Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке BooksCafe.Net

Все книги автора

Эта же книга в других форматах

Приятного чтения!

Камилла Лэкберг

«Вкус пепла»

Посвящается Улле.

C пожеланием всяческого счастья

~~~

Промысел омаров стал нынче совсем не тот. Раньше это был серьезный труд, которым рыбаки зарабатывали на жизнь, а теперь ловлей омаров балуются отдыхающие, приехавшие на недельку, которым никакие правила не писаны.

Чего только не навидался старый рыбак на своем веку! Как щеточкой незаметно удаляют икринки с самок, чтобы скрыть нарушения, как вытаскивают чужие тони, как ныряльщики прямо под водой выбирают из сетей чужой улов. Глядя на все, что творится, он только дивился, до чего люди могут дойти. Неужто народ последнюю совесть потерял! Однажды, правда, он вытянул тоню с бутылкой коньяку: оставил, значит, кто-то вместо вынутых омаров — а поди узнай теперь, сколько их там было! Ну хоть один воришка нашелся если не с совестью, то как минимум с чувством юмора.

Так вздыхал Франс Бенгтссон, проверяя свои ловушки. Обнаружив в первой же двух отличных омаров, он немного повеселел: и на этот раз не промахнулся, потому что знает хорошие места, где из года в год бывает приличный улов.

Затем он вытащил еще три ловушки, и в лодке набралась порядочная горка дорогостоящей живности. Рыбак не мог понять, отчего за омаров дают такую высокую цену. Он и сам ими не брезговал, но если уж выбирать, то предпочел бы на обед селедку — она и вкуснее, и дешевле. Однако выручка за омаров давала в это время года неплохую прибавку к пенсии.

Последняя тоня отчего-то застряла и никак не хотела вытаскиваться. Рыбак хорошенько уперся ногой в планшир, чтобы дернуть посильнее, и наконец почувствовал, как тоня сдвинулась с места. «Только бы веревка не порвалась», — подумал Франс и перегнулся через борт посмотреть, что там такое. Однако вместо сетки из взбаламученной воды вынырнула белая человеческая рука, словно воздетая к небу.

Первой реакцией рыбака было бросить веревку, чтобы то, что плавало под водой, поскорее скрылось в глубине вместе с ловушкой для омаров. Но затем победил жизненный опыт, и старый Бенгтссон снова потянул за веревку. Силенок, слава богу, у него осталось достаточно, и сейчас они очень пригодились — для того чтобы поднять жуткую находку на борт, ему пришлось напрячься что есть мочи. Лишь когда бледное, безжизненное тело с глухим стуком свалилось на дно шлюпки, старик потерял самообладание. Ведь ему пришлось тащить из воды ребенка, девочку, и в это время перед глазами у него стояло детское личико с посиневшими губками, облепленное длинными прядями волос, и голубые глаза, незрячим взором уставившиеся в небо.

Франс Бенгтссон перегнулся через планшир, его вырвало в воду.

Патрику казалось, что никогда он еще так не уставал, как сегодня. Последние два месяца перечеркнули все былые иллюзии насчет того, что новорожденные младенцы много спят. Он провел руками по короткой стриженой каштановой шевелюре, но только еще больше растрепал спутанные со сна волосы. А уж если он так устал, то что и говорить об Эрике! Невозможно даже представить себе, каково приходится ей. Он-то, по крайней мере, свободен от частых ночных кормлений. Состояние Эрики его вообще очень тревожило. Со времени возвращения из родильного дома он ни разу не видел ее улыбающейся, и под глазами у нее образовались огромные черные круги. По утрам он с тяжелым сердцем уходил на работу, провожаемый отчаянным взглядом Эрики, и оставлял ее наедине с Майей, хотя, если говорить начистоту, испытывал облегчение, возвращаясь в знакомый мир взрослых людей. Патрик любил Майю больше всего на свете, но появление в доме ребенка оказалось чем-то вроде вступления на чужую и неизведанную территорию, где за каждым углом подстерегают новые источники стресса. Почему это она не спит? Почему кричит? Может быть, ей жарко? А может, холодно? Что это у нее там за красные пятнышки? Взрослые скандалисты были, по крайней мере, чем-то знакомым, с ними он знал, как себя вести.

Уставясь пустыми глазами в бумаги, которые лежали перед ним на столе, Патрик пытался хоть немножко очистить мозги от опутавшей их паутины, чтобы приняться наконец за работу. Телефонный звонок заставил его вздрогнуть от неожиданности, и только после третьего он снял трубку.

— Патрик Хедстрём.

Десять минут спустя он схватил висевшую у двери куртку и, одеваясь на ходу, забежал в кабинет Мартина Мулина:

— Мартин, рыбак вышел в море проверить ловушки для омаров и выловил труп.

— Это где же? — растерянно переспросил Мартин.

Ужасная новость как гром среди ясного неба поразила полицейский участок Танумсхеде, где по случаю понедельника народ еще толком не успел раскачаться.

— У Фьельбаки. Он причалил к пристани у площади Ингрид Бергман. Надо выезжать. «Скорая» уже в пути.

Мартину не требовалось повторять дважды: он тоже надел куртку, потому что стоял ненастный октябрьский день, и вслед за Патриком направился к автомобилю. Машина ехала быстро, и Мартин хватался за потолочный ремень, когда на крутых поворотах ее заносило на обочину.

— Это несчастный случай? — спросил он.

— Откуда мне знать? — буркнул Патрик, но тотчас же устыдился своего раздраженного тона. — Прости, это от недосыпа.

— Ничего. — Вспомнив, как скверно выглядел его товарищ в последние недели, Мартин с готовностью простил ему резкость.

— Мы пока знаем только то, что ее выловили час назад, и, по словам рыбака, она, вероятно, пробыла в воде недолго. Ну да скоро и сами увидим, — добавил Патрик, направляясь мимо Галербакен к пристани, возле которой была причалена деревянная шлюпка.

— Она?

— Да. Это девочка, еще маленькая.

— Вот черт! — ругнулся Мартин, пожалев, что не послушался внутреннего голоса, который соблазнял его не ходить на службу, а остаться дома в постели с Пией.

Поставив машину возле кафе «Пристань», они быстрым шагом двинулись к лодке. Как ни странно, никто еще не пронюхал о случившемся, и полицейским не пришлось разгонять любопытных.

— Она там, в шлюпке, — сказал старик, встретивший их на причале. — Я оставил ее, как лежала, чтобы лишний раз не трогать.

Бледный вид старика был хорошо понятен Патрику: тот же оттенок он не раз наблюдал на собственном лице после того, как приходилось иметь дело с мертвецами.

— В каком месте вы ее выловили? — спросил Патрик, стараясь хоть на несколько секунд оттянуть встречу с покойницей. Еще не видя ее, он уже чувствовал в желудке предательские позывы.

— Около Порсхольма, с южной стороны. Вытянул вместе с пятой ловушкой, она запуталась в веревке. Иначе мы бы еще не скоро ее увидели. А может, и вовсе бы никогда не нашли, если бы течение унесло ее в море.

Слушая старика, Патрик не удивлялся хорошей осведомленности того во всем, что касается утопленников. Все старожилы знали, что тело сначала погружается в глубину, затем постепенно всплывает на поверхность под влиянием накапливающихся газов, а спустя еще некоторое время окончательно опускается на дно. В прежние годы для рыбака всегда существовал значительный риск утонуть, Франс наверняка и сам переживал такие моменты и участвовал в поисках своих менее удачливых товарищей.

Как бы в подтверждение этих мыслей рыбак сказал:

— Она, похоже, недолго пробыла в воде, тело еще не начало всплывать.

Патрик кивнул:

— Ты говорил это по телефону. Ну давай, что ли, посмотрим сами.

Медленно, очень медленно Мартин и Патрик двинулись к другому концу причала, где была пришвартована лодка, и только подойдя к самому краю мостков, они смогли, заглянув за планшир, рассмотреть то, что лежало в ней на дне. Вытащенная на борт, утопленница упала лицом вниз, и полицейские увидели только распущенные мокрые волосы.

— Вон едет «скорая», пускай они ее и переворачивают.

Мартин ответил кивком. Его веснушки проступили ярче обычного, а рыжеватые волосы казались огненными по сравнению с разлившейся по лицу бледностью, и видно было, что ему с трудом удается побороть подступающую дурноту.

Серое небо и набирающий силу ветер усугубляли мрачное настроение. Патрик помахал рукой двум санитарам, которые не торопясь достали из машины носилки и понесли их к шлюпке.

— Несчастный случай, что ли? — Первый санитар вопросительно мотнул головой в сторону мостков.

— Похоже, что так, — подтвердил Патрик. — Посмотрим, что покажет вскрытие. Во всяком случае, помочь ей вы уж ничем не сможете, осталось только забрать и увезти.

— Да мы уже слышали, — кивнул санитар. — Ну, займемся, что ли, делом и положим ее на носилки.

Патрик не возражал. Он всегда считал, что на его службе самое тяжелое — это столкнуться с пострадавшим от несчастного случая ребенком, но с тех пор как у него родилась Майя, это ощущение усилилось во сто крат. При мысли о предстоящей задаче у него больно сжималось сердце. Как только личность девочки будет установлена, ему придется разбить жизнь ее родителей.

Санитары спрыгнули в лодку и стали готовиться поднять девочку на пристань. Один из них осторожно начал переворачивать тело на спину. Мокрые волосы рассыпались веером, открыв бледное личико с распахнутыми глазами, невидящий взгляд был устремлен в вышину, на бегущие по небу тучи.

В первый миг Патрик отвернулся, но затем нехотя взглянул на девочку, и тотчас словно ледяная рука стиснула его сердце.

— Не может быть! Как же так, черт возьми!

Мартин растерянно перевел на него взгляд. И тут его осенило:

— Ты ее знаешь?

Патрик только молча кивнул.

~~~

Стрёмстад, 1923 год

Она никогда не посмела бы произнести это вслух, но про себя думала: ей очень повезло в том, что мать умерла сразу после ее рождения. Благодаря этому Агнес ни с кем не приходилось делить отца, а из того, что она слышала о своей матери, можно было понять: та не стала бы спокойно смотреть, как она вьет из отца веревки. Зато уж папенька ни в чем не мог отказать осиротевшей дочке. Агнес отлично знала об этом и вовсю пользовалась отцовской слабостью. Некоторые родственники и друзья из лучших побуждений пробовали обратить на это его внимание, но все слабые попытки Августа Шернквиста сказать «нет» своей любимице кончались для него поражением: он не мог устоять перед этим хорошеньким личиком и огромными глазами, на которых чуть что наворачивались слезы и затем градом катились по щекам. Тогда его сердце размягчалось, и дочь, как правило, добивалась своего.

В результате она к девятнадцати годам превратилась в беспримерно избалованную девушку, и многие из подружек, сменившихся у нее на протяжении этих лет, наверное, не побоялись бы сказать, что Агнес отличается скверным характером. Разумеется, так в основном говорили девушки. Мальчики же, как обнаружила Агнес, обыкновенно не замечали ничего, кроме хорошенького личика, больших глаз и длинных густых волос, то есть того же, что заставляло папеньку дарить ей все, чего бы она ни попросила.

Их вилла, одна из самых роскошных в Стрёмстаде, стояла высоко на горе, так что из окон открывался красивый вид на море. Вилла была оплачена отчасти из состояния, которое досталось в наследство матери Агнес, отчасти из доходов от каменоломен отца. Однажды он едва не лишился всего состояния во время забастовки 1914 года, когда каменотесы дружно выступили против владельцев крупных компаний. Однако порядок был восстановлен, а после войны начался новый экономический подъем, и горнодобывающая промышленность в Крокстранде под Стрёмстадом тоже заработала на полную мощность, поставляя камень главным образом во Францию.

Агнес не волновало, откуда у отца берутся деньги. Она родилась в состоятельной семье, привыкла жить в достатке, и для нее было совершенно неважно, заработано ли это богатство или досталось по наследству, лишь бы его хватало на покупку множества красивых нарядов. Не все вокруг разделяли ее взгляды. Родители матери пришли в негодование от выбора дочери: ведь богатство ее мужа было приобретено недавно и сам он вышел из бедной семьи — его родственники не из тех, кого можно пригласить на светский прием, их приходилось звать в гости отдельно, когда члены семьи собирались попросту, без посторонних. Эти несчастные не знали, как полагается вести себя в аристократическом салоне, и в разговоре с ними ни о каких возвышенных предметах и поминать не стоило. Матушкины родители совершенно не понимали, что такого нашла их дочь в Августе Шернквисте, который на самом деле от рождения звался Перссоном. Его попытка подняться по общественной лестнице путем смены фамилии бабушку и дедушку не обманула. Но внучку они все же полюбили и, потеряв дочь, стали наперебой с отцом баловать ее ребенка.

— Солнышко, я еду в контору.

Агнес обернулась к вошедшему в комнату отцу. Перед его приходом она упражнялась на рояле, сидя лицом к окну; она делала это главным образом потому, что знала, как хорошо выглядит за инструментом. Особой музыкальностью девушка не отличалась; несмотря на дорогие уроки игры на фортепиано, которые ей давались с детства, она научилась только более или менее сносно играть по нотам, раскрытым перед ней на подставке.

— Ты не забыл, папочка, о том платье, про которое я тебе на днях рассказывала? — Она посмотрела на отца умоляющими глазами и увидела, что он, как всегда, разрывается между желанием сказать «нет» и своей неспособностью это сделать.

— Деточка, я же совсем недавно купил тебе платье в Осло…

— Но ведь оно же на подкладке, папочка. Неужели ты хочешь, чтобы я в такую жару пошла в субботу на праздник в теплом платье?

Она обиженно насупилась и стала ждать его реакции. Если он против ожидания все равно будет упираться, нужно взглянуть на него с дрожащими губами, а если и это не поможет, придется прибегнуть к слезам. Но сегодня у отца усталый вид, так что вряд ли потребуется много лишних усилий. Как обычно, она взяла верх.

— Ладно, ладно, сбегай завтра в магазин готовой одежды и закажи себе это платье. Прибавишь ты старому папке седых волос! — сказал он, качая головой, но не удержался от улыбки, когда дочь бросилась к нему с поцелуями.

— Ну, будет, будет уж! Садись и поиграй хорошенько гаммы. А то вдруг в субботу тебя попросят что-нибудь сыграть, так что не мешает на всякий случай как следует подготовиться.

