказала, что Патрик уехал по делам и она не знает, когда он должен вернуться обратно.

Эрика ожесточенно продолжала названивать. Неприятное чувство не хотело исчезать. В очередной раз, когда она набрала номер мобильного телефона Анны и уже собиралась отключиться, ей ответили.

— Алло.

«Детский голос, должно быть, Эмма», — подумала Эрика.

— Привет, дорогуша, это тетя. Эмма, скажи, пожалуйста, где вы сейчас?

— Мы в Стокгольме, — хихикнула Эмма. — А ребеночек уже родился?

Эрика улыбнулась:

— Нет, пока еще не успел. Эмма, а можно мне немного поговорить с мамой?

Эмма вчистую проигнорировала ее просьбу. Когда девочке выпадала необыкновенная удача завладеть маминым телефоном, а тем более по нему разговаривать, лишить ее этого удовольствия было практически невозможно.

— А ты знаешь что-о? — спросила Эмма.

— Нет, я вообще-то пока не знаю, — сказала Эрика. — Но, милая, давай мы это обсудим попозже. А пока мне очень-очень надо поговорить с твоей мамой.

Разговор пошел по кругу.

— А ты знаешь что-о? — повторила Эмма настойчиво.

— Нет, а что такое? — вздохнула устало Эрика.

— А мы переехали.

— Да-да, я в курсе, но это уже давно было.

— Нет, сегодня, — сказала с торжеством Эмма.

— Сегодня? — спросила Эрика.

— Да, мы опять переехали домой к папе, — сообщила Эмма.

Комната поехала вокруг Эрики, но прежде чем она успела сказать что-нибудь еще, в трубке послышалось:

— До свидания, а сейчас я пойду играть.

А потом — только короткие гудки в трубке.

С тяжелым тянущим чувством на сердце Эрика положила трубку.

Патрик решительно постучал в дверь усадьбы Вестергорден. Открыла Марита.

— Привет, Марита. У нас есть ордер на обыск.

— Опять? — в недоумении спросила она.

— У нас появилась новая информация. Со мной еще люди, но я попросил их пока подождать в сторонке, чтобы ты успела забрать детей. Совершенно ни к чему, чтобы они неожиданно увидели столько полицейских и испугались.

Она послушно кивнула. Она беспокоилась за Якоба, и казалось, вся ее энергия исчезла, и протестовать она не собиралась. Марита повернулась и пошла забирать детей, но Патрик остановил ее вопросом:

— А есть у вас здесь поблизости какие-нибудь другие постройки, кроме тех, что мы уже видели?

Она покачала головой:

— Нет, единственное, что тут есть, — дом, сарай, мастерская и домик для детей — это все.

Патрик кивнул и позволил ей уйти. Через четверть часа дом опустел. Они могли начинать поиски. В гостиной Патрик провел короткий инструктаж:

— Мы здесь уже побывали и ничего не нашли, так что сейчас придется действовать более основательно. Надо искать везде, и понимайте меня буквально: действительно везде. Если понадобится поднимать половицы, поднимайте. Если захотите вскрыть панель на стене, вскрывайте. Надо разобрать мебель — разбирайте. Это понятно?

Все закивали. Патрик внимательно вгляделся в спокойные, целеустремленные и полные энергии лица и убедился, что задача всем ясна. Сейчас не оставалось ничего другого, кроме как начинать действовать.

После того как они провозились примерно час без всяких результатов, дом выглядел как зона бедствия: все было перевернуто и передвинуто. Но ничего, опять ничего, что могло бы их сдвинуть с мертвой точки. Патрик помогал осматривать гостиную, когда пришли Ёста и Эрнст и изумленно, с широко раскрытыми глазами огляделись вокруг.

— Да вы чего, в натуре? Какого вы тут делаете? — спросил Эрнст.

Патрик его вопрос проигнорировал.

— Как все прошло с Кеннеди, нормально?

— Ну да, раскололся, признался, сидит теперь за решеткой, уголовник юный.

Патрик кивнул.

— А что здесь вообще-то на самом деле происходит? Похоже, мы единственные, кто ни черта не знает. Анника тоже ничего не говорила, сказала только, чтобы мы ехали сюда, в Вестергорден. Неплохо бы и нас проинформировать.

— Да времени нет все вам в деталях рассказывать, — нетерпеливо ответил Патрик. — Могу сказать только, что все обстоятельства указывают на одно и то же — Ени Мёллер у Якоба, и мы должны найти хоть какой-нибудь намек на место, где он ее прячет.

— Но ведь уже вроде как доказано, что он не убивал ту немецкую девчонку? — сказал Ёста. — Мы анализы делали, и анализ ДНК…

Он обеспокоенно затоптался на месте. С нарастающим раздражением Патрик ответил:

— Нет-нет, никаких сомнений, это он убил Таню.

— А кто же тогда других девушек убил? Он тут в любом случае не подходит по возрасту.

— Конечно, не он, но вы все подробно узнаете потом, а сейчас лучше давайте помогайте.

— А что нам вообще искать-то? — спросил Эрнст.

— Ордер на обыск лежит на кухонном столе, там все подробненько перечислено, что нас интересует, — отрезал Патрик, повернулся к книжной полке и продолжил просматривать книги на ней.

Прошел еще час, но они все еще не нашли ничего интересного, и уверенность Патрика начала ослабевать. Что, если они так ничего и не найдут? Он уже осмотрел гостиную и добрался до кабинета. Результатов — ноль. Он выпрямился, покрутил головой, сделал несколько глубоких вдохов, сосредоточился и внимательно огляделся вокруг. Он находился в небольшом, но строгом и аккуратном кабинете. На полках аккуратными рядами стояли папки и скоросшиватели, все надписанные. На большом старом секретере не валялось ни одной бумажки просто так. В ящиках все в идеальном порядке. Патрик задумчиво начал опять осматривать секретер. Он нахмурился, между его бровей залегла складка. Так-так-так, старый секретер. Патрик не пропускал ни одного выпуска «Мира антиквариата», и, может быть, поэтому его мысли невольно закрутились вокруг секретов и тайников, которые иногда скрываются в предметах старины. Как же он раньше об этом не подумал? И Патрик начал внимательно изучать часть над столешницей, где размещалось множество маленьких ящичков. Он выдвигал их один за другим и аккуратно прощупывал пальцами открывающиеся пустоты. Добравшись до последнего ящичка, Патрик с торжеством что-то почувствовал — какую-то металлическую поверхность, которая сдвинулась и подалась под его рукой, когда он на нее нажал. С хлопающим звуком стенка за ящиком разошлась, и его взгляду открылся тайник. Сердце Патрика учащенно забилось. Он заглянул внутрь: там лежала записная книжка в черном кожаном переплете. Патрик надел перчатки и аккуратно вынул книгу. Со все возрастающим интересом он начал читать. Теперь, похоже, появилась возможность найти Ени, но надо было спешить.

Он вспомнил одну бумагу, которая попалась ему на глаза, когда он просматривал содержимое ящиков. Патрик опять выдвинул нужный, недолго перебирал другие бумаги и нашел то, что искал. По напечатанному в углу гербу он определил, кто отправитель. Патрик с волнением пробежал глазами по строчкам и прочитал имя, написанное внизу. Потом он достал из кармана мобильный телефон и позвонил в участок.

— Анника, это Патрик. Мне нужно, чтобы ты для меня кое-что сделала.

И он коротко объяснил ей задачу:

— Ты обязательно должна поговорить с доктором Золтаном Чаба. Он работает в онкологическом отделении. Сразу же мне перезвони, как только что-нибудь узнаешь.

Время, казалось, тянулось бесконечно. По нескольку раз в день они звонили в полицейский участок, надеясь услышать хоть какие-нибудь новости, но тщетно. После того как фотография Ени появилась на объявлениях о розыске, их мобильные телефоны начали звонить непрестанно. Друзья, родственники и просто знакомые. Все были потрясены, но пытались скрыть свое беспокойство и поддержать надежду в Чёштин и Бу. Кое-кто предлагал приехать к ним в Греббестад, чтобы побыть рядом, но они обычно вежливо, но твердо отказывались. Им почему-то казалось, что это будет неправильно. Что если они по-прежнему вдвоем будут сидеть так в доме на колесах и ждать, сидя за узким столом напротив друг друга, то тогда Ени рано или поздно придет и все вернется на круги своя, все будет как прежде.