Довольная Агнес снова села за рояль и послушно принялась упражняться. Она так и видела, как это будет: все взоры обращены на нее, а она, озаренная трепещущим пламенем свечей, сидит за роялем в новом красном платье.

~~~

Мигрень наконец-то немножко отпустила. Железный обруч вокруг головы постепенно разжался, и она смогла осторожно приоткрыть глаза. Наверху было тихо. Как хорошо! Шарлотта повернулась на другой бок и снова опустила веки. С наслаждением она ощутила, как уходит боль, постепенно сменяясь приятной расслабленностью во всем теле.

Немножко полежав, она осторожно приподнялась и, спустив ноги, помассировала пальцами виски. Они немножко побаливали от прикосновения, и это, как она уже знала по опыту, будет продолжаться после приступа еще несколько часов.

Альбин, должно быть, спит. У него как раз дневной сон, и это позволяло ей с чистой совестью не торопиться с подъемом. Бог видит, как ей необходимо иногда немного расслабиться! Из-за все усиливавшегося в последние месяцы стресса приступы мигрени участились, высасывая из нее последние остатки энергии.

Она решила позвонить своей подруге по несчастью и спросить, как та себя чувствует. Хотя ей и самой приходилось в настоящее время нелегко, состояние Эрики вызывало у Шарлотты беспокойство. Молодые женщины познакомились сравнительно недавно, а заговорили друг с другом после того, как несколько раз нечаянно встретились во время прогулки. Обе были с детскими колясками: Эрика гуляла с Майей, Шарлотта — с восьмимесячным Альбином. Поняв, что живут совсем рядом, они стали видеться почти каждый день, но Шарлотта все больше и больше беспокоилась, глядя на свою новую подружку. Она не знала Эрику до рождения Майи, но интуиция все же подсказывала ей, что та не всегда была такой вялой и подавленной, как сейчас. Шарлотта уже пробовала осторожно заговаривать с Патриком о послеродовой депрессии, но тот отмахнулся от ее намеков и сказал, что дело просто в психологической перестройке и все наладится, когда они приспособятся к новому распорядку жизни.

Шарлотта сняла трубку телефона, который стоял у нее на ночном столике, и набрала номер Эрики:

— Привет! Это Шарлотта.

Эрика отозвалась сонным и тусклым голосом. Услышав его, Шарлотта ощутила новый прилив беспокойства: с подругой что-то не так, совсем не так!

Но все же голос той немного повеселел, да и Шарлотта тоже была рада поболтать несколько минут, прежде чем, покоряясь неизбежному, пойти наверх и вернуться к той реальности, которая ждала ее там.

Словно почувствовав, о чем она думает, Эрика спросила, как идут дела с поисками дома.

— Потихоньку. Даже слишком уж потихоньку. Никлас все время пропадает на работе и никак не находит времени поездить по окрестностям, где можно что-нибудь присмотреть. Да и выбор сейчас, кажется, не особенно богат, так что придется нам, как видно, пожить здесь еще некоторое время, — сказала Шарлотта с невольным вздохом.

— Вот увидишь, скоро все наладится!

По голосу Эрики Шарлотта слышала, что та старается ее утешить, но ей как-то не верилось, что все так и будет. Вот уже полгода, как Шарлотта и Никлас переехали с детьми к ее матери и Стигу, и, судя по всему, такое положение сохранится еще не менее чем на полгода. Для Никласа в этом, конечно, не было ничего страшного, потому что он с утра до ночи пропадал в амбулатории, но для Шарлотты, которая никуда не могла отойти от детей, это было ужасно.

В теории, когда Никлас предложил ей такой вариант, все казалось прекрасно. Во Фьельбаке открылась вакансия доктора, а после пяти лет, проведенных в Лиддевалле, обоим хотелось сменить обстановку. Вдобавок ожидалось рождение Альбина, на которое они решились как на последнее средство, чтобы спасти свой распадающийся брак. Никлас говорил: отчего бы в таких обстоятельствах не поменять заодно и все остальное, чтобы уж начать жизнь заново? Чем дольше она его слушала, тем заманчивее казалось это предложение. Тем более тут в случае чего есть на кого оставить ребенка, а в ожидании второго это далеко не лишнее. Но действительность быстро разрушила эти радужные надежды. Шарлотте хватило нескольких дней, чтобы вспомнить, почему она в свое время так стремилась поскорее съехать от родителей. Правда, обнаружились и кое-какие благоприятные перемены. Но как бы ей ни хотелось, ни о чем из этого она не могла поговорить с Эрикой. Это приходилось держать в тайне, чтобы не разрушить свою семью.

Голос Эрики прервал ее размышления:

— А как там с маменькой? Доводит тебя до сумасшествия?

— Мало сказать! Что бы я ни делала, все ей не так. Я слишком строга с детьми, слишком распустила детей, я недостаточно тепло их одеваю, слишком их кутаю, я их недокармливаю, я их перекармливаю, я слишком толстая, слишком неряшливая… Конца нет этому списку, я уже сыта этим по горло.

— Ну а Никлас?

— Никлас! Никлас в глазах маменьки — совершенство. Вокруг него она пляшет и нахвалиться не может и жалеет его, что ему досталась такая непутевая жена. Для нее он всегда прав и никогда не ошибается.

— Неужели он не видит, как она к тебе относится?

— Я же говорю — он никогда не бывает дома. А при нем она не дает себе такой воли. Знаешь, что он мне сказал вчера, когда я набралась смелости ему пожаловаться? «Дорогая! Неужели ты не можешь проявить немного терпения?» Если я стану еще терпеливей, то вообще сровняюсь с землей! Я так возмутилась, что после этих слов перестала с ним разговаривать. А теперь он сидит на работе и, наверное, жалеет себя, что ему попалась такая упрямая жена. Неудивительно, что у меня с утра началась жуткая мигрень.

Сверху послышался какой-то звук, и Шарлотта нехотя встала.

— Знаешь, мне, кажется, пора наверх забирать Альбина. Иначе, если я не приду, маменька потом весь день будет строить из себя мученицу. Слушай, я забегу к тебе немного попозже, и мы с тобой покофейничаем. А то я все о себе да о себе, а о тебе даже не спросила. Но я заскочу попозже.

Шарлотта положила трубку, торопливо расчесала волосы и, набрав в грудь побольше воздуха, стала подниматься по лестнице.

Что-то у нее пошло не так. Совсем не так, как должно. Эрика перечитала столько книг о том, как все бывает, когда появляются дети и люди становятся родителями, но ничего из прочитанного не подготовило ее к тому, с чем она столкнулась в действительности. У нее даже сложилось впечатление, будто все написанное — это части одного огромного заговора. Авторы писали о гормонах счастья, и что женщина чувствует себя на седьмом небе, когда ей дают на руки ее новорожденного младенца, и, разумеется, что каждая женщина с первого взгляда испытывает огромную всепоглощающую любовь к своему малютке. Конечно, вскользь иногда упоминалось о том, что ты будешь порой уставать больше обычного, но даже это в книгах окружалось романтическим ореолом, словно было неотъемлемым приложением к радостям материнства.

«Чушь собачья!» — поняла Эрика после двух месяцев материнских радостей. Вранье, пропаганда и полная ерунда! Никогда в жизни она еще не чувствовала себя такой измученной, усталой, злой, несчастной и измотанной, как все это время после рождения Майи. И не ощутила она никакой такой всепоглощающей любви, когда ей на грудь положили красное, орущее и — что уж тут скрывать — безобразное существо. И хотя материнское чувство незаметно начало у нее развиваться, все равно оставалось впечатление, словно какой-то чужак вторгся в их с Патриком дом, и порой она почти жалела, что они решили завести ребенка. Ведь было так хорошо вдвоем, пока их не одолел человеческий эгоизм и желание воспроизвести свои замечательные гены, и это одним махом изменило всю жизнь, превратив Эрику в круглосуточно работающую молочную фабрику.

Она просто не могла понять, как такой крохотный ребенок ухитряется быть таким ненасытным. Малютка непрерывно сосала разбухшую от молока грудь, настолько увеличившуюся в размере, что Эрике казалось, будто она превратилась в одну сплошную пару ходячих грудей. Ее физический облик вообще не вызывал никакого восторга. Вернувшись из родильного дома, она по-прежнему выглядела как беременная. Единственным утешением было то, что за время ее беременности и Патрик набрал лишний вес — он ел за троих и теперь тоже заметно раздался в талии.

Слава богу, теперь у нее почти ничего не болело, но зато она постоянно ощущала себя потной, толстой и растрепанной. Ноги она не брила уже несколько месяцев, и ей давно пора сходить в парикмахерскую, подстричься, сделать завивку и, может быть, еще и мелирование, чтобы избавиться от этого мышиного оттенка своих светлых волос до плеч, которые она носила распущенными. В глазах Эрики появилось мечтательное выражение, но тотчас же она вернулась к действительности. Что придумать, как осуществить эти планы? Ах, до чего же она завидовала Патрику, который хотя бы восемь часов в день мог проводить в нормальном мире взрослых людей! В отличие от него, ей в основном приходилось довольствоваться обществом Рикки Лейк[1] и Опры Уинфри, нажимая какие попало кнопки на пульте, пока Майя сосет, сосет и сосет.

Патрик уверял ее, что предпочел бы не ходить на работу, а сидеть дома с ней и с Майей, но она по глазам видела, что он чувствует облегчение, вырываясь на время из их маленького мирка. Она вполне его понимала! И в то же время это вызывало у нее чувство обиды. Почему ей выпало одной тащить тяжелую ношу, свалившуюся на нее в результате их совместного решения, тогда как по справедливости этот проект следовало воплощать в жизнь вдвоем? Разве не правильнее было бы поровну разделить общее бремя?

Поэтому она каждый день с пристрастием следила за тем, чтобы Патрик вовремя возвращался домой. Если он опаздывал хотя бы на пять минут, в ней начинало расти раздражение, а если он задерживался еще дольше, то его ждала основательная головомойка. Едва он переступал порог, она совала ему на руки Майю, если только его возвращение совпадало с одним из редких перерывов между кормлениями, сама же плюхалась в постель, заткнув уши берушами, чтобы хоть немного отдохнуть от детского крика.

Задумавшись с телефонной трубкой в руке, Эрика вздохнула. Все выглядело так безнадежно! Но часок, который она проводила за болтовней с Шарлоттой, вносил приятное разнообразие в ее тоскливую жизнь. Так как Шарлотта являлась матерью двоих детей, ее обнадеживающие слова заслуживали доверия. И хотя Эрике было стыдно в этом признаться, ей даже нравилось слушать жалобы Шарлотты на разные неприятности, так как это отвлекало ее от собственных переживаний.

Правда, между ними имелось еще одно различие. Сестрица Анна. После рождения Майи Эрика говорила с сестрой только однажды, и у нее осталось такое чувство, будто у той что-то неладно. Голос Анны по телефону звучал так глухо, словно доносился откуда-то издалека, однако она уверяла, что все в порядке. А Эрика жила тогда как в тумане и не стала добиваться правды. Однако что-то у сестры не складывалось, в этом она была совершенно уверена.

Прогнав тревожные мысли, Эрика поменяла грудь, чем тотчас же вызвала недовольное хныканье Майи, потом механически взяла телевизионный пульт и переключилась на канал, по которому скоро должен был начаться «Гламур». Единственным приятным событием, которое ожидало ее сегодня, была встреча с Шарлоттой за чашкой кофе.

Резкими движениями она помешала в кастрюльке с супом. Всю работу в доме приходится делать ей одной! Готовить еду, прибираться, за всеми ухаживать! Хорошо хоть Альбин наконец-то заснул! Лицо Лилиан смягчилось при мысли о внуке. Малыш — настоящий ангелочек! Редко когда пищит. Совсем не похож на ту, другую. На лбу женщины проступила морщина, а ее движения сделались еще более порывистыми, отчего две ложки кипящего бульона выплеснулись на плиту. Послышалось шипение, и запахло горелым.

Лилиан уже приготовила на столе поднос: на нем стоял стакан, глубокая тарелка и лежала столовая ложка. Осторожно сняв кастрюльку с огня, она налила горячий бульон в тарелку; потянув носом, вдохнула аромат, распространявшийся от кастрюли с облаками пара, и удовлетворенно улыбнулась. Бульон из цыпленка! Любимое блюдо Стига. Уж это он, наверное, поест с аппетитом!

Осторожно балансируя с подносом в руках, она локтем отворила дверь, ведущую на верхний этаж, и с раздражением подумала: «Вечно эти лестницы!» В один прекрасный день она свалится со сломанной ногой, и тогда все увидят, как трудно им будет управляться без нее, потому что она все за всех делает и ишачит на них, как рабыня! Вот сейчас, например, Шарлотта валяется в постельке, потому что у нее якобы мигрень. «Как же! Мигрень у нее! Не очень-то верится в эти отговорки! Уж если кому страдать мигренью, так это скорей мне самой!» И как только Никлас все это терпит! Он целый день трудится не покладая рук в амбулатории, старается обеспечить семью, а вечером возвращается в подвальную квартиру, где все вверх дном, словно там взорвалась бомба. Хотя бы за то, что их пустили туда жить, можно, казалось бы, претендовать на то, чтобы его там встречал уют и порядок! А у Шарлотты еще хватает наглости требовать, чтобы он после работы помогал ей ухаживать за ребенком! По-настоящему она должна бы дать ему отдохнуть после тяжелого рабочего дня, посидеть перед телевизором, а детей чем-нибудь занять, чтобы не мешали отцу. Ничего удивительного, если старшая девочка ведет себя просто безобразно. Она же видит, как маменька без всякого уважения относится к папе, так чего же другого можно ждать от ребенка!

Решительным шагом Лилиан поднялась на верхнюю площадку и направилась с подносом в гостевую комнату, в которой поселила Стига с тех пор, как тот заболел: никакой возможности не было выдержать в спальне его кряхтенье и оханье. Ей надо ухаживать за ним как следует, а для этого она должна иметь возможность хорошенько выспаться ночью.

— Дорогой! — Лилиан осторожно приоткрыла дверь. — Просыпайся! Я принесла тебе бульон. Твой любимый. Куриный.

Стиг слабо улыбнулся в ответ на ее широкую улыбку.

— Я не голоден. Может быть, попозже, — сказал он усталым голосом.

— Глупости! Ты никогда не поправишься, если не будешь как следует питаться. Ну-ка, давай привстанем, и я тебя покормлю.

Она помогла ему подняться и принять полусидячее положение, сама присела рядом на кровати и стала кормить с ложки, как ребенка, не забывая вытирать подбородок, когда часть бульона проливалась мимо.

— Ну что, разве я не правильно угадала? Уж я-то знаю, что нужно моему дорогому муженьку! Вот увидишь: кушай как следует и скоро встанешь на ноги.

В ответ — та же слабая улыбка. Затем Лилиан помогла Стигу снова лечь и накрыла ноги одеялом.

— Может, доктора?

— Но, миленький мой, разве ты забыл? Никлас же теперь доктор, так что у нас в доме есть свой целитель. Вечером он непременно заглянет к тебе. Он сказал, что еще раз проверит твой диагноз и проконсультируется с коллегами из Уддеваллы. Вот увидишь, скоро все наладится.

Подоткнув напоследок одеяло у больного, Лилиан забрала поднос с пустой тарелкой и направилась к лестнице. Выходя из комнаты, она покачала головой. Вот теперь приходится выполнять еще и обязанности сиделки вдобавок ко всей остальной работе!

Внизу раздался стук в дверь. Лилиан поняла, что кто-то пришел, и поспешила вниз.

Ему с трудом удалось поднять руку, чтобы постучать в дверь. Ветер на улице разгулялся и неожиданно быстро набрал ураганную силу; мелкие моросящие капли густо сыпались на пришедших не сверху, а откуда-то из-за спины, словно ветер поднял из моря и нагнал на сушу тучу брызг. Все вокруг сделалось серым: небо приняло светло-серый оттенок, по нему плыли темно-серые тучи, а грязно-бурое море стало совсем непохожим на синюю летнюю гладь, сверкающую солнечными бликами. Верхушки волн оделись в белую пену — как говаривала в таких случаях мама Патрика: «Белые барашки гуляют по морю».

Дверь перед ними отворилась, и Патрик с Мартином оба вздохнули, стараясь набрать в грудь побольше воздуха и обрести силы для предстоящего разговора. Появившаяся на пороге женщина была на голову ниже Патрика, очень и очень худенькой, с короткими, завитыми в мелкие кудряшки крашеными волосами неопределенного цвета. Вместо выщипанных бровей, от которых почти ничего не осталось, на лбу косметическим карандашом были нарисованы две черточки, что придавало женщине несколько забавный вид. Однако в сложившейся ситуации не просматривалось ничего комического.

— Здравствуйте! Мы из полиции. Нам нужно видеть Шарлотту Клинга.

— Она моя дочь. По какому вы поводу?