Так они и сидели, день за днем, погруженные в тревожные мысли, но сегодняшний день стал самым тяжелым. Всю ночь Чёштин мучили кошмары; обливаясь потом, она металась во сне по постели, а перед ее глазами прокручивались одни и те же образы. Она несколько раз видела Ени, чаще всего маленькой, на лужайке перед домом, на пляже в кемпинге. Но все время на эти картины наплывало что-то темное, странное. Она чувствовала холод и темноту и краем глаза видела, как что-то двигалось, но во сне никак не могла рассмотреть, что же именно, хотя тень настойчиво появлялась раз за разом.

Когда утром она проснулась, в груди тянуло остро и болезненно. Проходили часы, в их маленьком домике становилось все жарче и жарче, а Чёштин молча сидела перед Бу и отчаянно пыталась возродить то ощущение — тяжесть тельца Ени на своих руках. Но, так же как и во сне, она не могла его уловить, дотянуться. Она хорошо помнила, как ясно и отчетливо она это чувствовала все время, пока они сидели в напряженном ожидании. А сейчас у нее ничего не получалось, она не могла. Медленно и неотвратимо к ней пришло понимание. Чёштин подняла взгляд, посмотрела на своего мужа и потом сказала:

— Ее больше нет.

Он не стал переспрашивать. Чёштин сказала это так твердо, с такой убежденностью, что Бу понял: это правда.

~ ~ ~

Лето 2003 года

Дни шли и смешивались, как в бреду. Она влипла в эту историю, хотя никогда по-настоящему не верила, что такое с ней может случиться, и все время корила себя. Если бы только она не была такой дурой и не поехала на попутке, тогда бы ничего не случилось. Мама и папа тысячу раз ей говорили, что нельзя садиться в машину к незнакомому человеку, а она считала, что это глупости и с ней никогда ничего не произойдет.

Казалось, что прошло без малого сто лет и это случилось так давно. Ени попыталась вновь возродить чувство неуязвимости, чтобы хоть на короткое время порадоваться ему. Порадоваться тому, что ничто на свете не может ей повредить и что зло приходит к другим людям, но не к ней. Но теперь это ощущение к ней никогда больше не вернется.

Она лежала на боку, пальцы ее откинутой руки погрузились в песок. Другая рука не слушалась, и она заставила себя помассировать ее, чтобы восстановить кровообращение. В мечтах она видела себя похожей на героиню какого-нибудь фильма, представляя, как она лихо бросается на него и в два счета расправляется, а потом оставляет лежать без сознания на полу, выбирается наружу, а там наверху ждут друзья, которые повсюду ее искали. Но это всего лишь бесполезные, хотя и приятные мечты. Ее нога никуда не годилась, она больше не могла ходить.

Жизнь медленно покидала ее, и Ени видела, как она неторопливо вытекает в песок под ее телом и, в свою очередь, дает жизнь всяким существам там, внизу, — разным червячкам, гусеницам, личинкам, которые жадно впитывают в себя энергию ее жизни.

Когда ее оставляли последние силы, она подумала, что больше никогда не сможет попросить прощения за то, что была такой противной последнее время. Ени понадеялась, что они все-таки ее поймут.

~ ~ ~

Всю ночь он просидел неподвижно, обнимая ее. Она постепенно становилась все холоднее и холоднее. Их окружала плотная, непроницаемая темнота. Он надеялся, что для нее темнота была такой же покойной и утешительной, как и для него. Он воспринимал темноту как окутывающее его большое черное одеяло.

На секунду он увидел ее перед собой, но он тут же выбросил эту картину из головы, потому что она слишком сильно напоминала ему о реальности.

Йоханнес указал путь. Он, Йоханнес и Эфроим — они были триединством, и он всегда это знал. Они обладали даром, которого никогда не было у Габриэля, поэтому он никогда и не мог ничего понять. Он, Йоханнес и Эфроим — они были уникальны, и они были ближе к Богу, чем все остальные, они были особенными. И это Йоханнес написал в своем дневнике.

Неслучайно именно он нашел черную записную книжку Йоханнеса. Что-то влекло его туда, тянуло, будто магнитом, к тому, что, как он потом увидел, оставил ему Йоханнес. Его до глубины души потрясла жертва, которую пришлось принести Йоханнесу, чтобы спасти его жизнь. И лишь он, единственный на свете, понимал, чего добивался Йоханнес и что ему пришлось пережить. Подумать только, какая ирония в том, что эта жертва оказалась напрасной. Его спас дедушка Эфроим. Ему было очень больно оттого, что у Йоханнеса не получилось. Очень жаль, что девушкам пришлось умереть. Но Господь дал ему больше времени, чем Йоханнесу, и у него все получится. Он будет пробовать раз за разом до тех пор, пока не найдет ключ, тот ключ, который откроет его внутренний свет. Об этом ему рассказал дедушка Эфроим — о свете, который скрывается у него внутри точно так же, как и у Йоханнеса, его отца.

Он осторожно погладил холодную руку девушки. Конечно, он сожалел о ее смерти. Но она была всего лишь обычным человеком, и, конечно, у Господа найдется для нее специальное место, потому что она пожертвовала жизнью ради него, одного из богоизбранных. Ему в голову пришла мысль: может быть, Господь ожидал от него много жертв, прежде чем позволить Якобу найти ключ. Наверное, того же он ждал и от Йоханнеса. Вопрос не в том, что у них не получилось и они потерпели неудачу, просто их Господь ожидал для себя больших доказательств их веры, прежде чем показать путь. После того как Якоба озарила эта мысль, он понял все и просиял. Да, так и должно быть. Он сам всегда больше верил Ветхому Завету, тому Богу, который требовал кровавых жертв.

Одна вещь не давала ему покоя и грызла сознание — простит ли его Господь, коль скоро он и не устоял от искушения плоти. Йоханнес был сильнее, он никогда не позволял себе ничего лишнего, и Якоб уважал его за это. Когда же он сам чувствовал прикосновение мягкой гладкой кожи к своему телу, у него где-то в самой глубине что-то просыпалось. На короткий момент дьявол брал над ним верх, и он следовал за сатанинскими соблазнами. Но ведь потом он так глубоко раскаивался и осуждал себя, наверняка Господь должен это видеть. Всевышний легко читал прямо в сердцах людей и наверняка видел, что его раскаяние искренне и глубоко, и потому простит грехи.

Якоб покачивался, обнимая мертвую девушку. Он нежно отвел в сторону прядь волос, которая упала на ее лицо. Какая она красивая. Как только он ее увидел тогда, возле дороги, когда она голосовала, подняв большой палец, он в ту же самую секунду понял, что она та самая. Первая была знаком, которого он ждал. Годами он читал и перечитывал слова Йоханнеса в его записной книжке, полностью погружаясь в них. Когда девушка постучала в дверь его дома и начала расспрашивать о своей матери, в этот день он сразу же понял, что это и есть знак, и тогда же он обрел свой Суд и Приговор.

Его не особенно разочаровало или поразило, когда он не смог обрести через нее силу. У Йоханнеса с ее матерью тоже ничего не получилось. Зато с помощью этой девушки он смог вступить на тот путь, который, без малейших сомнений, был ему предназначен — и последовал по стопам отца.

А то, что он положил их всех вместе на Кунгсклюфтане, — это тоже своего рода знак или, скорее, его заявление миру о том, что он продолжает путь владыки, царение, которое начал Йоханнес. Он ничуть не сомневался, что никто не сможет понять это, вполне достаточно того, что это понимал Господь, и считал, что это хорошо.

Если он и нуждался в каком-нибудь окончательном доказательстве Господнего одобрения, так он его получил вчера вечером. Он знал, он был полностью уверен, когда они в полиции начали говорить о результате анализа ДНК, что его привезли сюда как преступника — потому что он подпал под дьявольское искушение и дьявол заставил его оставить след на мертвом теле девушки.

Но потом он просто рассмеялся прямо дьяволу в лицо. К его величайшему удивлению, полицейские, вместо того чтобы бросить его за решетку, сказали, что анализ избавил его от подозрений. Это и стало тем окончательным доказательством, последним доказательством, в котором он нуждался: он убедился, что выбрал правильный путь и ничто не сможет его остановить. Он был особенный, он был под защитой Господа, он был достоин.