Голос женщины звучал слишком пронзительно, для того чтобы производить приятное впечатление, а Патрик был достаточно наслышан от Эрики о матери Шарлотты и мог по достоинству оценить, как трудно, должно быть, слушать этот голос целыми днями напролет. Однако все эти мелочи в настоящий момент не имели никакого значения.

— Мы попросили бы вас позвать ее, чтобы поговорить с ней лично.

— Хорошо, но о чем вы собираетесь с ней говорить?

Патрик продолжал настаивать:

— Мы хотели бы сперва поговорить с вашей дочерью. Не могли бы вы оказать нам такую любезность и…

Он не окончил фразу, так как в эту минуту на лестнице послышались шаги и на пороге показалась Шарлотта.

— Ой, Патрик! Как приятно тебя видеть! По какому делу ты пришел? — По ее лицу пробежало тревожное выражение. — Уж не случилось ли чего с Эрикой? Я только недавно с ней говорила, и по ее голосу мне показалось, что все в порядке.

Патрик отрицательно покачал головой. Мартин молча стоял рядом, не поднимая глаз, и казалось, что он внимательно рассматривает половицы у себя под ногами. Вообще-то он любил свою профессию, но в эту минуту мысленно проклинал тот день, когда ее выбрал.

— Вы разрешите нам войти?

— Ты меня пугаешь, Патрик! Что произошло?

Внезапно ее поразила новая мысль:

— Это Никлас? Он попал в автомобильную аварию, да?

— Сперва мы войдем в дом.

Видя, что Шарлотта и ее мать застыли на пороге, не в силах сдвинуться с места, Патрик решил действовать сам и, сопровождаемый Мартином, направился на кухню. Мысленно он отметил, что они наследили на полу, не позаботившись снять мокрую и грязную обувь. Впрочем, и это сейчас не имело значения.

Жестом он предложил хозяйкам сесть за кухонный стол, и они молча подчинились.

— Мне очень жаль, Шарлотта, но я… — Патрик помолчал, не зная, как продолжить. — Я должен сообщить вам ужасную весть.

С трудом вымолвив эти слова, он в тот же момент почувствовал, что начал неправильно. Но возможно ли вообще найти правильные слова для того, что ему придется сказать?

— Час тому назад один рыбак, занимающийся ловлей омаров, нашел девочку. Она утонула. Мне так жаль, Шарлотта! Так жаль…

Патрик не мог продолжать. Он заранее мысленно заготовил слова, но они были так ужасны, что он не мог их выговорить. Однако это не понадобилось — все и так уже стало ясно.

Шарлотта шумно перевела дыхание, из горла у нее вырвался хриплый, клокочущий звук. Обеими руками она схватилась за край стола, словно боялась упасть, и уставилась на Патрика расширенными, пустыми глазами. В тишине, которая воцарилась вокруг, этот хриплый вздох прозвучал громче всякого крика. Сдерживая слезы, Патрик проглотил подкативший к горлу комок, чтобы не дрожал голос.

— Это, должно быть, ошибка! Это не может быть Сара! — Лилиан переводила обезумевший взгляд с одного полицейского на другого.

Но Патрик только покачал головой и снова повторил:

— Мне очень жаль! Но я только что сам видел девочку. Нет никакого сомнения в том, что это Сара.

— Но она же сказала, что пошла поиграть к Фриде. Я видела, как она направлялась в ту сторону. Это какая-то ошибка. Она наверняка там — играет у Фриды.

Словно в трансе, Лилиан поднялась со стула и пошла к прикрепленному к стене телефону. Отыскав номер в висевшей рядом книжке, она быстро набрала его.

— Здравствуй, Вероника! Это Лилиан. Скажи, Сара у вас?

Несколько секунд она слушала, затем выронила трубку, и та закачалась, как маятник, повиснув на шнуре.

— Она к ним не приходила.

Тяжело опустившись на стул, Лилиан беспомощно посмотрела на сидевших перед ней полицейских.

Крик раздался словно бы из ниоткуда. Патрик и Мартин от неожиданности подпрыгнули на месте. Кричала Шарлотта. Она сидела не двигаясь, глядя перед собой невидящими глазами, и кричала. Это был первобытный вопль, громкий, пронзительный, от него у слушающих по спине бежали мурашки — такое в нем чувствовалось беспощадное страдание.

Лилиан бросилась к дочери и попыталась ее обнять, но Шарлотта грубо оттолкнула ее руки.

Напрягая голос, чтобы быть услышанным, Патрик сказал:

— Мы пытались связаться с Никласом, но его не было в амбулатории. Поэтому нам пришлось оставить для него сообщение, в котором мы просили его срочно приехать домой. Священник уже едет к вам.

Он обращался в основном к Лилиан, так как видел, что Шарлотта сейчас ничего не услышит. Пожалуй, стоило позаботиться, чтобы рядом находился врач, который дал бы Шарлотте успокоительное. Но беда в том, что единственным врачом во Фьельбаке являлся отец погибшей девочки и полицейские не застали его на месте. Патрик обратился к Мартину:

— Позвони в амбулаторию и постарайся, чтобы нам немедленно прислали хотя бы медсестру. Скажи, чтобы захватила успокоительное.

Мартин сделал, как ему было велено, даже радуясь, что поручение предоставило ему повод уйти из кухни. Спустя десять минут без стука появилась Айна Лундбю. Она дала Шарлотте нужную таблетку, после чего вдвоем с Патриком они отвели женщину в гостиную и уложили на диван.

— Нельзя ли и мне чего-нибудь успокоительного? — попросила Лилиан. — У меня всегда были слабые нервы, а такое, как сейчас…

Медсестра районной амбулатории, ровесница Лилиан, только фыркнула и продолжала хлопотать вокруг Шарлотты, по-матерински укутывая ее одеялом: ту бил такой озноб, что зуб на зуб не попадал.

— Ничего, ты и так обойдешься! — сказала она, собирая свои вещи.

Обращаясь к Лилиан, Патрик тихо спросил:

— Нам, вероятно, нужно будет поговорить с матерью подружки, к которой собиралась пойти Сара. Который это дом?

— Синий, рядом с нами, — ответила Лилиан, не глядя ему в глаза.

Через несколько минут в дверь постучал священник, и Патрик решил, что им с Мартином тут больше нечего делать. Оставив позади дом, в который они своим известием принесли нежданное горе, полицейские сели в оставленную перед крыльцом машину, но не стали заводить мотор.

— Черт знает что! — сказал Мартин.

— Да уж, черт знает! — согласился Патрик.

Кай Виберг выглянул в кухонное окно, которое выходило на дорожку перед домом Флоринов.

— И что эта баба опять затеяла? — спросил он сердито.

— Что ты сказал? — крикнула из гостиной его жена Моника.

Он полуобернулся назад и громко ответил:

— Перед домом Флоринов стоит полицейская машина. Уверен, там опять затевается какая-нибудь подлость. Эта баба — Божье наказание за мои грехи!

Моника всполошилась и вошла в кухню:

— Ты действительно думаешь, что это имеет какое-то отношение к нам? Мы же им ничего не сделали.

Она продолжала расчесывать свои светлые волосы, подстриженные «под пажа», но вдруг застыла с гребенкой в руках, глядя в окно.

Кай фыркнул:

— Попробуй ей это сказать! Вот погоди, камеральный суд решит в мою пользу спор о балконе, а она останется в дураках! Надеюсь, что ей придется здорово раскошелиться на снос балкона.

— Послушай, Кай! Правильно ли мы поступили в этом деле? Он ведь всего на несколько сантиметров выступает за черту нашего участка и вообще-то нам не мешает. А у них как раз бедняга Стиг заболел и слег.

— Еще бы он не болел! Я бы тоже заболел на его месте, если бы мне пришлось жить в одном доме с этой чертовой бабой. А закон есть закон. Раз они так построили балкон, что он высовывается на наш участок, то пускай и платят за это безобразие или сносят его. Они же заставили нас срубить дерево, так ведь? И пришлось нам пустить на дрова нашу чудную старую березу, потому что она, видите ли, заслоняла этой мерзавке Лилиан вид на море. Ведь так она, кажется, заявила? Я ничего не путаю? — злобно набросился он на жену, распалившись от воспоминаний обо всех обидах, которые ему пришлось вынести за десять лет соседства с Флоринами.

— Да-да, Кай, ты, конечно же, прав.

Моника потупила взгляд, зная по опыту, что, когда муж приходит в раздражение, лучшая тактика — соглашаться и уступать. Лилиан Флорин была для Кая как красная тряпка для быка, и, когда речь заходила о ней, он терял всякую способность здраво рассуждать. Моника не могла не признать, что не только Кай виноват во всех этих скандалах, Лилиан и сама хороша. Если бы она с Каем не связывалась, то ничего бы такого и не случилось. Но Лилиан заставила их пройти через все судебные инстанции, затеяв тяжбу из-за якобы неправильно проведенных границ участка, из-за дорожки, которая проходила через ее землю на задах дома, из-за летнего домика, построенного слишком близко от ее владений, а главное, из-за березы, которую она несколько лет назад вынудила их срубить. И все это началось сразу же, едва они приступили к строительству дома. Кай как раз продал свою фирму по торговле канцелярскими принадлежностями, выручив несколько миллионов, и они решили пораньше выйти на пенсию, продать дом в Гётеборге и поселиться во Фьельбаке, где всегда проводили летние месяцы. Но покоя они так и не увидели. Лилиан все время придиралась к ходу работ, собирала подписи под протестами и спешила обжаловать решения суда, чтобы только помешать им. Не добившись прекращения стройки, она принялась выдумывать поводы для придирок. В сочетании со вспыльчивым нравом Кая это привело к тому, что дрязги между соседями вышли за все мыслимые и немыслимые рамки. Балкон Флоринов был лишь последним звеном в их междоусобице, но замаячившая в перспективе победа давала Каю преимущество, которое он использовал на всю катушку.

Выглядывая из-за занавески, Кай взволнованно зашептал:

— Вон двое парней выходят из дома и садятся в полицейскую машину. Вот увидишь, с минуты на минуту они придут и постучатся к нам. Что бы там ни было, а здесь они услышат всю правду. А Лилиан Флорин не в том положении, чтобы писать жалобу в полицию. Разве не она недавно подбежала к изгороди, ругалась и кричала, что постарается сделать так, чтобы я получил по заслугам? Незаконные угрозы — вот как это, по-моему, называется. За такое могут и посадить…

Кай уже облизывался от удовольствия в предвкушении предстоящей схватки и готовился к бою.

Моника вздохнула и ретировалась в гостиную. Там она села в кресло, взяла дамский журнал и стала читать. Ей было все равно.

— Может быть, лучше съездим поговорить с подружкой и ее мамой? Раз уж мы тут рядом?

— Давай съездим, — вздохнул Патрик и дал задний ход.

Нужный дом стоял в двух шагах, до него можно было и пешком дойти, но Патрик не хотел оставлять машину, чтобы не загораживать подъезд к Флоринам, так как скоро должен был вернуться отец Сары.

С невеселыми лицами полицейские постучались в дверь синего дома, который находился через три участка от Флоринов. Дверь открыла девочка приблизительно одного возраста с Сарой.

— Привет! Это ты Фрида? — дружелюбно спросил Мартин.

Девочка молча кивнула в ответ и пропустила их в дом. Они неловко топтались в прихожей, пока Фрида исподлобья их разглядывала. Наконец Патрик решился спросить:

— А мама твоя дома?

Девочка и тут ничего не ответила, а убежала в дальний конец прихожей, где налево виднелась дверь, ведущая, как догадался Патрик, на кухню. Из-за двери послышались негромкие голоса, а затем в прихожую вышла женщина лет тридцати с небольшим и поздоровалась с вошедшими. Глаза ее беспокойно бегали, и она вопросительно посматривала на двух нежданных посетителей. Патрик понял, что она не знает, кто они такие.

— Мы из полиции, — сказал Мартин, подумавший, очевидно, то же, что и Патрик. — Можно войти? Нам бы хотелось поговорить с вами где-нибудь наедине. — С этими словами он выразительно поглядел на Фриду.

Мать девочки побледнела. Она уже догадывалась, о чем может пойти речь, если этого разговора не должна слышать ее дочка.

— Иди наверх, Фрида, и поиграй у себя в комнате!

— Но, мамочка… — начала было протестовать девочка.

— Без возражений! Ступай в свою комнату и оставайся там, пока я тебя не позову.

Видно было, что девочке хочется настаивать на своем, но по железному тону матери она поняла, что в этом споре ей не победить. С недовольным видом она поплелась наверх, с надеждой оглядываясь иногда на стоящих под лестницей взрослых: вдруг они все-таки переменят решение? Но они неподвижно выждали, пока девочка поднялась на второй этаж и закрыла за собой дверь.

— Мы можем устроиться на кухне.

Женщина пошла вперед и привела их в просторную и нарядную кухню, где она до прихода полицейских, по-видимому, как раз накрывала к обеду стол.

Они вежливо поздоровались с хозяйкой за руку, представились ей и расположились в кухне. Фридина мама сначала достала из буфета чашки, налила кофе и поставила на стол блюдо с печеньем. Патрик видел, что у нее дрожат руки, и понял: она старается хоть на несколько секунд отодвинуть момент, когда услышит то, с чем они явились. Наконец все поводы оттянуть неизбежное были исчерпаны, и она тяжело опустилась на стул:

— Что-то случилось с Сарой? Ведь так? Иначе почему Лилиан позвонила мне, а потом бросила трубку?

Патрик и Мартин помолчали еще несколько секунд, словно каждый надеялся, что другой заговорит первым, и у Вероники, которая увидела в этом подтверждение своей догадки, на глаза навернулись слезы.

Патрик откашлялся:

— Да, к сожалению, я должен сообщить, что тело Сары выловили из воды, она утонула.

Вероника с трудом перевела дыхание, но ничего не сказала.

— По первому впечатлению, это был несчастный случай, — продолжал Патрик, — но мы хотим расспросить всех, чтобы попытаться внести ясность в то, как это произошло.

Он перевел взгляд на Мартина, который достал блокнот и ручку и приготовился записывать.

— По словам Лилиан Флорин, Сара собиралась сегодня пойти к вам поиграть с вашей дочерью Фридой. Договаривались ли девочки об этом заранее или нет? Сегодня к тому же понедельник. Так почему они не в школе?

Вероника потупилась и ответила, не поднимая глаз:

— В выходные обе девочки немножко приболели, и мы с Шарлоттой решили, чтобы они сегодня не ходили в школу, а поиграли бы вместе. Сара должна была прийти утром.

— Но так и не пришла?

— Нет, она не приходила.

Хозяйка ничего не добавила, и Патрик был вынужден продолжить расспросы, чтобы получить более подробный ответ.

— Вы не удивились, почему она не идет? Почему вы, например, не позвонили и не спросили, в чем дело?

Вероника задумалась:

— Сара была немножко… Ну, как вам сказать… Не совсем обычная девочка. Она поступала так, как ей вздумается. Довольно часто бывало, что она не приходила к нам, как договаривались, потому что ей вдруг захотелось делать что-то другое. По-моему, девочки иногда из-за этого немного ссорились, но я не хотела вмешиваться. Как я слышала, у Сары были какие-то затруднения с грамотностью, поэтому лучше было не усугублять положение.

Рассказывая, Вероника раздирала бумажную салфетку на мелкие-мелкие кусочки, так что вскоре на столе перед ней образовалась целая горка белых клочков.

Мартин поднял взгляд от блокнота и нахмурился:

— Затруднения с грамотностью? Что это значит?

— Ну, это теперь встречается у детей сплошь и рядом: НВМВ, СДВГ, МДМ[2] и все такое прочее.

— Почему вы думаете, что Сара этим страдала?

Она пожала плечами:

— Люди говорят. И на мой взгляд, это похоже на правду. Иногда с Сарой совершенно невозможно было договориться. Так что либо это, либо никто не занимался как следует ее воспитанием. — Она вздрогнула, вспомнив, что говорит сейчас о погибшей девочке, и торопливо опустила глаза, вслед за чем принялась еще яростней рвать салфетку, так что скоро от той вообще ничего не осталось.

— Итак, вы не видели Сару сегодня утром? И не слышали о ней ничего по телефону?

Вероника отрицательно помотала головой.

— И вы уверены, что то же самое относится и к Фриде?

— Ну да! Она все время была со мной дома, так что если бы она разговаривала с Сарой, я бы об этом знала. Фрида еще очень обижалась на Сару, что та никак не идет, поэтому я совершенно уверена, что они не разговаривали.

— Ну что ж! Пожалуй, больше у нас нет вопросов.

Дрогнувшим голосом Вероника спросила:

— Как чувствует себя Шарлотта?

— Так, как можно ожидать в сложившихся обстоятельствах, — только и сказал Патрик.

В глазах Вероники отразилась та бездна отчаяния, которую переживают все матери, представив собственного ребенка жертвой несчастного случая. Кроме того, Патрик заметил в ее взгляде облегчение, которое испытывает мать при мысли, что пострадал не ее ребенок, а чей-то чужой. Он не винил женщину за это. Слишком часто в последнее время и его мысли тоже возвращались к Майе, перед внутренним взором невольно вставало ее безжизненное маленькое тело, и каждый раз у него больно сжималось сердце. Он тоже был благодарен судьбе, что погиб не его ребенок, а чей-то другой. Это было неблагородное, но очень человеческое чувство.