Якоб опять медленно погладил волосы девушки. Ему придется, он обязан найти новую.

Не прошло и десяти минут, как Анника перезвонила Патрику.

— Ну, все так, как ты и думал. У Якоба опять рак, но на этот раз у него не лейкемия, у него большая опухоль мозга. Ему объяснили, что уже слишком поздно, ничего нельзя поделать, опухоль неоперабельна.

— А когда он узнал свой диагноз?

Анника пошуршала листами блокнота и поглядела в свои записи.

— В тот самый день, когда пропала Таня.

Патрик тяжело опустился на диван в гостиной. Он так и знал, но тем не менее все никак не мог поверить. Дом дышал таким миром, таким покоем, не было ни малейшего намека на то зло, доказательства которого он держал в руках. Все вокруг выглядело так обманчиво нормально и обыкновенно: цветы в вазе, детские игрушки, тут и там разбросанные по комнате, полупрочитанная книга, лежавшая на журнальном столике. Никаких черепов, испачканной кровью одежды или зажженных черных свечей.

Над каминной полкой висела картина с изображением Иисуса: Он возносился на небо после воскрешения, вокруг головы Сына Божия сиял нимб, а внизу, на земле, молились, подняв головы, люди.

Разве можно оправдать самые невозможные, самые чудовищные поступки тем, что кто-то вообразил себя избранным, получившим карт-бланш от Бога. Хотя, наверное, в этом нет ничего столь уж необычного. На протяжении веков миллионы людей уничтожались во имя Господа. Было что-то манящее в этой власти, то, что опьяняло людей и выпускало зло на волю.

Патрик оторвался от своих теологических размышлений и увидел, что вся команда стоит и смотрит на него, ожидая дальнейших инструкций. Он показал коллегам найденные улики, изо всех сил стараясь отогнать от себя мысли о том, какие ужасы, может быть, именно в этот самый момент приходится переживать Ени.

Проблема заключалась в том, что они не имели ни малейшего понятия, где все же ее искать. В ожидании звонка Анники они с возросшим рвением продолжили обыск дома, а сам Патрик пока позвонил в усадьбу и расспросил Мариту, Габриэля и Лаине, нет ли какого-нибудь еще строения в Вестергордене, о котором они бы знали. От их встречных вопросов он просто-напросто отмахивался, на объяснения не было времени.

Патрик взъерошил волосы, которые и без того торчали дыбом.

— Ну и в какую задницу этот хрен провалился? Нам что, весь участок придется осматривать, каждый сантиметр с лупой? Он с таким же успехом мог ее запрятать где-нибудь и в Булларене, а может, где-нибудь посередине между Буллареном и Вестергорденом. Хоть лбом об стену бейся, все равно не знаю, что делать, — изрек Патрик раздраженно.

Похоже, Мартин чувствовал то же самое: он беспомощно пожал плечами и ничего не сказал. Да, в общем-то, Патрик его и не спрашивал, он скорее мыслил вслух. И тут вдруг его осенило:

— Да нет, они, должно быть, где-то здесь, в Вестергордене. Ты вспомни про частицы удобрения на телах. Как я прикидываю, Якоб использовал ту же самую берлогу, что и Йоханнес, так что, по-моему, более чем логично предположить, что она где-то тут, совсем рядом.

— Ты, конечно, как пить дать, прав, но и Марита, и ее свекор со свекровью — все в один голос говорят, что тут на участке больше никаких строений нет. Очень может быть, что здесь есть, допустим, какая-нибудь пещера или еще что-нибудь в этом роде, но ты же и сам прекрасно знаешь, каким здоровенным участком земли владеет семейство Хульт. Это все равно что искать иголку в стоге сена.

— Так-то оно так, но как насчет Сольвейг и ее хлопцев? Их-то мы не спрашивали, а может быть, стоит? Они-то тут жили раньше, так что, может быть, они знают что-то такое, о чем Марита и понятия не имеет.

— Слушай, чертовски хорошая мысль. Тут, случайно, рядом с телефоном на кухне не висит список номеров? У Линды с собой мобильный телефон, так что если найдем ее номер, я, возможно, смогу с ними связаться.

Мартин поднялся, пошел на кухню и вернулся обратно со списком телефонных номеров, и, конечно, среди них был телефон Линды, написанный очень аккуратным почерком. Патрик быстро позвонил и с нетерпением слушал гудки. Через некоторое время, которое показалось вечностью, Линда ответила.

— Линда, это Патрик Хедстрём. Мне до зарезу надо поговорить с Сольвейг или Робертом.

— Они в палате с Йоханом, он очнулся, — сказала Линда радостно.

С тяжелым сердцем Патрик подумал о том, что скоро благодаря его усилиям радости в ее голосе поубавится.

— Позови кого-нибудь из них, это очень важно.

— О'кей. Но с кем ты больше хочешь поговорить?

Патрик немного подумал. Кто лучше детей может знать окрестности дома, где живет семья, — так что выбор оказался несложным.

— С Робертом.

Патрик услышал, как она положила телефон и пошла звать кузена. Патрик вспомнил, что мобильные телефоны нельзя проносить в палату к тяжелобольным: во-первых — аппаратура, во-вторых — лишнее беспокойство. Не успел Патрик додумать свою мысль, как услышал в трубке мрачный голос Роберта:

— Ну да, это Роберт.

— Привет, Патрик Хедстрём. Роберт, хочу тебя спросить, может, ты сможешь нам помочь в одном деле, это по-настоящему очень важно, — торопливо сказал Патрик, предваряя расспросы Роберта.

— Ну-у, спрашивай. В чем дело? — ответил Роберт, помедлив.

— Скажи, может быть, есть какие-нибудь постройки на участке вокруг Вестергордена, скорее всего, довольно близко от дома, возможно, позади него? Да, и хочу сказать, что это совершенно не обязательно сарай или что-нибудь в этом роде, но просто такое место, где можно хорошо спрятаться. Понимаешь, что я имею в виду? При этом оно должно быть относительно большое — не на одного человека, скорее всего, для двух-трех.

Патрику показалось, что он услышал, как в мозгах Роберта со скрипом нарисовался здоровенный вопросительный знак, но, к его радости, Роберт не стал выяснять, на кой черт ему все это надо, а после недолгих раздумий выдал долгожданный ответ:

— Ну-у, да, есть одно место: как ни прикидывай, это, наверное, старое бомбоубежище. Оно за домом, надо зайти в лес. Мы с Йоханом там играли, когда были маленькие. Да, мы оба.

— А Якоб? — спросил Патрик. — Он про него знал?

— Да, мы как-то сваляли дурака и показали ему разок это место. Ну, он, натурально, тут же помчался к папаше и настучал. Он пришел вместе с ним, и нам запретили там играть. Габриэль сказал, что это опасно, так что нашему веселью пришел конец. Якоб, он и тогда был такой — правильный, всегда поступал как надо, — с усмешкой сказал Роберт, видимо, припоминая свою давнюю детскую обиду.

Патрик, в свою очередь, подумал, что слово «правильный», принимая во внимание обстоятельства, вряд ли применимо к Якобу. Роберт рассказал ему, по каким приметам можно найти бомбоубежище, Патрик быстро поблагодарил его и закрыл телефон.

— Мартин, я, кажется, знаю, где они. Так, собираемся все снаружи перед домом.

Через пять минут серьезные и сосредоточенные полицейские собрались перед домом: четверо из Танумсхеде, четверо из Уддеваллы. Они стояли, щурясь от солнца.

— У нас есть основания полагать, что Якоб Хульт находится в лесу позади дома, в старом бомбоубежище. По всей видимости, там же вместе с ним и Ени Мёллер. Мы не знаем, жива она или мертва, поэтому наши действия осуществляем, исходя из предположения, что она жива. Соответственно, действуем с максимальной осторожностью: подбираемся к бомбоубежищу, соблюдая строжайшую тишину. Находим бомбоубежище и его окружаем. И чтобы ни звука! — сказал Патрик резко, посмотрел на коллег, переводя взгляд с одного на другого, и особо задержал взгляд на Эрнсте. — Оружие у всех наготове, но никто ничего не делает без моего прямого приказа. Это ясно?

Все лишь молча закивали с серьезными лицами.

— «Скорая помощь» вызвана, она едет сюда из Уддеваллы, но я предупредил, чтобы они остановились на шоссе у поворота к Вестергордену. Нам совсем ни к чему здесь сирены и мигалки. Звук очень далеко разносится по лесу, и Якоб может услышать, что что-то происходит. Но как только ситуация окажется под контролем, мы тут же позовем врачей.

— А может, нам стоит все-таки взять кого-нибудь из медицинского персонала с собой? — спросил один из уддевалльских полицейских. — Уж наверняка надо будет торопиться, когда мы ее найдем.

Патрик кивнул.

— Ты, конечно, прав, но у нас нет времени их ждать. Прямо сейчас, в эту самую минуту, самое важное — чтобы мы обнаружили ее как можно скорее. А там и «скорая помощь» подъедет. О'кей. Все, выдвигаемся.

Роберт подробно описал, где искать бомбоубежище; он сказал, что надо ориентироваться на кусок леса, начинающийся позади дома: пройдя по нему метров сто, можно выйти на тропинку, которая ведет прямо к убежищу. Роберт сказал, что тропинка почти незаметна, и если не знать, где она, то можно пройти в двух шагах и не увидеть. Поэтому Патрик шел впереди, зорко оглядывая кусты. Они медленно продвигались по лесу к цели, и, пройдя примерно километр, Патрик вдруг увидел что-то скрытое листьями. Не говоря ни слова, он повернулся и жестом подозвал коллег, которые шли следом за ним. Они развернулись вокруг бомбоубежища, стараясь шуметь как можно меньше, но получилось не очень здорово: то что-то треснет, то зашуршит, то брякнет. Патрик болезненно морщился при каждом звуке и надеялся только на то, что, сидя за толстыми стенами убежища, Якоб их не слышит.

Он достал пистолет и краем глаза увидел, что Мартин сделал то же самое. Они крадучись подошли и аккуратно ощупали люк: он был заперт. Вот ведь хрень, ну и что теперь делать? Они не сообразили захватить с собой никаких инструментов, чтобы вскрыть дверь, поэтому единственное, что оставалось, — попытаться выманить Якоба наружу, заставить его вылезти добровольно. С опаской Патрик постучал в люк и тут же быстро отскочил в сторону.

— Якоб, мы знаем, что ты там. Мы хотим, чтобы ты открыл и вышел наружу.

Никакого ответа. Патрик попробовал снова:

— Якоб, я знаю, что ты не собирался умышленно причинять девушкам зло, ты просто сделал то же самое, что делал Йоханнес. Давай выходи, нам надо об этом поговорить.

Патрик и сам прекрасно слышал, как наивно и неубедительно это прозвучало. Да, если бы он прошел какой-нибудь курс по освобождению заложников или, по крайней мере, догадался взять с собой психолога, они бы знали, как действовать и что говорить в подобной ситуации. Но сейчас придется действовать на свой страх и риск, уговаривая психа, который засел в бомбоубежище, выйти и сдаться.

К своему великому удивлению, через несколько секунд Патрик услышал, как громыхает замок. Дверь откинулась. Мартин и Патрик, которые стояли по обе стороны от люка, направив на него пистолеты, обменялись взглядами. Из люка появился Якоб, держа на руках Ени. При первом же взгляде на нее стало ясно, что она мертва, и Патрик почувствовал горечь разочарования и скорбь, охватившую одновременно сердца всех полицейских, которые с напряженными лицами стояли вокруг бомбоубежища.

Якоб их словно не видел. Он поднял голову, посмотрел наверх и заговорил, обращаясь прямо к небу:

— Я ничего не понимаю, ведь я же избранный, Ты должен уберечь меня.

Якоб выглядел удивленным и потрясенным, как будто твердь земная зашаталась у него под ногами.

— Зачем же оборонил Ты меня вчера, неужели сегодня я не в милости Твоей?

Патрик и Мартин посмотрели друг на друга. Якоб, казалось, спятил окончательно, но это делало его еще более опасным. Как он поступит в следующую секунду — невозможно ни вычислить, ни предугадать. Они держали его на прицеле.

— Положи девушку, — сказал Патрик.

Якоб стоял, по-прежнему глядя в небо, и разговаривал со своим невидимым Богом.

— Я знаю, что Ты позволил бы мне обрести дар, но мне нужно больше времени. Так почему же отворачиваешься Ты от меня сейчас?

— Положи девушку и подними руки, — приказал Патрик более твердо.

Якоб не реагировал. Он держал девушку на руках и, казалось, не замечал направленных на него пистолетов. Патрик прикинул, не стоит ли попробовать сбить Якоба с ног и прервать это смертельно опасное действо. Можно было не беспокоиться насчет того, что девушка могла пострадать, для нее в любом случае уже слишком поздно.

Не успел Патрик додумать до конца, как слева в воздухе появилась длинная фигура, которая взлетела откуда-то из-за спины Патрика. Он настолько ошалел от неожиданности, что его палец автоматически начал нажимать курок. Результат мог быть один: Патрик попал бы либо в Якоба, либо в Мартина, который тоже стоял на линии огня.

Каким-то чудом он не выстрелил, потому что успел заметить, что в самолет-штурмовик решил поиграть козел Эрнст и это его чучело летело по воздуху и угодило как раз в Якоба, который рухнул на спину, придавленный Эрнстом сверху. Ени выскользнула из рук Якоба и упала рядом с каким-то очень неприятным неживым звуком, словно мешок с мукой ударился о землю. С довольной ухмылкой идиота Эрнст заломил Якобу руки назад; тот не сопротивлялся, с его лица не сходило удивленное выражение.

— Вот так это делается, — сказал Эрнст и радостно огляделся вокруг, явно напрашиваясь на аплодисменты.

Все замерли в онемении, и только тут Эрнст, увидев, что Патрик, судя по всему, вовсе не в восторге от его самодеятельности, начал смутно подозревать, что действовал, мягко говоря, не очень обдуманно и опять обделался.

Патрика колотило, потому что он понимал, насколько был близок к тому, чтобы застрелить Мартина. И он с неимоверным усилием отвел взгляд от тощей шеи Эрнста, к которой руки сами тянулись придушить этого придурка, к чертовой матери, медленно и с наслаждением. Ну ничего, этим они как-нибудь позже займутся. Сейчас важнее закончить с Якобом.

Ёста достал наручники, подошел к Якобу и сковал его руки. Вместе с Мартином они рывком поставили Якоба на ноги, и потом Ёста вопросительно посмотрел на Патрика, который встретил его взгляд и повернулся к двум полицейским из Уддеваллы:

— Давайте его обратно в Вестергорден, а я сейчас подойду. Посмотрите, приехала ли «скорая помощь», если да, то пусть они идут сюда и не забудут прихватить носилки.

Они начали уводить Якоба, но Патрик остановил их.

— Ну-ка, погодите чуток. Мне ему в глаза посмотреть надо, я хочу знать, каково это — смотреть в глаза человеку, который может такое сотворить.

И Патрик кивнул, указывая на безжизненное тело Ени. Якоб спокойно встретил его взгляд, в его глазах не было ни тени раскаяния, а по-прежнему лишь все то же удивленное выражение. Потом он сказал:

— Разве это не удивительно: вчера вечером Господь сделал чудо для того, чтобы меня спасти, а сегодня позволил вам меня найти.

Патрик смотрел, думал и опять смотрел: неужели Якоб говорил серьезно или это лишь игра, попытка спасти себя, отрешиться от собственных поступков? Глядя в пустые, стеклянные, как зеркало, глаза, Патрик понял, что пытается заглянуть в само сумасшествие. Он устало сказал:

— Да не было Бога, вместо Бога был Эфроим. Ты вчера выкрутился с анализом, потому что твой донор Эфроим дал тебе свой костный мозг, когда ты болел лейкемией. Это означает, что ты получил его кровь и его ДНК попала в твой организм, поэтому анализ крови и не совпал с анализом ДНК, когда мы сравнивали следы, которые ты оставил на Тане. Мы начали это понимать, когда эксперты в лаборатории сопоставляли данные твоих кровных родственников, и твои анализы ясно показали, что ты, оказывается, папаша Йоханнеса и Габриэля. Во чудо-то!

Якоб лишь кивнул. Потом он тихо произнес:

— Но что же это, если не чудо?

Потом его увели.