~~~

Стрёмстад, 1923 год

Прикинув мысленно, как лучше всего расколоть камень, он стукнул молотком по клину. И рассчитал правильно: кусок гранита раскололся именно так, как он задумал. С годами он приобрел нужный опыт, хотя это можно было приписать и врожденному таланту. Это уж либо есть у тебя, либо нет.

Андерс Андерссон полюбил гору с первого дня, как мальчонкой пришел на каменоломню и нанялся в работники, и гора отвечала ему тем же. Но его ремесло забирало у человека много сил и здоровья. Каменная пыль с каждым годом все больше разрушала легкие, а отскакивающие крошки гранита могли в одночасье или постепенно лишить зрения. Зимой приходилось мерзнуть, а поскольку в рукавицах много не наработаешь, то пальцы от стужи коченели так, что чуть не отваливались, зато в летнюю жару на солнцепеке приходилось обливаться потом. И все же он не променял бы это дело ни на какое другое. Чем бы Андерс ни занимался: тесал ли «двухгрошовые» — четырехугольные плиты, которыми мостят дороги, также называемые просто «бруски», — выполнял ли более квалифицированную работу, он всегда с любовью относился к своему тяжелому, а зачастую мучительному труду, ибо сознавал: для этого он и родился на свет. К двадцати восьми годам у него уже болела спина и одолевал отчаянный кашель, когда случалось хоть немного промочить ноги, однако стоило ему сосредоточиться на своей работе, как саднящая боль уходила, а оставалось только ощущение угловатого твердого камня в руках.

Самой лучшей горной породой из всех, какие он знал, был гранит. Подобно многим другим каменотесам тех лет, Андерс приехал в Бухуслен[3] из Блекинге.[4] Блекингский гранит гораздо труднее поддавался обработке, чем тот, что встречался в соседствующих с Норвегией областях, поэтому каменотесы из Блекинге пользовались особым уважением благодаря тому мастерству, которое приобрели, работая с более неподатливым материалом. Вот уже три года он трудился здесь, и с самого начала его тянуло к граниту. Его пленял этот розовый тон на сером фоне и то, что тут надо было еще исхитриться, чтобы камень правильно раскололся. Иногда он за работой принимался беседовать с камнем, уговаривал его, когда попадался особенно сложный кусок, и ласково поглаживал, если камень был податлив и уступчив, как женщина.

И не то чтобы женщины им пренебрегали. Подобно всем другим каменотесам, он не отказывался от этого удовольствия, когда подворачивался случай, но ни одна женщина не полюбилась ему настолько, чтобы сердце в груди забилось от радости. А раз так, то можно и обойтись. Его вполне устраивала холостяцкая жизнь, остальные рабочие хорошо к нему относились, товарищи часто приглашали в гости, и там ему удавалось угоститься домашней едой, приготовленной женскими руками. А главное, у него был камень! Камень красивее и надежнее, чем большинство женщин, с которыми ему доводилось встречаться, и с камнем он жил душа в душу.

— Слышь-ка, Андерссон, подойди сюда, если можешь!

Оторвавшись от работы над большим каменным блоком, Андерс обернулся. Окликнул его мастер, и этот голос всегда вызывал у работников смешанное чувство надежды и страха. Когда с тобой заговаривал мастер, это всегда предвещало добрые или дурные новости — либо он предложит новую работу, либо скажет, чтобы ты катился на все четыре стороны. Вообще-то Андерс скорее предполагал первое. Он знал, что хорошо владеет своим ремеслом и что есть немало других, кого в случае чего должны были бы выгнать раньше, но, с другой стороны, в таких делах не все решает логика. Политика и начальственная воля не раз отправляли восвояси хороших каменотесов, поэтому, загадывая наперед, всегда можно было и ошибиться. Его заметная роль в профсоюзном движении делала положение Андерса особенно шатким, когда заходила речь об увольнении лишних работников — политически активных каменотесов не слишком жаловали хозяева.

Бросив последний взгляд на каменный блок, он направился к мастеру. Им платили сдельно, так что любой перерыв означал уменьшение заработка. За ту работу, которую он сейчас выполнял, платили по два эре с бруска, отсюда и название «двухгрошовые». И если мастер начнет тянуть резину, то потом придется здорово приналечь, чтобы наверстать потерянное время.

— Здорово, Ларссон! — сказал Андерс и поклонился, сняв шапку.

Мастер жестко следил за соблюдением протокола, и тот, кто не оказал бы ему должного уважения, вполне мог попасть в черный список и стать кандидатом на вылет.

— Здорово, Андерссон, — буркнул толстяк, поглаживая усы.

Каменотес молчал, напряженно дожидаясь продолжения.

— Так вот. Нам пришел заказ из Франции на большой монолит. Он предназначен под статую, и мы подумали поручить его вырубку тебе.

У Андерса от радости сердце так и забилось в груди, но в то же время он ощутил приступ страха. Получить на свою ответственность такое задание, как вырубка монолита для статуи, считалось очень почетным, и денег за это платили гораздо больше, чем за обыкновенную работу. Это и приятней, и интересней, но в то же время очень рискованно. Ему предстоит отвечать за будущую статую до самой отправки ее во Францию, и, если что-то пойдет не так, он не получит ни гроша. Андерс слышал рассказы, как один каменотес, взявшийся высечь два куска гранита под статуи, на самом последнем этапе работы нечаянно испортил оба. Говорили, что с горя он покончил с собой, оставив без кормильца вдову и семерых детей. Однако таковы были условия, и тут ничего не попишешь. Но кто же откажется, если выпала такая редкая удача!

Андерс поплевал на ладонь и протянул руку мастеру, тот тоже поплевал, и они скрепили договор рукопожатием. Дело было решено, и Андерсу досталась работа по высеканию монолита. Его немножко заботило, что скажут остальные трудяги каменоломни. Многие были гораздо опытнее Андерса, и наверняка кто-то будет ворчать, почему заказ не поручили одному из них, тем более что им, в отличие от Андерса, надо кормить семью и лишние деньги от этого заказа пришлись бы очень кстати к зиме. Но в то же время все хорошо знали, что Андерс, несмотря на молодость, являлся среди них самым лучшим, и это должно было остановить ненужные пересуды. Кроме того, Андерсу предстояло взять несколько человек себе в помощники, и все по опыту знали, что он умеет делать выбор взвешенно, учитывая не только сноровку товарищей, но и их потребности в деньгах.

— Загляни завтра с утра в контору, и мы обсудим все в подробностях, — добавил мастер, подкручивая ус. — Архитектор приедет ближе к весне, но мы получили чертежи и можем наметить приблизительный план.

Андерс недовольно усмехнулся. Наверняка на просмотр чертежей уйдет несколько часов, а это означало еще один перерыв в работе, которой он занимался сейчас. А ведь теперь ему был дорог каждый грош: по условиям договора, деньги за новую работу выплатят после сдачи заказа, когда все будет готово. Значит, ему придется еще больше удлинить свой рабочий день, чтобы заодно с монолитом понемножку высекать и бруски для мощения дорог. Однако поход в контору был Андерсу неприятен не только потому, что из-за этого придется прерывать работу. В конторе он всегда чувствовал себя не в своей тарелке. У людей, которые там сидели, были такие белые, холеные руки, эти конторские в костюмах выглядели такими щеголеватыми, такими ловкими, что рядом с ними он ощущал себя неуклюжим медведем. Он очень следил за собой и соблюдал чистоту, но все равно грязь намертво въелась в кожу. Но раз надо, так надо! Никуда не денешься, придется сходить в контору, чтобы уж поскорей отделаться и вернуться в каменоломню, где он был как дома.

— Ну, до завтра, — сказал мастер, покачиваясь с пятки на носок и обратно. — К семи, и чтобы не опаздывать! — прибавил он строго.

Андерс только кивнул. Какое там опаздывать, если выпала такая редкая удача!

Повеселевший, он бодрым шагом отправился назад к своим камням. Работа на радостях так и кипела у него в руках, глыбы раскалывались словно сами собой, и жизнь была хороша.

~~~

Она мчалась, рассекая пространство, в свободном падении среди планет и небесных тел, приближаясь к которым видела исходящий от них нежный свет. Сонные видения смешивались с короткими проблесками реальности. Во сне она видела Сару. Сара улыбалась. Младенческое тельце было само совершенство — алебастрово-белое, с изящными, чуткими пальчиками на крошечных ручках. С первых минут жизни она схватилась за указательный палец Шарлотты так крепко, словно это было единственное, что могло удержать ее в этом новом, пугающем мире. Может быть, так оно и было. Ибо Шарлотту не оставляло ощущение, будто эта ручка, крепко державшая ее за палец, так же крепко ухватилась за сердце. Шарлотта еще тогда поняла, что это ей на всю жизнь.

Затем в своем полете по небосклону она приблизилась к солнцу, и его яркие лучи напомнили ей огненные волосы Сары. «Рыжие, как адский пламень», — однажды пошутил кто-то, и Шарлотте эта шутка тогда не понравилась. В младенце, который лежал у нее на руках, не было ничего адского. Ничего дьявольского не было в рыжих волосиках, которые вначале стояли торчком, а с годами стали густыми и длинными.

Но кошмарный сон вытеснил и ощущение детских пальчиков, коснувшихся ее сердца, и зрелище рыжих волос, которые развевались над худенькими плечиками радостно скачущей резвой девочки. Сейчас Шарлотта видела эти волосы отяжелевшими от воды, колышущимися вокруг лица Сары в виде неровного ореола. Они то поднимались, то удалялись от поверхности, а под ними Шарлотта видела длинные водоросли, тянущиеся к голове девочки. Море тоже пленилось рыжими волосами ее дочери и захотело забрать их себе. В своем кошмаре Шарлотта наблюдала, как алебастровая белизна постепенно сменяется синевой, переходящей в фиолетовый цвет, а глаза девочки были закрыты, как у мертвой. Медленно-медленно она, со сложенными на животе ручками, начала вниз головой кругами уходить в глубину. Постепенно движение ее ускорялось, а когда она закружилась так быстро, что по серой воде вокруг пошли волны, зеленые руки ее отпустили. Девочка открыла глаза. Глаза были белые-белые.

Шарлотта проснулась от крика — ей показалось, что кричат откуда-то из бездны. Только узнав руки Никласа, который тряс ее за плечи, она поняла, что слышала свой собственный голос. На какой-то миг ее охватило чувство облегчения: все страшное ей только приснилось, Сара жива и здорова, и лишь сон сыграл с ней злую шутку. Но, увидев лицо мужа и прочитав его выражение, она почувствовала, как в груди у нее зарождается новый крик. Никлас предупредил его, прижав ее к груди, и крик превратился в тяжкие глухие рыдания. Его куртка была спереди мокрая, и Шарлотта почувствовала незнакомый запах его слез.

— Сара, Сара, — всхлипывала она.

Проснувшись, она по-прежнему продолжала падать в пространстве, и единственное, что еще удерживало ее на свете, были объятия Никласа.

— Знаю, знаю, — повторял он сдавленным голосом, качая ее из стороны в сторону.

— Где ты был? — спросила она сквозь слезы, но он продолжал молча раскачивать ее и гладить дрожащей рукой по волосам.

— Тсс! Я уже тут. Поспи еще.

— Мне не уснуть.

— Сейчас уснешь. Тсс…

И он продолжал баюкать ее, пока она снова не погрузилась во тьму. И опять накатили сны.

Новость распространилась по полицейскому отделению еще до возвращения Патрика и Мартина. Несчастные случаи, жертвами которых становились дети, были редкостью; иногда, с промежутками в несколько лет, происходили автомобильные аварии, и ничто не вызывало здесь такой всеобщей подавленности, как подобные происшествия.

Когда Патрик проходил вместе с Мартином мимо стойки дежурного, Анника вопросительно посмотрела на него, но Патрику было не до разговоров: он хотел как можно скорее оказаться в своем кабинете и запереть дверь. В коридоре они встретились с Эрнстом Лундгреном, но тот тоже не произнес ни слова, и Патрик молча прошел к себе. Мартин поступил точно так же. Никто специально не готовил будущих полицейских к подобным ситуациям. Извещать семью о гибели близкого человека являлось одной из наиболее неприятных обязанностей, а самое страшное было сообщать родителям о гибели ребенка. Это просто не укладывалось в голове и вообще представляло собой нечто запредельное. Ни одному человеку не пожелаешь принести людям такую новость.

Патрик сел за письменный стол, опустил голову на сложенные руки и задремал. Вскоре он снова поднял веки, потому что так перед ним все время маячило синевато-бледное лицо Сары и ее открытые глаза, невидящий взгляд которых был устремлен к небу. Тогда он взял фотографию, стоявшую у него на столе в рамке, и поднес к самому лицу. Первая фотография Майи, снятая в родильном доме! Усталая от пережитых передряг, она отдыхала у Эрики на руках, такая страшненькая и в то же время прекрасная. Как это сочетается, может понять только тот, кто сам в первый раз увидел своего ребенка. И Эрика — измученная, с усталой улыбкой, но как-то по-новому уверенная в себе и очень гордая тем, что она совершила и что не поддается никакому описанию, ибо воспринимается только как чудо.

Патрик понимал, что он впадает в сентиментальность и пафос. Но сегодня утром он в первый раз понял всю глубину ответственности, которая легла на него с рождением дочери, и всю бездну любви и ужаса, который она с собою несет. Когда он увидел утонувшую девочку на дне лодки, лежащую там неподвижно, как статуя, у него на секунду промелькнула мысль, что лучше бы Майя никогда не рождалась. Как ему жить дальше в постоянном страхе потерять ее?

Он бережно вернул фотографию на прежнее место и откинулся в кресле, запрокинув голову и подперев затылок сомкнутыми ладонями. Продолжать работу над теми делами, которыми он был занят до звонка из Фьельбаки, показалось ему вдруг совершенно бессмысленным. Лучше бы уж поехать домой, лечь в постель и пролежать остаток дня, закрывшись с головой одеялом.

Стук в дверь прервал его мрачные мысли. Он крикнул: «Войдите!» — и в дверь осторожно заглянула Анника:

— Здравствуй, Патрик! Извини, что помешала. Я только хотела сказать, что звонили судебные медики. Тело доставлено к ним, и послезавтра мы получим отчет о вскрытии.

— Спасибо, Анника! — Патрик устало кивнул.

— Вы ее знали?

— Да, в последнее время я часто встречал девочку и ее мать. После рождения Майи Шарлотта и Эрика тесно общались.

— Как это, по-твоему, произошло?

Он вздохнул и принялся бесцельно перекладывать бумаги на столе, не глядя на Аннику:

— Она утонула. Это ты, вероятно, уже слышала. По-видимому, вышла на причал поиграть, свалилась в воду и не смогла выбраться. Вода такая холодная, что у нее очень скоро должно было наступить переохлаждение. Самое ужасное, что пришлось ехать к Шарлотте, чтобы сообщить ей о случившемся…

Голос изменил Патрику, и он отвернулся, чтобы скрыть подступившие слезы.

Видя, что его сейчас лучше не тревожить, Анника осторожно закрыла за собой дверь. У нее и самой в этот день работа валилась из рук.

Эрика снова взглянула на часы: Шарлотта должна была прийти еще полчаса назад. Она осторожно посмотрела на сопящую у нее на руках Майю и потянулась за телефоном. Набрав номер, она долго ждала, слушая гудки, но у Шарлотты никто так и не взял трубку. Странно! Неужели она вышла и забыла, что они договорились встретиться? Вообще-то это было не похоже на Шарлотту.

За короткое время они, казалось, очень сблизились. Может быть, потому, что обе переживали переломный момент, а может, просто потому, что были очень похожи. Забавно вообще-то — они с Шарлоттой гораздо больше походили на родных сестер, чем с Анной. Эрика знала, что Шарлотта беспокоится о ней, и среди того хаоса, в котором она сейчас жила, это служило ей опорой. Всю жизнь Эрика о ком-то заботилась, в первую очередь о сестре, поэтому самой побыть, в виде исключения, в роли младшей и слабой было так приятно, будто с нее сняли тяжелую ношу. Но в то же время она знала, что и у Шарлотты есть свои проблемы. И дело не только в том, что им с мужем приходилось жить в доме Лилиан, которая, судя по всему, отличалась нелегким характером. У Шарлотты всегда делалось неуверенное и напряженное выражение лица, когда она начинала говорить о своем муже, Никласе. Эрика видела Никласа лишь несколько раз, да и то мельком, но по первому впечатлению ей показалось, что в нем чувствуется какая-то ненадежность. Может быть, это слишком сильное слово. Если говорить точнее, Никлас производил на нее впечатление человека, который полон самых добрых намерений, но в конечном счете поступит в соответствии со своими собственными потребностями и желаниями, отдав им предпочтение перед всеми другими. Кое-что из рассказов Шарлотты подтверждало ее ощущения, хотя в основном это были вещи, которые она узнавала как бы между строк — по большей части Шарлотта отзывалась о муже в восторженном тоне. Она смотрела на Никласа снизу вверх и не раз говорила, что сама не знает и не может понять, почему ей так повезло и он выбрал ее в жены. Эрика, конечно, заметила, что если смотреть объективно, то в смысле внешности Шарлотта сильно ему уступала. Он был высокий, белокурый и видный молодой человек — так отзывались о новом докторе дамы. Да к тому же, в отличие от жены, имел высшее образование. Но в том, что касается душевных качеств, считала Эрика, все обстояло с точностью до наоборот. На самом деле скорее Никласу следовало благодарить судьбу за подобное везение: ему досталась в супруги любящая, умная и добрая женщина, и как только Эрика стряхнет с себя нынешнюю апатию, она сделает все, чтобы Шарлотта это поняла. В настоящее время она, к сожалению, ничем, кроме сочувствия, не могла помочь подруге.

Спустя несколько минут сгустилась тьма, и буря за окном разгулялась в полную силу. Посмотрев на циферблат, Эрика поняла, что, по-видимому, задремала с Майей на руках, которая сосала ее вместо соски. Она потянулась за телефоном, чтобы еще раз позвонить Шарлотте, и тут внизу раздался стук в дверь.

— Кто там?

До возвращения Патрика оставалось еще часа два. Может быть, Шарлотта соизволила наконец вспомнить о своем обещании?

— Это я, — отозвался Патрик таким безжизненным голосом, что Эрика сразу насторожилась.

Когда он вошел в гостиную, она встревожилась еще больше. Лицо у него посерело, а выражение глаз было мертвое, пока его взгляд не упал на Майю, все еще дремавшую на руках у Эрики. В два шага он очутился рядом с женой и ребенком, и не успела Эрика опомниться, как он уже выхватил у нее спящую девочку и крепко-крепко прижал к себе. Даже когда разбуженная его резким движением Майя зашлась отчаянным криком, он не ослабил объятий.

— Что ты делаешь? Ты же напугал ребенка!

Эрика хотела успокоить плачущую дочь и попыталась забрать ее у отца, но Патрик не отпустил, а только еще крепче прижал к груди. Плач Майи уже перешел в истерику, и, не зная что делать, Эрика хлопнула Патрика по плечу:

— Очнись! Возьми себя в руки! Что это на тебя нашло? Разве ты не видишь, что она испугалась!

Тут он, словно опомнившись, растерянно посмотрел на дочку, которая от страха и обиды стала красная как рак.

— Прости!

Он отдал Майю матери, и та начала ее укачивать, отчаянно пытаясь успокоить.

Через несколько минут это удалось, и крики перешли в тихое всхлипывание. Эрика взглянула на Патрика; тот сел на диван, устремив взгляд на окно, за которым бушевала непогода.

— Что случилось? — спросила Эрика уже более спокойным тоном, но в ее голосе еще слышались отзвуки пережитого волнения.

— Сегодня к нам поступило сообщение о том, что найден утонувший ребенок. Звонили отсюда, из Фьельбаки. Мы с Мартином выезжали на происшествие.

Патрик умолк, не в силах продолжать.

— Боже мой! Как же это случилось? Кто утонул?

И тут разрозненные мысли, словно кубики, вдруг выстроились у нее в голове в единое целое.

— О господи! — воскликнула она. — Это была Сара, да? Шарлотта собиралась ко мне зайти, чтобы поболтать за чашкой кофе, но так и не появилась, и телефон у нее не отвечал. Так и было, да? Вы нашли Сару?

Патрик только кивнул, и Эрика опустилась в кресло — у нее подкосились ноги. Перед глазами возникла скачущая в ее гостиной Сара. Это было совсем недавно. Длинные рыжие волосы девочки развевались от быстрого движения, в ушах стоял ее звонкий, как колокольчик, смех.

— Господи боже мой! — еще раз вырвалось у Эрики.

Она прижала ладонь ко рту и почувствовала, как сердце тяжело ухнуло куда-то вниз. Патрик сидел, тупо уставясь в окно. Глядя на его профиль, Эрика заметила, как ходят у него на скулах желваки.

— Как это было ужасно, Эрика! Я не так уж часто видел Сару, но когда нашел ее лежащей в лодке, совершенно безжизненную… У меня все время стояла перед глазами Майя. В голове так и крутились нехорошие мысли. Только представить себе, чтобы такое случилось с Майей! А потом ехать к Шарлотте и все это ей говорить…

Из груди Эрики вырвался мучительный, жалобный стон. У нее не находилось слов, чтобы выразить огромную жалость, которую она испытывала к Шарлотте и даже к Никласу. Ей стала понятна реакция Патрика, и она сама тоже крепко-крепко прижала к себе Майю. Она ее никогда, никогда от себя не отпустит! Всегда, всегда будет держать девочку вот так у себя, в безопасности. Майя беспокойно заерзала, своим детским чутьем тоже уловив что-то неладное.

За окном продолжала бушевать буря, и Патрик с Эрикой молча смотрели на буйную игру стихий. Ни он, ни она не могли отогнать от себя мысли о ребенке, которого поглотило море.

Патологоанатом Торд Педерсен приступил к работе с непривычно удрученным выражением на лице. За долгие годы профессиональной деятельности он достиг той стадии пугающей или, если угодно, возмутительной бесчувственности, когда те ужасы, с которыми ему приходилось сталкиваться в служебное время, никак не влияли на его настроение по окончании трудового дня. Однако вскрытие ребенка несло в себе что-то, против чего восставали природные инстинкты, от этого не спасали никакая привычка и никакой опыт, приобретенный за годы работы в судебно-медицинской экспертизе. Перед детской беззащитностью рушились все заградительные барьеры человеческой психики, и рука, занесенная над грудной клеткой девочки, дрожала.

Согласно предварительному заключению, которое было дано при поступлении тела, девочка утонула. Торду Педерсену предстояло подтвердить его или опровергнуть. И из того, что можно было увидеть невооруженным взглядом, ничто, казалось, не противоречило первоначальным выводам о причине смерти.

Безжалостно резкий свет прозекторской подчеркивал синеватую бледность тела, поэтому казалось, что девочка мерзнет. Алюминиевое покрытие стола словно бы дышало холодом, и Педерсена, одетого в зеленый хирургический костюм, пробирал озноб. Девочка лежала обнаженная на операционном столе, и Педерсен, склонившийся над беззащитным тельцем с ножом, ощущал себя чуть ли не злодеем, совершающим нечто преступное. Усилием воли он прогнал от себя это чувство. Он знал, что делает необходимую работу, которая нужна и ради девочки, и ради ее родителей, хотя последние, наверное, не всегда способны это осознать. Для того чтобы они могли нормально оплакать и пережить свое горе, необходимо точно установить причину смерти. В данном деле на первый взгляд не просматривалось ничего подозрительного, но в таких случаях тоже действовали определенные правила. Как профессионал, он это знал, но как отец, у которого дома росли два мальчика, в подобных случаях не мог побороть сомнений: правильно ли с человеческой точки зрения то, что он делает?

~~~

Стрёмстад, 1923 год

— Послушай, Агнес! Сегодня у меня только скучные деловые встречи, так что тебе совершенно незачем ехать со мной.

— Но я хочу поехать. Мне так тоскливо. Совершенно нечем заняться.

— Ну а что же подружки…

— Все заняты. — Агнес прервала отца на полуслове. — У Бритты свадебные приготовления, Лайла едет с родителями в Халден[5] навестить брата, а Соня должна помогать матери. Как хорошо, наверное, когда есть мама! — с печалью добавила она. — Я бы тоже помогала…

Сама же украдкой взглянула на отца. На него, как всегда, подействовало, и он вздохнул:

— Ну что с тобой поделаешь! Ладно уж, поедем. Но обещай, что будешь сидеть смирно, а не вертеться под ногами, мешая персоналу. В прошлый раз ты так довела всех конторщиков, что они потом несколько дней не могли опомниться.

Глядя на дочь, он не мог удержаться от улыбки. Она, конечно, капризная, но другой такой красавицы не найдешь, пожалуй, во всей Швеции.

Агнес радостно засмеялась, в очередной раз выйдя победительницей в споре, вознаградила отца поцелуйчиком и ласково погладила его по круглому животу.

— Ни у кого нет такого папеньки, как у меня! — проворковала девушка, и Август откликнулся довольным смешком.

— Ну что бы я без тебя делал? — полушутливо-полусерьезно сказал он, обнимая дочку.

— Вот уж о чем тебе незачем беспокоиться! Я никуда не собираюсь от тебя уходить.

— Конечно, пока не собираешься, — подтвердил он печально и погладил ее темную головку. — Да только недолго осталось ждать: явится какой-нибудь молодец и уведет тебя от меня. Если только найдется такой, кто сможет тебе угодить, — добавил он со смехом. — До сих пор ты, признаться, вела себя как очень разборчивая невеста.

— Конечно! — в тон ему ответила Агнес. — Не могу же я согласиться на кого попало, когда у меня перед глазами такой образец! Неудивительно, что я много требую.

— Ну, будет, будет тебе ластиться, — напыжась от гордости, произнес Август. — Поторопись давай, если хочешь ехать со мной в контору. Не к лицу директору опаздывать.

Но, несмотря на его старания, прошел битый час, прежде чем они отправились в путь. У Агнес оказалось еще много дел: сперва надо было привести в порядок прическу и платье. Но уж зато когда она с ними управилась, придраться было не к чему, Август не мог не признать, что все замечательно. И с получасовым опозданием они наконец-то прибыли в контору.

— Уж извините меня за поздний приход, — начал директор, входя в приемную, где его уже ждали три человека. — Но я надеюсь, вы простите меня, когда узнаете причину задержки. — С этими словами он указал на следовавшую за ним Агнес.

Красное облегающее платье подчеркивало ее тонкую талию. В отличие от многих девушек, которые, следуя моде двадцатых годов, обрезали косы, у Агнес хватило ума удержаться от стрижки, и ее густые черные волосы были уложены на затылке в узел. Она прекрасно знала, как хорошо выглядит. Дома ей это подсказывало зеркало, и при встречах с мужчинами она этим вовсю пользовалась. Сейчас она не спеша сняла перчатки, а затем поочередно поздоровалась со всеми за руку.

И с огромным удовлетворением отметила мысленно, что должный эффект не заставил себя ждать. Все трое уставились на нее с разинутыми ртами, как рыбы на веревочке, и первые двое задержали ее руку в своей чуть-чуть дольше положенного. С третьим же дело обернулось иначе. К своему величайшему удивлению, Агнес почувствовала, как сильно у нее заколотилось сердце. Рослый, грубовато скроенный мужчина еле на нее взглянул и, едва дотронувшись, сразу же отпустил ее пальцы. Руки двух других посетителей были холеные и на ощупь напоминали женские, но у этого ладонь оказалась совсем не такая — загрубелая и мозолистая, она поразила Агнес своей шершавостью, зато пальцы были сильные и длинные. На мгновение у нее даже возникло желание не отпускать эту руку, но, одумавшись, она ограничилась сдержанным кивком. Глаза, с которыми она коротко встретилась взглядом, были карие, и она подумала, что в его жилах, должно быть, течет валлонская кровь.

Поздоровавшись с присутствующими, девушка поспешила отойти в сторону и устроилась в уголке на стуле, сложив руки на коленях. Она видела, что отец испытывает некоторые сомнения. Наверное, он предпочел бы отослать дочь из комнаты, но Агнес изобразила на лице самую кроткую мину и бросила на него умоляющий взгляд. Как обычно, он уступил ее желанию: молча кивнул, показывая, что ей можно остаться, а она решила в виде исключения сидеть тихонько, как мышка, чтобы ее ненароком все же не выслали за порог, словно маленькую. Перед этим мужчиной она не хотела подвергаться такому унижению.

Будь все как всегда, она, в бездействии просидев целый час, давно бы уже соскучилась, хоть плачь, но сейчас все было иначе. Час пролетел незаметно, и к концу совещания Агнес все для себя решила. Этот мужчина должен принадлежать ей, она никогда еще не хотела чего-то настолько сильно.