Мартин, Ёста и Патрик продолжали стоять у тела Ени. Эрнст быстренько смотался восвояси вместе с полицейскими из Уддеваллы и, судя по всему, в ближайшее время намеревался поиграть в человека-невидимку. Они стояли втроем и думали об одном и том же. Хоть бы куртку какую, что ли. В наготе Ени было что-то режуще беспомощное, беззащитное. Они видели раны на ее теле, идентичные тем, что они нашли на теле Тани. Наверняка Йоханнес наносил такие же Сив и Моне.

Несмотря на свою импульсивную натуру, Йоханнес показал себя весьма методичным убийцей. В своей записной книжке он подробно и аккуратно записывал, какие раны, где и в какой последовательности он наносил своим жертвам для того, чтобы потом попробовать излечить их. Он фиксировал это с тщательностью ученого-исследователя: одни и те же раны на обеих жертвах, в том же самом порядке. Может быть, даже для себя он считал процесс убийства всего лишь научным экспериментом — экспериментом, требующим человеческих жертв, которым просто не повезло. Он ждал, что после этих жертв Господь вернет ему обратно дар целительства, которым он владел в детстве. Дар, по которому он так тосковал всю свою взрослую жизнь и который стал необыкновенно остро нужен, когда заболел его сын Якоб.

Несчастливое наследие оставил Эфроим своему сыну и своему внуку. Фантазии Якоба приходили в движение и становились ярче от рассказов Эфроима о том, как Габриэль и Йоханнес в детстве лечили людей. Кроме того, Эфроим ради эффекта часто повторял Якобу, что у него тоже есть дар, и это внушение привело к тому, что с годами фантазии стали чем-то болезненным, и все еще больше усугубилось, когда он заболел и был так близок к смерти. А потом как-то раз Якоб нашел записную книжку Йоханнеса, и, судя по затрепанным страницам, он читал и перечитывал ее день за днем, раз за разом. И по несчастному совпадению, Таня пришла в Вестергорден и начала спрашивать о своей матери в тот самый день, когда Якоб получил свой смертный приговор. И в итоге вот результат: они сейчас стоят и смотрят на еще одну мертвую девушку.

Когда Якоб ее уронил, она упала на бок и сейчас лежала, словно зародыш, свернувшийся в материнском чреве. Мартин и Патрик с удивлением посмотрели, как Ёста расстегивает свою летнюю рубашку с короткими рукавами. Показалась его совершенно белая безволосая грудь, и потом Ёста, не говоря ни слова, расправил свою рубашку и попытался прикрыть ею тело Ени.

— Нехорошо стоять так и пялиться на девчушку, когда на ней и нитки нет, — сказал Ёста ворчливо и обхватил себя руками, потому что здесь, в тени деревьев, уже потянуло прохладой.

Патрик опустился на колени и, повинуясь какому-то внутреннему порыву, взял в ладони холодную руку Ени. Она умерла в одиночестве, но это не значит, что она будет ждать в одиночестве.

Два дня спустя шум в основном утих. Патрик сидел перед Мелльбергом и хотел сейчас только одного — чтобы все поскорее закончилось. Шеф потребовал полного, детального отчета о ходе следствия, и Патрик знал: Мелльберг хочет выяснить все подробности лишь потому, что собирается годами снимать пенки со своего гениального расследования дела Хульт, но это его, в общем-то, совсем не беспокоило. После того как он лично доставил известие о смерти Ени ее родителям, он не мог думать о славе или известности в связи с расследованием и с полным безразличием кинул эту кость Мелльбергу.

— Но я все еще не очень понимаю всей этой истории с кровью, — сказал Мелльберг.

Патрик вздохнул и взялся рассказывать по третьему разу, теперь еще медленнее:

— Якоб болел лейкемией, и ему сделали пересадку костного мозга, донором стал его дедушка Эфроим. А это значит, что кровь, которая вырабатывалась в организме Якоба после донорской подсадки, имела ту же самую ДНК, что и у донора, то есть Эфроима. Или можно сказать по-другому: вследствие этого в теле Якоба имелось два типа ДНК: ДНК его дедушки в крови и его собственная ДНК в остальных частях организма. Поэтому мы и получили профиль ДНК Эфроима, когда провели анализ крови Якоба. А из-за того, что следы на своей жертве Якоб оставил в виде спермы, этот образец содержал его собственную ДНК. В итоге образцы не совпали. У центральной криминалистической лаборатории есть заключение, что статистическая вероятность подобного случая настолько мала, что считается практически невозможной. Невероятно, но не совсем…

Мелльберг, казалось, наконец понял, что ему пытались объяснить. Он удивленно покачал головой:

— Прямо какая-то, туды его в качель, научная фантастика. Да, Хедстрём, чего только не услышишь. Должен сказать, что мы провернули чертовски хорошую, прямо-таки выдающуюся работу. Шеф полиции Гётеборга лично звонил мне вчера и благодарил за исключительно толковое руководство делом. И мне не оставалось ничего другого, как с ним согласиться.

Патрик не очень хорошо понимал, что же в этом деле особенно толкового и выдающегося, — ведь им так и не удалось спасти жизнь девушки, — но предпочел воздержаться от комментариев. Некоторые вещи приходится принимать такими, какие они есть, и тут уж — старайся или не старайся — ничего не поделаешь.

Последние дни дались очень тяжело, работа была, можно даже сказать, горестная. Патрик плохо спал, его мучили кошмары после того, как он прочитал записи в блокноте Йоханнеса. Эрика беспокоилась, кругами ходила вокруг него, но он чувствовал, что и она по ночам тоже не спит, а лежит и ворочается. Но он почему-то не решался открыться ей. Ему казалось, что он обязан перебороть это внутри себя.

Раньше, когда он чувствовал, как ребенок толкается в животе Эрики, у него пробуждалось теплое, радостное чувство, а сейчас это чувство притупилось. Он размышлял о том, что ему внезапно напомнили, как опасен этот мир, какими жестокими могут быть люди или какими они могут быть психами. Как он сможет защитить своего ребенка от всего этого? В результате он начал отстраняться от Эрики и ребенка, отстраняться, чтобы избежать риска того, что в один прекрасный день ему, может быть, придется пережить ту боль, которую он видел на лицах Бу и Чёштин Мёллер, когда стоял перед ними и с комком в горле говорил: «К сожалению, Ени мертва». Как может человек пережить такое горе?

По ночам в самые мрачные минуты Патрик на полном серьезе подумывал о том, чтобы уехать — побросать в сумку кое-какое барахлишко и драпануть. К чертовой матери, куда подальше от ответственности и обязанностей, бежать от риска того, что любовь к ребенку превратится в оружие, которое будет сдавливать ему виски, медленно сжимая все сильнее и сильнее. Он, всегда такой надежный и порядочный, в первый раз в своей жизни серьезно думал о том, чтобы наплевать на долг и трусливо удрать. И вместе с тем Патрик знал, что теперь Эрика нуждается в нем больше, чем когда-либо. Вдобавок еще Анна вернулась с детьми к Лукасу, и спокойствия это Эрике не прибавило. Патрик это знал, но все же не осмеливался раскрыться ей.

Перед ним сидел Мелльберг, его губы шевелились. Патрик прислушался.

— Да, я не вижу совершенно никаких причин, почему бы нам не запросить побольше средств при следующем распределении бюджета, особенно принимая во внимание тот вклад в общественную безопасность, который мы…

«Бла-бла-бла», — подумал Патрик. Слова нанизываются на слова, полные бессмысленности. Деньги и слава, благоприятное мнение и благосклонность вышестоящих, движение вперед к цели тоже бессмысленны. У Патрика появилось сильное желание взять свою кофейную чашку и медленно вылить горячий кофе в самую середку Мелльбергова волосяного гнезда, ну, хотя бы только для того, чтобы тот заткнулся.

— Да, и твой вклад, само собой разумеется, будет отмечен, — сказал Мелльберг. — Я практически шефу прямо так и сказал, что при расследовании ты оказал мне просто неоценимую помощь. И не надо мне об этом напоминать, я все хорошо помню. Сам увидишь, когда дело дойдет до оклада, — заквохтал Мелльберг и подмигнул Патрику. — Одна только штука меня смущает в этом деле: это насчет смерти Йоханнеса Хульта. У нас как, по-прежнему нет никаких соображений, кто его замочил?

Патрик отрицательно покачал головой. Он уже говорил на эту тему с Якобом, но на поверку вышло, что тот тоже ничего не знает. Так что можно предположить, что это дело так и останется нераскрытым.

— Да, вот была бы вишенка на мороженое, если бы мы смогли еще и эту штуку расколоть. Тебе-то небось тоже охота получить на погоны такую маленькую золотую звездочку, а? — спросил Мелльберг. А потом он вновь напустил на себя глубокомысленный вид: — Я, конечно, со всей серьезностью отнесся к твоему рапорту насчет действий Эрнста, но, принимая во внимание, сколько лет он тянет лямку, я думаю, мы можем проявить снисходительность и посмотреть сквозь пальцы на этот инцидент. Я хочу сказать: в итоге-то все закончилось хорошо.

Патрик моментально вспомнил свои ощущения, когда его палец дрогнул на курке, а на линии выстрела было двое: Мартин и Якоб. И тут же его рука, держащая кофейную чашку, начала трястись. Против его воли чашка начала подниматься и медленно поехала вперед в направлении черепушки Мелльберга. Внезапно благие начинания Патрика прервал стук в дверь. В кабинет заглянула Анника.

— Патрик, тебя к телефону.

— Ты что, не видишь — мы заняты? — фыркнул Мелльберг.

— Я думаю, что ему просто необходимо подойти сейчас к телефону, — сказала Анника и многозначительно посмотрела на Патрика.

Он вопросительно взглянул на нее, но она не стала ничего говорить. Когда они вошли в ее комнату, она молча указала на телефонную трубку, которая лежала на письменном столе. Патрик подошел и взял ее. Анника с безразличным видом вышла в коридор.

— Какого черта ты не отвечаешь на звонки по мобильному? — услышал он голос Эрики.

Патрик достал из чехла на поясе свой телефон: заряд был на нуле.

— Я забыл его зарядить. А что такое?

Патрик не понимал, что это Эрика бесится из-за такой ерунды. В конце концов, смогла же она его найти через коммутатор.

— Да то, что все уже началось, а ты не отвечаешь ни по телефону в твоем кабинете, ни по мобильному, я до тебя никак дозвониться не могла, вот и…

Патрик встревоженно перебил ее:

— Да что такое началось-то, что такого особенного началось?

— Да роды начались, ты, идиот. Схватки начались, и воды отошли. Давай дуй, забирай меня, нам ехать надо прямо сейчас.

— Но нам же сказали, что все это будет через три недели?

Патрик все еще не мог поверить в то, что ему говорят.

— А вот ребенок, представь себе, этого, наверное, не слышал и решил по-своему.

Потом в трубке послышались гудки. Патрик стоял, словно окаменевший, с трубкой в руке, по его лицу начала расплываться идиотская улыбка. Его ребенок собрался родиться, его ребенок — его и Эрики.

На подгибающихся ногах он подбежал к машине и взялся дергать за ручку дверцы. Раз, другой, и тут кто-то похлопал его по плечу. У него за спиной стояла Анника, в ее руке побрякивали ключи от машины.

— Ты знаешь, дело пойдет быстрее, если ты сначала машину отопрешь.

Он выхватил ключи из ее руки, торопливо кивнул, вдавил в пол педаль газа и помчался во Фьельбаку. Анника посмотрела на черные полоски на асфальте от покрышек его машины и, посмеиваясь, пошла обратно на свой пост в приемной.

~ ~ ~

Август 1979 года

Эфроим был встревожен. Габриэль продолжал настойчиво утверждать, что вместе с пропавшей девушкой он видел именно Йоханнеса. Эфроим отказывался в это поверить, но при всем том он хорошо знал, что Габриэль последний человек, который стал бы врать. Для него правда, порядок и справедливость важнее собственного брата. И поэтому Эфроим не мог просто отмахнуться и выбросить из головы утверждение Габриэля. Конечно, легко думать, что тот просто-напросто ошибся, дескать, даже не сумерки, а вообще ночь была, свет слабый, неверный, и Габриэля подвели глаза или тени от колеблющихся, встревоженных ветром деревьев его обманули, ну, в общем, что-нибудь в этом роде. Но Эфроим сам прекрасно понимал, насколько неправдоподобно все это выглядит. И он очень хорошо знал Йоханнеса, так ему казалось. Своего беспечного, безответственного, бесшабашного сына, который шел по жизни играя. Мог ли он, способен ли он отнять у человека жизнь?

Эфроим водрузил на себя кепку, вышел из усадьбы и направился к Вестергордену. Вообще-то кепка ему была нужна, как зайцу пенсне, но Эфроим считал, что кепка ему к лицу. Кепка или шляпа придавали его внешности еще больше солидности, и потому он и надевал их при малейшей возможности.

Эфроим с сожалением видел, что Габриэль с каждым годом все больше отдалялся от них. По-видимому, Габриэль считал, что его любимый сын и фаворит — Йоханнес. И если быть совсем честным, то это, наверное, действительно так. И все только потому, что с Йоханнесом ему намного проще. К нему, такому чертовски обаятельному и открытому, люди относились не то что серьезно, но с симпатией, и поэтому рядом с ним Эфроим чувствовал себя патриархом, каждое слово которого на вес золота. По большому счету он не мог объективно воспринимать Йоханнеса и судить его, потому что нуждался в нем: Йоханнес давал ему возможность чувствовать то, что он хотел чувствовать. Его радовало то, что на этом свете есть Йоханнес, со всеми этими его бабами, которые вечно крутились вокруг него. Но Габриэль — совсем другой, он всегда глядел на отца с какой-то презрительностью, и именно из-за этого Эфроим обращался с ним холоднее, чем с Йоханнесом. Хотя Эфроим и отдавал себе отчет в том, что вообще-то, как ни посмотри, он сам в этом виноват. Йоханнес буквально светился от радости на каждом молитвенном собрании, в котором Эфроим заставлял сыновей принимать участие, а Габриэль в это же самое время как-то съеживался и закрывался. Эфроим все это отлично видел, и не кто иной, как он сам, должен нести за это ответственность. Но он же делал это ради их блага, он хотел лишь лучшего для сыновей. После смерти Ранхильд, жены Эфроима, он приложил все усилия, используя свое обаяние и ораторский дар, чтобы добывать средства на жизнь. Им здорово повезло, что у него оказался природный талант. И в итоге благодаря ему, а также редкостной удаче эта взбалмошная курица Дюблинг отписала Эфроиму в своем завещании имение и состояние. Габриэлю стоило бы почаще думать о результате и, соответственно, получше относиться к тому, как они его добились, и поменьше трепаться об «ужасном детстве». Правда заключалась в том, что если бы Эфроима не осенило, как использовать сыновей на молитвенных собраниях, то черта лысого они бы получили то, что у них есть сейчас. Никто не мог устоять против двух очаровательных малышей, которые по Промыслу Господнему обрели дар исцеления больных и увечных, и его, Эфроима, харизмы, дара слова и убеждения, который он совершенствовал. Все вместе они были просто неотразимы. Эфроим знал, что по-прежнему в кругах Шведской свободной церкви о нем идет слава как о легендарном проповеднике. Это его согревало и тешило самолюбие. Ему нравилось и то, что люди наградили его званием — или кличкой, в зависимости от отношения, — Проповедник.

Признаться, его самого очень удивило то, насколько потрясло Йоханнеса известие о том, что он потерял свой дар, потому что вырос. Для Эфроима это было отличным и совершенно естественным поводом прекратить свои прежние занятия. Да и Габриэль встретил перемены с заметным облегчением, а вот Йоханнес страшно переживал. Эфроим уже давно собирался рассказать сыновьям о том, что весь этот цирк организовал он сам. И все люди, которых его дети якобы излечили, на самом деле ничем и не болели. Это он, Эфроим, элементарно платил им денежки за участие в поставленных им спектаклях с молитвами. Но по мере того как шли годы, он все чаще и чаще начал сомневаться, а надо ли ему говорить правду. Он колебался в основном из-за Йоханнеса: тот был таким ранимым. По этой же самой причине Эфроим так беспокоился за него сейчас. Йоханнеса забирали в полицию, допрашивали, и это не могло на нем не сказаться. Йоханнес все-таки не такой сильный, каким хотел казаться, потому-то Эфроим и волновался, как вся эта история подействует на его любимого сына. А сейчас Эфроим решил, что он просто должен пойти в Вестергорден и поговорить с Йоханнесом, прийти так, ненароком, под предлогом прогулки и самому посмотреть, что сталось с Йоханнесом, как он все воспринимает.