А она всегда добивалась того, чего хотела.

~~~

— Может быть, нам следовало зайти к Никласу? — Голос Асты звучал умоляюще, но на лице мужа она не обнаружила никаких признаков сочувствия.

— Я ведь сказал, чтобы в моем доме никто не смел упоминать его имя!

С гранитной твердостью во взгляде Арне упрямо смотрел в окно.

— Но после того, что произошло с девочкой…

— Это Божья кара. Я же говорил, что когда-нибудь они дождутся. Он сам во всем виноват. Если бы он слушал меня, этого бы никогда не случилось. Богобоязненных людей не постигают такие несчастья. Все! И чтобы больше об этом ни слова!

Последние слова сопроводил звучный удар кулаком по столу.

Аста мысленно вздохнула. Она всегда относилась к мужу с уважением, ведь обыкновенно он оказывался прав, но в этом случае она засомневалась. Может быть, он все-таки ошибается? В душе ей что-то подсказывало, что Господь не может осудить в человеке желание поддержать сына, когда на него обрушился такой страшный удар. Что поделать: не удалось ей как следует познакомиться с его дочкой, но, что ни говори, девочка все равно их родная кровь, и даже в Библии сказано, что деткам принадлежит царствие небесное. Конечно, это всего лишь мысли глупой женщины! Арне — мужчина, ему лучше знать. Так всегда было. И как уже не раз случалось в ее жизни, она снова оставила свои мысли при себе и принялась убирать со стола.

Слишком уж много лет прошло с тех пор, как она в последний раз виделась с сыном. Иногда они нечаянно где-нибудь сталкивались — такие встречи стали неизбежны, когда он вернулся во Фьельбаку, но она не смела остановиться и поговорить с ним. Он несколько раз пытался, но она отворачивалась и шла своей дорогой, как ей было велено. Однако она недостаточно быстро отводила глаза и успевала заметить, что у него несчастный взгляд.

А в Библии между тем ведь написано, что отца и мать нужно почитать, и то, что произошло в тот далекий день, было, насколько она могла судить, нарушением Божьей заповеди. Поэтому Аста не могла снова принять его всем сердцем.

Она поглядела на Арне. Он сидел за столом все такой же прямой, как сосна, темные волосы нисколько не поредели, хотя в них и пробивается седина, а ведь им обоим уже за шестьдесят! Как вспомнишь, в молодости девчонки ему проходу не давали, но у Арне и тогда был такой же характер, как сейчас. Он женился на ней, когда ей едва исполнилось восемнадцать лет, и с тех пор вроде бы ни разу даже не заглядывался на других женщин. Вообще-то его никогда особенно не интересовала плотская сторона брака. Ей еще мама говорила, что для женщины это составляет супружеский долг, а вовсе не способ получить удовольствие, поэтому Аста, никогда не ожидавшая в этом смысле чего-то особенного, полагала, что ей повезло.

Один сын у них все-таки родился — рослый, красивый, белокурый мальчик, с виду весь в матушку, а от отца не взял ничего. Может, поэтому все так нехорошо и вышло. Если бы он побольше походил на отца, Арне, может быть, привязался бы к сыну. Не сложилось. Мальчик с самого начала был ближе к ней, и она любила его всеми силами души. Но оказалось, что все равно мало. Ибо когда настал решающий день и ей пришлось выбирать между сыном и его отцом, она предала мальчика. Как она могла поступить иначе? Жена должна держать сторону мужа — это она усвоила с детских лет. Но порой, в темноте, когда Аста, погасив свет, лежала в кровати и, глядя в потолок, думала свою думу, тут-то и начинали приходить в голову всякие мысли и сомнения. Например, как то, чему ее учили и что она считала правильным, могло вызывать чувство, будто в этом что-то не так? Хорошо, что Арне всегда знает, как чему следует быть! Он ей много раз говорил, что на женский ум нельзя положиться, а потому муж должен во всем руководить женой. Это давало ей чувство спокойствия. Ее отец во многом походил на Арне, поэтому мир, где правят мужчины, был для нее привычен. А потом, он же такой умный, ее Арне! Так все говорят. Вот и новый пастор недавно очень положительно о нем отзывался, сказал, что Арне самый надежный работник на должности старшего церковного сторожа, какого он когда-либо встречал, и что Бог должен быть благодарен за то, что у него есть такой служитель. Арне распирало от гордости, когда он, вернувшись домой, передал ей слова пастора. Недаром он двадцать лет проработал старшим церковным сторожем во Фьельбаке. Не считая, конечно, тех злополучных лет, когда пастором тут была женщина. Арне ни за что не хотел бы, чтобы это повторилось. Слава богу, до нее в конце концов дошло, что она здесь нежеланная гостья, и она ушла сама, уступив место настоящему пастору. Как же бедный Арне страдал в то время! Впервые за все годы супружества Аста увидела тогда слезы на глазах мужа. Сама мысль о том, что кафедру в этой церкви занимает женщина, убивала его. Но он тогда сказал, что уповает на лучшее и Бог в конце концов изгонит из храма торговцев. Арне и тут оказался прав.

Она только мечтала, чтобы как-нибудь уговорить свое сердце простить сыну случившееся. Без этого ей не видать счастливых дней. Но она понимала также, что если не сумеет простить Никласа сейчас, когда пришла такая беда, то больше у нее никогда не будет надежды на примирение.

Какая жалость, что она так и не успела познакомиться с девочкой! А теперь уже поздно.

Прошло два дня с тех пор, как нашли тело Сары, и подавленное настроение, которое царило в тот день, неминуемо должно было уступить место деловому. Настало время заняться текущими заботами, которых из-за гибели ребенка никто не отменял.

Патрик дописывал последние строчки отчета по расследованию дела о жестоком обращении, когда на столе зазвонил телефон. Он посмотрел по дисплею, откуда пришел звонок, и со вздохом снял трубку. Лучше уж покончить с этим не откладывая! В трубке раздался знакомый голос судмедэксперта Торда Педерсена. Обменявшись вежливыми приветствиями, они перешли к сути дела. Первым сигналом того, что Патрик услышал нечто неожиданное, могла послужить выступившая над его переносицей морщина. Еще через несколько минут она стала глубже, а выслушав судмедэксперта до конца, Патрик в сердцах со стуком опустил трубку. Минуту он собирался с мыслями, так как в голове у него все смешалось. Затем поднялся, взял блокнот, в котором во время разговора делал короткие пометки, и направился к Мартину. Строго говоря, ему в первую очередь следовало бы пойти к Бертилю Мельбергу, начальнику полицейского участка, но Патрик чувствовал, что сначала нужно обсудить полученную информацию с кем-то, кому он доверяет. Шеф, как это ни печально, не принадлежал к вышеупомянутой эксклюзивной категории лиц, а из всех коллег в их число входил только молодой Мулин.

— Мартин?

Когда Патрик вошел в кабинет, его хозяин разговаривал по телефону, но знаками показал, чтобы тот садился. Беседа, судя по всему, подходила к концу, и Мартин закончил ее довольно загадочной и невнятной репликой: «Гм-гм, ну да, я тоже, гм-гм, того же самого», причем покраснел до ушей.

Несмотря на повод, по которому пришел, Патрик не мог удержаться, чтобы не поддразнить младшего товарища:

— С кем это ты говорил?

Вместо ответа Мартин пробормотал что-то невнятное, покраснев еще больше.

— Кто-нибудь позвонил, чтобы указать на нарушения? Кто-то из стрёмстадских коллег? Или из Уддеваллы? А может быть, это Лейф Г. В.[6] сообщает, что хочет написать твою биографию?

Мартин вертелся, как уж на сковородке, но все же выдавил из себя чуть более внятно:

— Пия.

— Ах вот кто! Пия! Надо же, ни за что бы не догадался! Погоди-ка! Сколько уже прошло времени… Три месяца? Рекорд для тебя? — продолжал подкалывать Патрик.

Вплоть до нынешнего лета Мартин славился своей склонностью к скоротечным и неудачным романам. Главной причиной неудач служил его неизменный талант выбирать в объекты своей влюбленности девушек, чье сердце уже кто-то занял, но которые имели желание затеять небольшую интрижку на стороне. Пия же не только была свободна, но вдобавок оказалась чудесной, серьезной девушкой.

— В субботу мы празднуем трехмесячный юбилей. — Глаза у Мартина блестели. — И переезжаем в общую квартиру. Она как раз позвонила мне сказать, что нашла отличное жилье в Греббестаде. Вечером поедем смотреть.

Краска, заливавшая его лицо, немного сошла, и он уже не пытался скрыть, что влюблен по уши.

Патрик вспомнил, какими были они с Эрикой в начале своих отношений. ПБ — период «пре-беби». Он безумно любил ее, но эта страстная любовь казалась теперь далекой, как упоительный сон. Как видно, грязные пеленки и ночи без сна могли заслонить и такое.

— А ты сам-то когда собираешься сделать Эрику честной женщиной? Не бросишь же ты ее с незаконным ребенком на руках?

— А вот этого я тебе не скажу, можешь гадать на досуге сколько хочешь, — хмыкнул Патрик.

— Слушай, ты пришел копаться в моей личной жизни или у тебя есть какое-то дело? — собравшись с духом, спросил Мартин и спокойно взглянул на Патрика.

Лицо того тотчас же сделалось строгим. Он вспомнил: все настолько серьезно, что тут совершенно не до шуток.

— Только что звонил Педерсен. Отчет о вскрытии тела Сары придет по факсу, но он вкратце изложил мне содержание. Суть состоит в том, что она утонула не в результате несчастного случая. Это убийство.

— Черт! Что ты такое говоришь? — От неожиданности Мартин всплеснул руками и опрокинул стакан с ручками и карандашами, но словно не заметил рассыпавшихся письменных принадлежностей. Все его внимание было приковано к Патрику.

— Сначала все сходилось с нашим заключением, что это несчастный случай. Никаких видимых повреждений на теле, девочка была полностью одета в соответствии с сезоном. Не хватало только куртки, но ее могло смыть волнами. Но самое важное: когда он исследовал легкие, в них оказалась вода.

Патрик замолчал.

Мартин снова всплеснул руками и удивленно поднял брови:

— И что же тут такого, что не соответствовало бы выводу о несчастном случае?

— Там была вода из ванны.

— Вода из ванны?

— Да. В легких у нее была не морская вода, как следовало ожидать у человека, утонувшего в море, а вода из ванны. Предположительно из ванны, если быть точнее. Во всяком случае, Педерсен обнаружил следы мыла и шампуня, а это указывает на то, что вода была из ванны.

— Так значит, ее утопили в ванне, — недоверчиво протянул Мартин.

Они уже так привыкли думать, что эта смерть произошла в результате трагической случайности, что ему не сразу удалось перестроиться.

— Да, похоже на то. За это говорят также синяки, которые Педерсен обнаружил на теле.

— Но ты ведь сказал, что повреждений не было?

— На первый взгляд не было. Но когда они приподняли волосы на затылке, то при внимательном рассмотрении оказалось, что на шее видны синяки, которые могла оставить человеческая рука. Рука того, кто насильственно удерживал ее голову под водой.

— Вот черт!

У Мартина было такое лицо, словно ему вот-вот станет дурно. То же самое почувствовал и Патрик, когда слушал сообщение судмедэксперта.

— Такие вот дела! А мы уже потеряли два дня. Надо пройтись по домам, расспросить членов семьи и соседей и узнать все, что только возможно, о девочке и ее ближайшем окружении.

Мартин невесело усмехнулся. Патрика не удивила его реакция: перед ними стояла задача не из приятных. Родственники и без того уже переживают такую трагедию, а тут явятся они и начнут бередить открытую рану. Слишком часто бывает так, что детей убивает кто-то из тех, кому, казалось бы, эта смерть должна принести самое большое горе. Поэтому им, как полицейским, нельзя проявлять обыкновенное человеческое отношение, которое принято выказывать при встрече с семьей, где погиб ребенок.

— Ты уже говорил с Мельбергом?

— Нет, — вздохнул Патрик. — Но сейчас я к нему пойду. Поскольку мы с тобой выезжали на происшествие, то, думаю, нам и вести следствие. Ты не против?

Он понимал, что задает риторический вопрос. Ни Патрику, ни Мартину не хотелось бы видеть Эрнста Лундгрена или Йосту Флюгаре ответственными за расследование чего-то более сложного, чем велосипедная авария.

Мартин только молча кивнул.

— О'кей, — сказал Патрик. — Пожалуй, я пойду. Какой смысл оттягивать!

Комиссар Мельберг смотрел на письмо так, словно перед ним лежала ядовитая змея. Хуже этого трудно что-то придумать. По сравнению с этим бледнел даже случившийся нынешним летом неприятный инцидент с Ириной.

На лбу Мельберга проступила испарина, хотя в кабинете было совсем не жарко, а скорее даже прохладно. Он рассеянным жестом отер пот и при этом нечаянно разворошил старательно сделанный зачес, который скрывал его плешь. Когда он начал раздраженно приводить прическу в порядок, в дверь постучали, однако он тщательно довершил начатое и лишь тогда отозвался недовольным голосом:

— Войдите!

По выражению Хедстрёма незаметно было, чтобы тон Мельберга произвел впечатление, но лицо его выглядело непривычно серьезным. Вообще, объективно Хедстрём казался Мельбергу чересчур легкомысленным. Он предпочитал работать с такими людьми, как Эрнст Лундгрен, который всегда выказывал должное уважение к начальству. Что же касается Хедстрёма, то с ним у Мельберга всегда было такое чувство, что стоит только на минуточку отвернуться, как тот за спиной у него высунет язык. Ничего, подумал Мельберг, время еще отделит агнцев от козлищ! За свою долгую службу в полиции он убедился, что всякие там шутники и весельчаки первыми ломают себе шею.

На секунду ему удалось выбросить из головы содержание письма, но когда Хедстрём подошел к столу и уселся напротив, Мельберг вспомнил, что оставил послание на самом виду, и торопливо спрятал его в ящик. Этим он еще успеет заняться.

— Ну так что там у нас? — Мельберг и сам заметил, что голос у него все еще дрожит от пережитого потрясения, и заставил себя успокоиться.

Его девизом было: «Никогда не выказывать слабости». Стоит только подставить шею подчиненному, как тебя загрызут.

— Убийство, — лаконично ответил Патрик.

— Откуда вдруг такие новости? — вздохнул Мельберг. — Неужели кто-то из наших старых знакомцев с тяжелыми кулаками перестарался, тюкнув по башке свою благоверную?

Лицо Хедстрёма по-прежнему оставалось непривычно угрюмым.

— Нет. Это связано с недавним делом об утоплении. Как выяснилось, это был не несчастный случай. Девочку утопили.

Мельберг протяжно присвистнул.

— Да что ты говоришь! Вот тебе и на! — только и пробормотал он в ответ, между тем как в голове у него лихорадочно завертелись разные соображения.

С одной стороны, преступления против детей всегда приводили его в возмущение, но, с другой, он быстро прикидывал, каким образом столь неожиданный поворот скажется на его карьере как начальника полицейского участка Танумсхеде. На эту новость можно было посмотреть с двух точек зрения. Во-первых, она означала много лишней работы и административных хлопот, но, во-вторых, в плане карьеры это могло стать ступенькой для нового роста, который позволит ему вернуться в Гётеборг, чтобы снова оказаться в центре событий. Конечно, он вынужден был признаться себе, что два уже закрытых дела об убийствах, в расследовании которых он участвовал, не привели к желанному успеху, но рано или поздно что-нибудь убедит вышестоящее начальство в том, что его место в главной конторе. И возможно, именно это дело подтолкнет их к такому решению.

Поняв, что Хедстрём ждет от него совсем другой реакции, он осторожно прибавил:

— Ты хочешь сказать, что девочку кто-то убил? Ну, этот негодяй не уйдет от ответа.

В подкрепление своих слов Мельберг даже сжал кулак, но добился лишь того, что взгляд Патрика сделался озабоченным.

— У тебя уже есть соображения по поводу причины смерти? — спросил Хедстрём, как бы подсказывая, что сейчас важно.

Мельбергу его тон показался крайне дерзким.

— Разумеется. Я как раз собирался перейти к этому. Так что же сказал судмедэксперт о причине смерти?

— Девочка утонула, но не в море. В ее легких обнаружили только пресную воду, а поскольку кроме того там были еще и следы мыла, Педерсен полагает, что речь должна идти о воде из ванны. Эта девочка, Сара, утонула в ванне, затем ее отнесли к морю и бросили в воду, пытаясь изобразить несчастный случай.

Картина, которую вызвал у Мельберга доклад Хедстрёма, заставила его содрогнуться и на секунду изгнала мысли о продвижении по служебной лестнице. Думая, что за годы работы он перевидал уже все мыслимые ужасы, Мельберг считал делом чести не поддаваться впечатлениям, но в убийстве ребенка есть нечто такое, что никого не оставит равнодушным. Убийство маленькой девочки выходит за все границы дозволенного, и хотя чувство, которое он испытал, было ему непривычно, в душе он признал, что оно человека красит.

— Личность преступника неочевидна? — спросил он.

Хедстрём отрицательно покачал головой:

— Нет. У нас нет сведений о каких-либо проблемах в семье, и таких преступлений, где жертвой были бы дети, в Фьельбаке не отмечалось. Ни одного похожего случая. Видимо, придется начать с того, чтобы поговорить с членами семьи. Как ты считаешь? — настойчиво спросил Патрик.

Мельберг сразу же догадался, куда он клонит. Он был не против. До сих пор все получалось очень удачно, если он поручал Хедстрёму подготовительную работу, связанную с беготней, а сам появлялся в лучах софитов, когда все уже оказывалось выяснено. И стыдиться ему было нечего. Залог удачного руководства лежит в делегировании обязанностей.

— Мне кажется, ты настроен продолжать это расследование?

— Да. Раз уж я знаком с делом с самого начала. Мы с Мартином выезжали тогда на вызов, я уже виделся с членами семьи, ну и так далее.

— Да, похоже, что так будет правильно. — Мельберг одобрительно кивнул. — Только держите меня в курсе.

— Хорошо, — согласился Патрик и тоже кивнул. — Тогда мы с Мартином сейчас же и отправимся.

— С Мартином? — коварно переспросил Мельберг.

Он все еще злился на Патрика за его непочтительный тон, и сейчас ему подвернулась возможность поставить того на место. Этот Хедстрём временами ведет себя так, будто это он начальник полицейского участка, и сейчас как раз самое время показать ему, кто здесь главный.

— Нет, Мартина я сейчас не могу отпустить. Я поручил ему расследовать серию угонов автомобилей. Очевидно, у нас орудует какая-то шайка из Прибалтики, так что Мартин сейчас занят. Пожалуй, — сказал он протяжно, наслаждаясь страдальческим выражением на лице Патрика. — Эрнст не очень загружен, и я думаю, будет лучше всего, если вы займетесь этим делом на пару с ним.

Лицо сидевшего перед ним полицейского исказилось страданием, и Мельберг понял, что попал в самую точку, прямо в яблочко. Он решил немного утешить Хедстрёма.

— Поскольку тебя я назначаю ответственным за расследование, то Лундгрен будет докладывать непосредственно тебе.

Невзирая на то, что Эрнст Лундгрен как подчиненный был гораздо удобнее Хедстрёма, Мельбергу хватало ума видеть, что у него тоже есть свои недостатки. Кто же станет вредить самому себе…

Как только за Хедстрёмом закрылась дверь, Мельберг вынул из ящика письмо и начал перечитывать его в десятый, наверное, раз.

Прежде чем усесться перед монитором компьютера, Морган проделал несколько гимнастических упражнений для пальцев и плечевого пояса: он знал, что, погрузившись в виртуальный мир, иногда часами сидит в одной и той же позе. Потом он тщательно проверил, на месте ли все необходимое, чтобы потом зря не вставать. Все было тут: большая бутылка колы, большой батончик «дайма»[7] и большой «сникерс». На этом можно долго продержаться.

На коленях у него лежала тяжелая папка, полученная от Фредрика. В ней хранилось все, что ему требовалось знать; целый фантастический мир, который он сам не мог создать воображением, был собран здесь под жесткой картонной обложкой и скоро будет превращен в единицы и нолики. Этим искусством Морган владел в совершенстве. Эмоции, фантазии, мечты и сказки по странной прихоти природы всегда были недоступны его мозгу, зато он повелевал такими логическими, дивными в своей предсказуемости единицами и нолями, маленькими электронными импульсами, которые живут в компьютере, превращаясь на экране в зримую картинку.

Иногда он задумывался: какое ощущение должно быть у такого человека, как Фредрик, когда он из ничего создает в своем мозгу иные миры? Каково это — вживаться в чувства других людей? Чаще всего такие попытки кончались тем, что он просто пожимал плечами и отмахивался от этих мыслей, как от чего-то не имеющего значения. Но порой, когда на него нападала глубокая депрессия, он чувствовал всю тяжесть своего недостатка и приходил в отчаяние оттого, что родился не таким, как все люди.

В то же время для него служило большим утешением знать, что он не один такой. Он часто заходил на домашние странички для людей вроде него и с некоторыми обменивался сообщениями. Как-то раз он побывал на встрече в Гётеборге, но больше решил туда не ездить. Те особенности, которые отличали его собратьев, не давали им свободно общаться и друг с другом, так что мероприятие кончилось полной неудачей.

Но было все же приятно убедиться, что он не исключение. Ему хватало этого знания. В сущности, он не испытывал тяги к общению, которое, по-видимому, так много значило в жизни других людей. Лучше всего он чувствовал себя, когда оставался в своем домике в компании одних лишь компьютеров. Изредка он терпел присутствие родителей, но и только. С ними ему было спокойно. У него ушло много лет, чтобы научиться их понимать, разбираться в сложном языке их мимики и жестов, воспринимать те тысячи сигналов, которые его мозг, по-видимому, неспособен был расшифровывать. Они тоже научились к нему подлаживаться, разговаривать так, чтобы он мог понимать их хотя бы приблизительно.

Перед глазами Моргана светился пустой экран. Эти моменты ему нравились. Нормальный человек, вероятно, назвал бы такие мгновения своими любимыми, но Морган не понимал в точности значения слова «любить». Возможно, это было то, что он сейчас чувствовал — глубокая удовлетворенность, ощущение того, что это его родное. Ощущение нормальности.

Проворные пальцы Моргана забегали по клавиатуре. Время от времени он заглядывал в папку у себя на коленях, но по большей части его взгляд был устремлен на экран. Он не переставал удивляться тому, что проблемы с координацией движений чудесным образом куда-то исчезали, когда он работал на компьютере: к нему вдруг приходила ловкость и уверенность, которых не хватало в остальное время. Непослушность пальцев, которая проявлялась, когда нужно было завязать шнурки или застегнуть рубашку, называлась нарушениями моторики. Ему было известно, что это вообще свойственно людям с его диагнозом. Он хорошо знал, чем отличается от других, но ничего не мог с этим поделать. К тому же считал, что неправильно называть других нормальными, а таких, как он, — ненормальными. По сути дела, его относили к людям с отклонениями только потому, что он не соответствовал общепринятой норме. А он был просто другой! Его мысль двигалась по иной колее, вот и вся разница. Это не значит непременно, что он хуже. Просто другой.

Сделав паузу, он отпил глоток кока-колы прямо из бутылки и снова быстро забегал пальцами по клавишам.

Морган был доволен.

~~~

Стрёмстад, 1923 год

Он лежал на кровати, закинув руки за голову и устремив взгляд в потолок. Время было уже позднее, и, как всегда после рабочего дня, тело налилось тяжестью. Но сегодня он никак не находил покоя, мысли роились в голове, не давая уснуть.

Разговор в конторе по поводу монолитов прошел хорошо, и это была одна из тем его размышлений. Он понимал, что работа предстоит непростая, и перебирал в уме разные варианты, стараясь выбрать лучший способ решения задачи. Он уже знал, в каком месте горы будет вырубать монолит. На южном краю каменоломни еще оставалась нетронутая скала, из нее-то он и собирался вырубить большой кусок хорошего гранита, рассчитывая, что при некотором везении получит монолит без изъянов, из-за которых камень мог бы развалиться.

Вторым предметом его размышлений была темноволосая девушка с голубыми глазами. Он знал, что это запретные мысли. К таким девушкам, как она, ему даже в мечтах нельзя приближаться, но Андерс ничего не мог с собой поделать. Когда ее ручка оказалась в его ладони, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы отпустить ее, не задержав подольше. Едва он коснулся ее кожи, с каждой секундой ему становилось все труднее разжать руку, а ведь он никогда не любил играть с огнем. Все совещание стало сплошным мучением. Стрелки часов на стене еле ползли, и ему все время приходилось насильно удерживать себя, чтобы не обернуться и не посмотреть в тот угол, где она сидела.

Прекраснее ее он никого никогда не встречал. Ни одна из девушек или женщин, которые промелькнули в его жизни, не могла идти ни в какое сравнение с нею. Она казалась существом из иного мира. Он вздохнул и перевернулся на бок в очередной попытке заснуть. Завтрашний день, как и все остальные, начнется для него в пять утра, независимо от того, какие думы не давали ему спать.

Вдруг что-то звякнуло. Звук был такой, словно в окошко бросили камень, но все произошло очень быстро и сразу стихло, и он подумал, что ему это только почудилось. Все было спокойно, и он опять закрыл глаза. Но тут звук повторился, и у него больше не осталось сомнений: кто-то бросал ему в окно камешки. Андерс поднялся и сел. Должно быть, это кто-то из приятелей, с кем он иногда ходил в пивную, и он подумал, что задаст им перцу, если они разбудят вдову, у которой он снимал комнату. Он прожил тут последние три года, был доволен условиями и не хотел давать хозяйке повод для конфликта.

Осторожно он поднял крючок и открыл ставни. Он жил на нижнем этаже, но большой куст сирени заслонял окно. Выглянув в просвет, Андерс, напрягая зрение, попытался разобрать, кто стоит на улице в бледном свете луны.

А когда увидел, то не поверил своим глазам.

~~~

Она долго колебалась: два раза Эрика надевала куртку, снова снимала, но потом наконец приняла решение. Нет ничего плохого, если она предложит свою поддержку, ну а там уже будет видно, может Шарлотта сейчас принимать посетителей или нет. Во всяком случае, сидеть дома как сыч, зная, какой ужас переживает подруга, Эрика не могла.

Миновало уже два дня после шторма, но на улице, по которой она ходила гулять, все еще оставались его следы. Упавшие деревья, мусор и разные обломки кучками лежали по обочинам, смешанные с бурой и желтой листвой. Но в то же время непогода словно бы смела слой осенней грязи, облепившей человеческое поселение; в воздухе пахло свежестью, он был прозрачен, как промытое оконное стекло.

Майя раскричалась в коляске во всю глотку, и Эрика прибавила шагу. Ребенок почему-то с самого начала решил, что лежать в коляске, когда ты не спишь, совершенно бессмысленное занятие, и громко выражал протест. У Эрики от этого крика начинало колотиться сердце, а на лбу от паники проступала испарина. Первобытный инстинкт подсказывал ей, что нужно скорей остановить коляску, взять Майю на руки и спасти ее от волков, но Эрика крепилась. До дома матери Шарлотты было всего ничего, еще немного — и они там.

Удивительно, как одно исключительное происшествие могло совершенно перевернуть твое видение мира! Раньше Эрике всегда казалось, что дома у подножия склона, на котором находился Сельвикский кемпинг, мирным ожерельем огибают залив, расположившись лицом к морю и островам. Теперь же над их крышами, и особенно над домом Флоринов, словно нависли густые тучи. Эрика снова засомневалась, но теперь она уже подошла так близко, что поворачивать назад было бы глупо. Авось они сами ее выгонят, если ее приход окажется некстати. Друзья познаются в несчастье, и Эрика не желала относиться к той категории людей, которые из преувеличенной деликатности — а на самом деле скорее из трусости — предпочитают избегать друзей, попавших в трудное положение.

Отдуваясь, она покатила коляску вверх по склону. Дом Флоринов находился немного выше подножия, и, добравшись до асфальтовой дорожки перед гаражом, она остановилась, чтобы отдышаться. Крики Майи достигли таких децибелов, которые любая комиссия признала бы недопустимыми для работающей техники, поэтому Эрика поспешила задвинуть коляску в сторонку и вынуть из нее девочку.

Несколько секунд, показавшихся ей очень долгими, она простояла на крыльце, положив руку на дверной молоток, пока наконец с бешено бьющимся сердцем не осмелилась постучать. Возле двери имелся звонок, но поднимать трезвон на весь дом показалось ей слишком неделикатным. Долгое время все оставалось тихо, и Эрика уже готова была повернуться и уйти, но тут послышались шаги. На пороге показался Никлас.

— Здравствуй, — произнесла она еле слышно.

— Здравствуй, — отозвался Никлас.

Лицо у него было бледное, глаза покраснели от слез. Эрика подумала, что он похож на мертвеца, который почему-то еще ходит по земле.

— Простите, если я помешала, я совсем не хотела, я только подумала…

Эрика пыталась подобрать нужное слово, но не смогла. Между ними непроницаемой стеной встало молчание. Никлас глядел себе под ноги, и Эрике снова захотелось повернуться и убежать.

— Заходи, пожалуйста! — наконец сказал Никлас.

— Думаешь, ничего, если я зайду? — спросила Эрика. — То есть я хотела сказать, будет ли от этого…

Она умолкла, не зная, что добавить, и наконец закончила:

— Какая-то польза?

— Ей дали сильные успокоительные, и она не очень… — не закончив начатую фразу, Никлас добавил: — Но она несколько раз упоминала, что должна была позвонить тебе, поэтому будет хорошо, если ты ее успокоишь.

Если Шарлотта после случившегося еще беспокоилась о том, что не позвонила Эрике, это доказывало, насколько у нее все перепуталось в голове. Но когда Эрика следом за Никласом вошла в гостиную, у нее невольно вырвался приглушенный испуганный возглас. Если Никлас походил на ходячего мертвеца, то Шарлотта напоминала покойницу, уже пролежавшую некоторое время в земле. В ней не осталось и следа от прежней энергичной, сердечной и исполненной жизни женщины. На диване лежала ее мертвая оболочка. Темные волосы, прежде кудрявые, повисли потными сосульками. Полнота, за которую ее всегда укоряла мать и которая в глазах Эрики так ей шла, делая похожей на одну из пышущих здоровьем девушек с картин Цорна,[8] сейчас, когда Эрика увидела ее съежившейся под одеялом на диване, казалась болезненной одутловатостью.

Шарлотта не спала, но ее мертвенный, невидящий взгляд был устремлен куда-то в пространство, и ее все время трясла мелкая дрожь. Эрика, как была в верхнем платье, бросилась к дивану и опустилась на колени. Майю она положила и оставила на полу. Малютка словно бы почувствовала настроение, царившее в комнате, и лежала, не в пример своему обычному поведению, тихо и спокойно.

— О, Шарлотта, какое горе! — Эрика со слезами обняла голову подруги, но та смотрела пустыми глазами, в которых не отразилось никакого чувства.

— Она все время такая? — спросила Эрика, обернувшись к Никласу.

Тот в нерешительности остановился на середине комнаты. Наконец он кивнул и провел рукой по глазам:

— Это таблетки. Но когда мы перестаем их давать, она непрерывно кричит. Словно раненый зверь. Я не могу это выносить.

Эрика снова повернулась к Шарлотте и погладила ее по волосам. Та, казалось, не мылась уже несколько дней, от ее тела исходил легкий запах пота и страха. Губы зашевелились, словно она хотела что-то сказать, но в ее слабом бормотании Эрике не сразу удалось разобрать слова. После первых неудачных попыток Шарлотта охрипшим голосом еле слышно выговорила:

— Не могла прийти. Надо было позвонить.

— Пустяки! Не думай об этом!

— Нет больше Сары, — сказала Шарлотта и впервые за все это время по-настоящему посмотрела на Эрику. Этот взгляд словно обжег ее — столько в нем выразилось горя.

— Да, Шарлотта. Сары больше нет. Но остались Альбин и Никлас. Вам надо поддерживать друг друга.

Эрика слышала себя и понимала, что произносит банальности, но, может быть, хотя бы обрывки стереотипных фраз дойдут до сознания Шарлотты. Однако та только скривила рот и глухим голосом горько повторила: «Поддерживать друг друга». Эта улыбка скорее была похожа на гримасу, и Эрике показалось, что Шарлотта неспроста повторяла ее слова с таким горестным выражением. Но возможно, ей это только почудилось. Действие сильных успокаивающих средств иногда сопровождается неожиданными эффектами.

Какой-то звук за спиной заставил Эрику обернуться. В дверях она увидела Лилиан, смотревшую с таким видом, словно ее душила злость. Бросив на зятя испепеляющий взгляд, она сказала:

— Разве мы не говорили с тобой о том, что Шарлотта не может принимать гостей?

От этих слов Эрика почувствовала себя страшно неловко, но на Никласа тон тещи, казалось, не произвел никакого впечатления. Не дождавшись ответа, Лилиан обратилась непосредственно к Эрике, все еще стоявшей на коленях возле дивана:

— Шарлотта слишком слаба, так что всякие посетители сейчас для нее только лишнее беспокойство. Казалось бы, люди и сами должны это понимать!

Лилиан сделала такое движение, словно сейчас подойдет и отгонит Эрику от дочери, как назойливую муху, но тут впервые за все время взгляд Шарлотты немного оживился. Приподнявшись с подушки, она прямо посмотрела в глаза матери и сказала:

— Я хочу, чтобы Эрика осталась.

Полученный отпор еще больше разозлил Лилиан, однако она, сделав над собой заметное усилие, проглотила слова, готовые сорваться у нее с языка, и сердито удалилась на кухню. Поднявшаяся суматоха пробудила пребывавшую в необычно миролюбивом настроении Майю, и она раскричалась во все горло. Шарлотта с трудом приподнялась и села на диване. Никлас тоже стряхнул оцепенение и быстро шагнул к ней, чтобы помочь, но она резко отмахнулась от его руки и оперлась на Эрику.

— Ты уверена, что в силах сидеть? Может быть, тебе лучше полежать и отдохнуть? — тревожно спросила Эрика, но Шарлотта мотнула головой.

Ее речь была немного невнятной, но, сосредоточившись, она проговорила:

— Належалась, хватит. — Затем глаза ее наполнились слезами, и она шепотом спросила: — Мне не приснилось?

— Нет, не приснилось, — ответила Эрика.

Она села рядом с Шарлоттой на диван, взяла на колени Майю, а другой рукой обняла подругу за плечи. Футболка на Шарлотте была влажная, и Эрика подумала, не предложить ли Никласу, чтобы он помог жене принять душ и переодеться.

— Дать тебе еще таблетку? — спросил Никлас, не смея поднять глаза на супругу после того, как она оттолкнула его руку.

— Хватит таблеток, — сказала Шарлотта и снова резко помотала головой. — Надо, чтобы мозги прояснились.

— Хочешь принять душ? — предложила Эрика. — Никлас или твоя мама с радостью помогут тебе.

— Не могла бы ты мне помочь? — спросила Шарлотта окрепшим голосом.

Секунду поколебавшись, Эрика кивнула:

— Разумеется, могу! — Держа одной рукой Майю, она помогла подруге встать с дивана и повела ее к двери. — Где у вас ванная?

Никлас молча указал на дверь в другом конце прихожей.

Путь до ванной казался бесконечным. Когда они поравнялись с кухней, их увидела Лилиан, но не успела она открыть рот, чтобы выпалить очередную реплику, как к ним подоспел Никлас и остановил ее взглядом. До Эрики донеслась из кухни то стихавшая, то вновь разгоравшаяся приглушенная перепалка, но ей было не до того, и она не обращала внимания. Главное, что Шарлотте стало получше, а Эрика безоговорочно верила в благотворное влияние душа и чистой одежды.