На губах Эфроима появилась улыбка. Уже неделя прошла с тех пор, как Якоб вернулся домой из больницы, и теперь он часами сидел, проводя все свободное время в комнате деда. Эфроим любил своего внука, он спас ему жизнь, и это навсегда объединило их, между ними появилась особенная связь. Хотя кого-кого, а уж его-то, Эфроима, не обдуришь, сам мастер. Конечно, чистюля Габриэль, может, и на полном серьезе думает, что Якоб его сын, и пусть думает. Эфроим примечал, как все закручивалось, а если бы и не примечал? То, что Якоб — сын Йоханнеса, Эфроим ясно видел в его глазах. Ну да ладно, с этим ничего не поделаешь, как вышло — так пусть и будет. Главное, мальчишка — настоящая радость и утешение Эфроиму на старости лет. Конечно, Роберт и Йохан ему тоже нравились, но они еще очень малы. Эфроиму доставляло огромное удовольствие то, с каким вниманием Якоб выслушивает его умные рассуждения, с какой жадностью впитывает рассказы о его прежней жизни, о детских годах Габриэля и Йоханнеса, когда они путешествовали вместе с ним. «Целительские истории», так их называл Якоб и просил: «Дедушка, расскажи мне целительскую историю». Он хотел их слышать всякий раз, когда поднимался наверх навестить Эфроима, и Эфроим всегда с охотой выполнял его просьбу и обращался к прошлому: он и сам находил это чертовски занятным и веселым. А в том, что он слегка свои рассказы приукрашивал, как считал Эфроим, вреда для мальчишки не было. Эфроим взял за привычку заканчивать свои рассказы тем, что делал драматическую театральную паузу, тыкал узловатым пальцем в грудь Якоба и говорил: «И у тебя, Якоб, у тебя там, внутри, тоже есть дар, где-то там, глубоко-глубоко внутри. Он ждет, чтобы нашли ключ, открыли замок и выпустили его наружу». Мальчик обычно сидел у его ног, смотрел на Эфроима большими глазами, раскрыв рот, и Эфроиму нравилось то, насколько он очарован.

Он постучал в дверь дома, но не получил ответа. Полная тишина. Видимо, ни Сольвейг, ни мальчиков дома не было, иначе Роберта с Йоханом он услышал бы аж за несколько километров. Из сарая донесся какой-то звук, Эфроим пошел туда посмотреть. Йоханнес возился в сарае с измельчителем и заметил Эфроима, лишь когда тот подошел к нему вплотную. Он подпрыгнул от неожиданности.

— Что, дел невпроворот, как я погляжу?

— Да, в хозяйстве всегда есть чем заняться.

— Я слыхал, что ты опять побывал в полиции, — спросил Эфроим, который привык прямо подходить к делу.

— Да, — ответил Йоханнес коротко.

— Ну а сейчас-то им что понадобилось, что они хотели узнать?

— Ясное дело, очередная куча вопросов насчет показаний Габриэля.

Йоханнес продолжал заниматься с измельчителем и не смотрел на Эфроима.

— Ты ведь знаешь, что Габриэль не желал тебе зла.

— Да, я знаю, он такой, какой есть, но результат от этого не меняется.

— Верно, верно, — сказал Эфроим.

Он стоял, покачивался на каблуках и раздумывал над тем, что ему сказать дальше.

— Как замечательно видеть маленького Якоба опять на ногах, не правда ли? — сказал Эфроим, обращаясь к нейтральной теме.

Лицо Йоханнеса расцвело в улыбке.

— Это просто чудесно. Он здоров, словно никогда и не болел.

Он выпрямился и посмотрел отцу в глаза:

— Я хочу, чтоб ты знал: я буду вечно благодарен тебе за это, папа.

Эфроим в ответ лишь молча кивнул и довольно разгладил свои усы.

Йоханнес неуверенно произнес:

— Папа, а если бы ты не смог спасти Якоба, ты не думаешь, что… — Йоханнес помедлил, а потом решительно продолжил, будто боясь, что передумает и не скажет: — Ты не думаешь, что я тогда смог бы вновь обрести дар? Я хочу сказать, для того, чтобы я смог исцелить Якоба.

От этого вопроса Эфроим отшатнулся назад. Он был изумлен, потому что с ужасом понял, что ему удалось создать иллюзию более достоверную, чем он сам рассчитывал. Может быть, из-за того, что он пытался оправдать себя, из-за чувства вины в его глазах засветился недобрый огонек, и он со злостью рявкнул Йоханнесу:

— Ты что, на самом деле тупой? Я-то думал, что рано или поздно ты вырастешь и достаточно поумнеешь, чтобы понять, где правда, и что мне не надо будет писать большими буквами то, что у тебя прямо под носом. Все это неправда, не было никакого дара, и никто из вас — ни ты, ни Габриэль — никого не лечил. — И Эфроим иронически воспроизвел характерный целительский жест. — Не было никаких больных, я им платил, я сам, из своего кармана.

Он выкрикивал слова, брызгая слюной. На секунду Эфроим подумал: что, черт побери, что же это он на самом деле делает? От лица Йоханнеса отхлынула кровь, он начал качаться как пьяный, словно нетвердо стоял на ногах. Эфроиму даже показалось, что сына хватил удар или инфаркт, а потом Йоханнес прошептал, тихо, едва слышно:

— Значит, я убил девушек напрасно.

Вся злость, вся вина взорвались в Эфроиме, и его затянуло в какую-то темную мрачную дыру, что-то рвалось из него наружу, ему было необходимо избавиться от боли, горечи по поводу того, что он узнал. Его кулак взлетел вверх и со всей силой ударил Йоханнеса в лицо. Как в замедленной съемке, Эфроим увидел, что Йоханнес отшатывается назад, откидывая голову, и падает на массивный металлический измельчитель. Когда его голова ударилась о твердую стальную поверхность, в большом полупустом сарае раздался отчетливый тупой звук. Эфроим удивленно стоял и смотрел на Йоханнеса, безжизненно лежащего на земле. Он опустился рядом с сыном на колени и отчаянно пытался нащупать пульс. Безуспешно. Он приложил ухо к губам сына, надеясь услышать хоть один, пусть самый слабый вздох. И опять ничего. Медленно, но неотвратимо он понял: Йоханнес мертв, пал от руки собственного отца.

Он чуть не поддался первому порыву — бежать, звать на помощь, звонить в «скорую». А потом в нем заговорил инстинкт самосохранения. Эфроим Хульт мог быть кем угодно, но в первую очередь он умел выживать. Если он позовет на помощь, то ему придется объяснять и рассказывать, за что он ударил Йоханнеса, а этого нельзя делать. Он не должен допустить, чтобы все вышло наружу, — любой ценой. Девушки мертвы, а теперь мертв и Йоханнес. Прямо как по Библии: справедливость свершилась. Что касается самого Эфроима, то ему совсем не улыбалось провести свои последние дни в тюрьме. Он уже наказан: остаток жизни он будет казнить себя за то, что убил сына. Он принял решение и начал действовать, скрывая свое преступление. Слава богу, есть тот, кто ему поможет.

~ ~ ~

Ему было хорошо. Якоб наслаждался своей жизнью. Врачи дали ему максимум еще полгода, и он получил, по крайней мере, возможность провести эти месяцы в тишине и покое. Конечно, он скучал по Марите и детям, но они приезжали навещать его каждую неделю, а время между их посещениями он проводил в молитве. Он уже простил Господа за то, что тот оставил его в последний момент. Даже сам Иисус Христос стоял в Гефсиманском саду и кричал, обращаясь к небу, и спрашивал Своего отца, почему Тот Его оставил. Господь принес в жертву Своего единственного сына, и если Иисус смог простить, то даже он, Якоб, простил.

Большую часть дня Якоб проводил в больничном саду. Он знал, что другие заключенные избегают его, их всех за что-то осудили, большинство за убийства. Но по какой-то причине они считали, что он опасен. Они не понимали: ему это не доставляло никакого удовольствия, он не наслаждался тем, что убивал девушек, он это делал не ради себя самого — ему пришлось их убить, потому что в этом заключался его долг. Эфроим объяснил Якобу, что он так же, как Йоханнес, особенный, избранный. Да, он виноват, он принял наследие и не должен был позволить себе исчезнуть пораженным болезнью, которая навеки поглотит его.

Если бы он смог сделать это еще — то, что у него не получилось. За последние недели он пришел к выводу, что они с Йоханнесом выбрали неверный, ошибочный путь. Они попытались найти какой-то практический способ получить дар, но, наверное, они понимали все слишком буквально. Вероятно, им надо было начать искать как-то по-другому, изнутри. Молитвы и тишина помогли ему сконцентрироваться. Постепенно Якоб все лучше и лучше постигал себя, впадая в состояние медитации, и там он приближался к Богу и лучше понимал Его изначальный замысел. Якоб чувствовал, как в него вливается энергия, все его тело было исполнено силой и ожиданием. Скоро, очень скоро он будет пожинать плоды своего новообретенного искусства. Конечно, он еще больше корил себя за то, что без нужды отнял жизнь, но всегда так выходит, когда идет борьба между добром и злом. А в этом случае, особенно в перспективе, девушек можно считать неизбежной жертвой.

Послеполуденное солнце согревало его. Якоб сидел на садовой скамейке. После молитвы он чувствовал прилив сил, и ему казалось, что он сам светится вместе с солнцем. Посмотрев на свою ладонь, он увидел, как она излучает тонкий лучик света. Якоб улыбнулся: вот оно, началось.

Возле скамейки он неожиданно заметил голубя. Тот лежал на боку, и мать-природа уже начала свою работу: забирала обратно свои дары и превращала плоть в прах. Застывший и грязный, голубь казался кучкой перьев, его глаза затянула белая пелена смерти. Якоб очень внимательно посмотрел на него, наклонился. Он понял, что это знак. Якоб встал со скамейки и сел на корточки рядом с голубем. Нежно и заботливо он исследовал птицу. Теперь его рука мерцала, словно внутри ее горел огонь. Он вытянул дрожащий указательный палец правой руки и легко коснулся взъерошенной кучки перьев. И ничего не произошло. Разочарование грозило взорвать его, но Якоб заставил себя остаться на месте. Сюда его обычно приводили молитвы. Через какое-то мгновение голубь вздрогнул, застывшая ножка голубя отчетливо шевельнулась. А потом все случилось — разом. Перья опять заблестели, исчезла белая пелена с глаз, голубь поднялся на лапки и, сильно взмахнув крыльями, взвился в воздух и полетел в небо. Якоб довольно улыбнулся.

У окна, выходящего в сад, стояли доктор Стиг Холбранд и врач-терапевт Фредрик Нюдин, который проходил здесь практику по судебной психиатрии. Они говорили о Якобе.

— Вон там Якоб Хульт. Это, можно сказать, феномен. Он до смерти замучил двух девушек для того, чтобы попытаться исцелить их. Они умерли от ран, и он осужден за убийство. Но психиатрическая экспертиза признала его невменяемым. И кроме того, у него опухоль мозга, которая вдобавок неоперабельная.

— А сколько ему еще осталось? — спросил Фредрик.

Он понимал весь трагизм, но в то же время не мог скрыть явного интереса.

— Примерно шесть месяцев. Он продолжает настаивать на том, что сможет сам себя вылечить, и большей частью проводит время за тем, что медитирует. Мы позволяем ему этим заниматься, в конце концов, у него здесь нет других занятий.

— А что он сейчас там делает?

— Вообще-то должен сказать, иногда он ведет себя довольно странно.

Доктор Холбранд выглянул в окно и приставил ладонь ко лбу, закрывая глаза от солнца, чтобы видеть лучше.

— Как мне кажется, он стоит и подбрасывает голубя в воздух. Но, как я уже сказал, этот бедняга уже все равно что мертв, — произнес он сухо.

И они занялись следующим пациентом.

Благодарности

В первую очередь я хочу и на этот раз поблагодарить моего мужа Микки, который своей неизменной верой всегда помогал мне в писательстве: он моя главная и постоянная поддержка. Без него мне было бы просто невозможно управиться и с детьми, и с книгой.

Большое спасибо моему агенту Микаэлю Нурдину, а также Бенгту и Ени Нурдин из агентства «Бенгт Нурдин», которые трудились над тем, чтобы мои книги стали доступны широкому кругу читателей.

Полицейские из участка в Танумсхеде и их шеф Фольке Осберг заслуживают особого упоминания, потому что они не только нашли время для того, чтобы прочесть рукопись и сделать свои замечания, но и даже ничего не имели против, чтобы я поместила пару явно некомпетентных полицейских на их рабочее место. В этом случае действительность далека от литературы.

Помощь одного человека во время работы над «Проповедником» была бесценна — помощь моего редактора и издателя Карин Линге Норд, которая с необыкновенной тщательностью, какой я даже себе и представить не могла, обработала рукопись и внесла ценные замечания. Ей даже удалось меня научить очень важному правилу: «Когда сомневаешься — вычеркивай». Я получила очень большую поддержку, помощь и понимание от моего нового издательства «Форум».

Люди, которые оказали мне очень большую помощь во время работы над этой книгой, так же как и над предыдущей, — это Гунилла Сандин и Ингрид Кампос. Взяли на себя труд прочитать и высказать свое мнение о рукописи Мартин и Хелена Перссон, моя свекровь Гуннел Лэкберг, а также Оса Бохман.

В заключение я хочу выразить особую благодарность Верит и Андерсу Туреви, которые не только чудесным образом способствовали рыночному успеху «Ледяной принцессы», но и нашли также возможность прочитать и прокомментировать рукопись «Проповедника».

Герои и события книги вымышлены. Фьельбака вполне соответствует действительности, хотя время от времени я позволяла себе некоторую свободу в описании конкретных мест.

Энскеде, 11 февраля 2004 г.

Камилла Лэкберг-Эрикссон

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке BooksCafe.Net

Оставить отзыв о книге

Все книги автора

Примечания

1

Букв.: Королевская скала. — Здесь и далее прим. перев.

2

Я хочу поговорить с кем-нибудь главным (англ.).

3

Вы главный? (Англ.)

4

Да, чем я могу вам помочь? (Англ.)

5

У меня плохой английский, вы говорите по-немецки? (Англ.)

6

Термин в гольфе, когда мяч попадает в лунку с одного удара.

7

Букв.: «Профили». Популярная передача о реальных преступлениях, где анализируются обстоятельства преступлений, личности преступников и их жертв.

8

В повседневной жизни шведы обращаются к знакомым и незнакомым людям на «ты», независимо от возраста и социального положения. Исключения составляют продавцы, полиция, особы королевской крови.

9

Тип небольшого парусного судна.

10

Телевизионное реалити-шоу для молодежи.

11

Персонажи MTV— два тупых школьника, которые все время просиживают у телевизора.

12

Дневная мама — как правило, женщина, имеющая собственных детей и присматривающая в дневное время, пока родители на работе, за несколькими другими детьми.

13

Сеть небольших одноэтажных магазинчиков, где продают газеты, журналы, проездные и лотерейные билеты, сласти, сигареты и небольшой набор безалкогольных напитков.

14

Шведская телефонная компания.

15

Так называемых львов (англ.).

16

Запись информации о звонках.

17

Аэропорт на окраине Стокгольма.

18

Гражданская жена (шведск.).

19

Нет, нет, моя сумка! (англ.)

20

Я видела, вы что-то взяли (англ.).

21

Я ничего не знаю, говорите с моим дружком, он это уладит, он — шеф полиции (англ.).

22

Этот грубый мужчина наложил руки на меня! Он говорит, я красть! О, Бертыль, ты должен помочь твоей бедной Ирине (искаж. англ.).

23

Ты ходить домой, Ирина, о'кей? До дому. Я приходить позже, о'кей? (искаж. англ.)

24

Дэниэл Вебстер — автор первого приличного словаря так называемого американского английского.

25

Нет, Бертыль. Я оставаться здесь. Ты говорить с тем мужчиной, а я оставаться здесь и глядеть ты работать, о'кей? (искаж. англ.)

26

Но, Бертыль, сладенький, Ирина не воровать (искаж. англ.).

27

Квалифицированный сотрудник, замещающий ушедшего в отпуск специалиста.

28

Черный Петер — персонаж сказки Гауфа «Холодное сердце», лишенный сердца сам, покупал за золото сердца других людей.