~~~

Стрёмстад, 1923 год

Она не впервые тайком уходила из дома. Это же так просто! Достаточно отворить окно, вылезти на крышу и спуститься на землю по раскидистому дереву, которое росло возле самого дома. Труднее всего было карабкаться по веткам. По зрелому размышлению она решила отказаться в этом случае от платья, которое могло затруднить лазание, и стала надевать для этого узкие облегающие рейтузы.

Ее словно подхватила могучая волна, которой она не могла и не желала противостоять. Ей было и страшно, и приятно испытывать к кому-то такое неодолимое влечение. Прежние быстротечные влюбленности, которые она тогда принимала всерьез, по сравнению с этим стали казаться детской забавой. Сейчас она переживала чувства взрослой женщины, хотя ранее даже не подозревала, какими они могут быть сильными. Часами она предавалась размышлениям на эту тему, и у нее хватило прозорливости понять, что огонь, пылавший в ее груди, был главным образом вызван желанием получить запретный плод. Впрочем, неважно почему, но чувство было тут как тут, а она не привыкла отказывать себе хоть в чем-то и не собиралась делать это сейчас. В сущности, у нее даже не сложилось определенного плана. Имелось только сознание, чего она хочет, причем хочет немедленно. Задумываться о последствиях ей никогда не случалось, до сих пор все затруднения разрешались в ее пользу, отчего же ей нужно было думать, что сейчас все может кончиться иначе?

Ей даже не приходило в голову, что она может ему не понравиться. Прежде она не встречала ни одного мужчину, который остался бы к ней равнодушным. Мужчины были для нее как яблоки: достаточно протянуть руку и сорвать, однако она признавала, что с этим человеком риск окажется больше, чем с остальными. Даже женатые кавалеры, с которыми она целовалась за спиной у папеньки, иногда позволяя им и большие вольности, представляли меньшую опасность, чем тот, к которому она сейчас собиралась на свидание. Те принадлежали к одному с нею классу. Если бы о ее встречах с ними просочились какие-то слухи, то сначала это, конечно, вызвало бы скандал, но затем его бы скоро замяли ради общего спокойствия. Но чтобы простой рабочий! Каменотес! Это было немыслимо, невозможно!

Однако поклонники из своего круга ей надоели — бесхребетные, бледные, с вялым рукопожатием и визгливыми голосами! Ни один из них не был мужчиной в настоящем смысле слова. А тот, которого она повстречала сегодня… Ее бросало в дрожь при одном воспоминании о прикосновении его мозолистой руки.

Выяснить, где он живет, оказалось нелегким делом — ведь надо было обставить это так, чтобы не вызвать подозрений. Улучив удобный момент, она заглянула в платежную ведомость и там прочитала адрес, а затем, осторожно всмотревшись в окна, узнала, которое из них принадлежит ему.

На первый камешек не последовало никакого ответа. Она немного подождала, опасаясь, как бы не разбудить тетку, у которой он снимает жилье, но в доме все оставалось тихо. Пережидая в призрачном лунном свете, она еще раз восхитилась сама собой. Она выбрала простенький, темненький наряд, чтобы не выпячивать контраст между ним и собой, по той же причине заплела волосы в косы и уложила на затылке в простую прическу, какие носили женщины рабочего класса. Довольная достигнутым результатом, она подобрала с посыпанной гравием дорожки еще один камешек и кинула в окно. На этот раз там, в темноте, началось какое-то движение, и у нее на секунду замерло сердце. Предчувствие охоты вызвало выброс в кровь адреналина, и Агнес ощутила, как к щекам прихлынул румянец. Когда Андерс приоткрыл ставни, чтобы посмотреть, кто там, она спряталась за куст сирени перед окном и перевела дух. Можно было начинать охоту.

~~~

С тяжелым сердцем выйдя из кабинета Мельберга, Патрик устало побрел по коридору. Единственной мыслью, которая отчетливо сложилась в его голове и отлилась в словесную форму, было: «Чертов дурак!» Как он прекрасно понимал, комиссар навязал ему Эрнста просто назло. Это было так глупо, что если бы не трагизм случившегося, то было бы даже смешно.

Патрик вошел к Мартину, всем своим видом показывая, что дела движутся не так, как им хотелось.

— Ну, что он сказал? — По голосу Мартина было слышно, что он и не ждет ничего хорошего.

— К сожалению, он не может обойтись без тебя. Ты будешь разбираться с угонами автомобилей. Зато без Эрнста он вполне может обойтись.

— Ты шутишь! — воскликнул Мартин вполголоса, так как Патрик не закрыл за собой дверь. — Неужели ты будешь работать в паре с Лундгреном?

— По-видимому, да. — Патрик мрачно кивнул. — Если бы знать, кто убийца, то можно было бы послать ему поздравительную телеграмму. Это расследование будет безнадежно загублено, если только я не сумею как-то извернуться и не подпустить его близко.

— Вот черт! — выругался Мартин, и Патрик не мог с ним не согласиться.

Они помолчали немного, затем Патрик тяжело поднялся, помогая себе руками, и попытался выжать из души немного энтузиазма.

— Что поделаешь, пора приниматься за работу!

— С чего ты собираешься начать?

— Ну, первое, что надо сделать, это проинформировать родителей девочки о новом развитии событий и понемногу осторожно приступить к расспросам.

— И Эрнста возьмешь с собой? — скептически спросил Мартин.

— М-да… Я думаю начать потихоньку один. Надеюсь, что смогу потянуть время, прежде чем сообщу ему, что мы с ним теперь напарники.

Но, выйдя в коридор, он понял, что Мельберг уже опередил его и разрушил эти прекрасные планы.

— Хедстрём!

Голос Эрнста, визгливый и резкий, неприятно отдавался в ушах.

В первый момент Патрик подумал было шмыгнуть снова в кабинет Мартина и спрятаться там, но удержался от этого детского порыва. Должен же хотя бы один человек в этом новоиспеченном полицейском участке вести себя по-взрослому!

— Да, — отозвался Патрик на возглас Лундгрена и даже махнул ему в знак приветствия.

Долговязый и тощий, с вечно недовольным выражением лица, тот не отличался приятной наружностью. Больше всего он поднаторел в искусстве лизать пятки вышестоящим и попирать нижестоящих, а повседневная полицейская работа не относилась к числу его главных талантов и любимых занятий. Вдобавок после летнего инцидента Патрик понял, что иметь с ним дело может быть просто опасно из-за его глупой настырности и стремления выделиться. И вот этого Лундгрена навязали ему на шею! С глубоким вздохом он шагнул навстречу Эрнсту.

— Я только что говорил с Мельбергом. Он сказал, что девчонку, оказывается, убили и мы с тобой будем вместе вести следствие.

Патрик встревожился. Ему оставалось только надеяться, что Мельберг за спиной у него не сделал ему гадость.

— Как мне показалось, Мельберг сказал, что следствие буду вести я, а ты будешь моим помощником. Разве не так? — спросил он бархатным голосом.

Лундгрен опустил глаза, однако Патрик успел заметить мелькнувшее в них недовольство. Эрнст на всякий случай закидывал удочку, надеясь его подловить.

— Вроде бы так, — недовольно согласился Лундгрен. — Ну и с чего же мы начнем… начальник? — Последнее слово он произнес с глубочайшим презрением, и Патрик только бессильно стиснул кулаки. Не проработав с ним в паре и пяти минут, он уже готов был придушить своего помощника.

Он быстро сообщил Эрнсту всю имеющуюся информацию, и спустя десять минут они облачились в куртки, чтобы ехать к родителям Сары.

Весь путь до Фьельбаки прошел в тягостном молчании: разговаривать им было не о чем. Подъехав по склону к воротам Флоринов, Патрик тотчас же узнал оставленную перед гаражом детскую коляску. Первой его мыслью было: «Этого только не хватало!» Но, подумав, он тотчас же переменил свое мнение: может быть, для родственников Сары даже лучше, что рядом будет Эрика. По крайней мере, для Шарлотты. О ней он беспокоился больше всего, поскольку совершенно не представлял себе, как она воспримет принесенные им новости. Все реагируют на это по-разному. Ему уже приходилось сталкиваться с тем, что людям иногда легче примириться с гибелью близкого человека от рук убийцы, чем от несчастного случая, — так им есть кого винить, их горе получает какое-то объяснение. Однако нельзя было предугадать, как отреагируют родители Сары.

В сопровождении шедшего за ним по пятам Эрнста Патрик приблизился к двери и осторожно постучал. Открыла мать Шарлотты, и Патрик увидел, что она чем-то возбуждена. Лицо ее было покрыто красными пятнами, а глаза светились таким стальным блеском, что Патрик невольно подумал: с ней лучше не ссориться.

Узнав гостя, она с видимым усилием взяла себя в руки и посмотрела на него вопросительно.

— Полиция? — спросила Лилиан и отступила в сторону, пропуская их в дом.

Не успел Патрик открыть рот, чтобы представить своего спутника, как Эрнст поспешил сказать: «Мы уже встречались». Он кивком поздоровался с Лилиан, она кивнула ему в ответ.

«Ну конечно же», — сообразил Патрик. При тех бесконечных жалобах друг на друга, которыми забрасывали полицию Лилиан и ее сосед, иначе и быть не могло. Почти весь полицейский участок знал эту женщину, так как все когда-нибудь уже с ней встречались. Но сегодня он пришел по более серьезному поводу, чем дурацкие дрязги между соседями.

— Вы разрешите нам ненадолго зайти? — спросил Патрик.

Лилиан кивнула и повела их в кухню, где уже сидел за столом Никлас. У того тоже горели щеки, видно было, что и он раздражен. Патрик оглянулся, ища глазами Шарлотту и Эрику. Никлас перехватил его взгляд и пояснил:

— Эрика помогает Шарлотте принять душ.

— Как чувствует себя ваша жена? — спросил Патрик.

Лилиан тем временем поставила на стол чашки и налила всем кофе.

— Она была словно в беспамятстве. Но приход Эрики совершил чудо. Она впервые захотела помыться и переодеться с тех пор, как… как это случилось.

Патрик колебался, не зная, как ему поступить: поговорить наедине с Никласом и Эрикой и поручить потом Эрике объясниться с Шарлоттой или все-таки положиться на то, что у нее хватит сил присутствовать при этом разговоре? Он остановился на втором варианте. Раз уж она встала на ноги, а рядом есть члены семьи, которые могут ее поддержать, все обойдется благополучно. Кроме того, Никлас еще и доктор.

— Зачем вы пришли? — растерянно спросил Никлас, переводя взгляд с Патрика на Эрнста и обратно.

— Я думаю, мы лучше подождем, когда к нам присоединится Шарлотта.

Хозяева дома удовольствовались таким объяснением, но обменялись при этом странными взглядами. Пять минут прошло в молчании. Обычные, ничего не значащие разговоры казались сейчас неуместными.

Патрик огляделся. Кухня производила приятное впечатление, хотя было заметно, что в ней хозяйничает кто-то крайне педантичный — все блестело, вещи стояли ровными рядами. Не очень похоже на кухню в их с Эрикой доме, где на полках сейчас царил полный хаос, а из мусорного ведра через край сыпались упаковки от продуктов быстрого приготовления, которые можно разогревать в микроволновке. Затем в передней скрипнула какая-то дверь, и через несколько секунд на пороге кухни показалась сперва Эрика со спящей Майей на руках, а вслед за ней Шарлотта. Удивление, написанное на лице Эрики, быстро сменилось тревогой. Поддерживая подругу свободной рукой, она подвела ее к незанятому стулу. Патрик не видел, как выглядела Шарлотта до этого часа, но сейчас щеки у нее порозовели, а глаза были ясные и незаплаканные.

— Что вы тут делаете? — спросила она.

Ее голос все еще звучал хрипловато после того, как она несколько дней провела в чередовании молчания и крика. Она взглянула на мужа, но тот пожал плечами, показывая, что знает не больше, чем она.

— Мы хотели дождаться тебя, прежде чем…

Патрик запнулся, не находя нужных слов, и помолчал, соображая, как наименее болезненно изложить то, с чем пришел. Эрнст, слава богу, помалкивал, предоставив все на усмотрение коллеги.

— У нас появились кое-какие новые данные, касающиеся смерти Сары.

— Сведения о том, как произошел несчастный случай? Ну и что же? — сердито воскликнула Лилиан.

— Это не похоже на несчастный случай.

— Так на что же это похоже? Несчастный это случай или нет? — бросил Никлас тоном, в котором слышалось отчаяние.

— Это не был несчастный случай. Сару убили.

— Убили? Как же так? Она ведь утонула?

По Шарлотте видно было, что она совсем перестала что-либо понимать, и Эрика взяла ее за руку. Майя по-прежнему спала у нее на коленях, не ведая, что происходит вокруг.

— Она утонула, но не в море. Судебно-медицинский эксперт обнаружил в ее легких вместо морской воды, как можно было ожидать, пресную. Очевидно, это была вода из ванны.

Повисло напряженное молчание. Патрик тревожно посматривал на Шарлотту, а Эрика расширенными, испуганными глазами старалась поймать его взгляд.

Патрик понимал, что вся семья сейчас в шоке, и начал осторожно задавать вопросы, стараясь вернуть их к действительности. Вероятно, сейчас это было самым лучшим из всего, что он может сделать. По крайней мере, он так надеялся. Как бы там ни было, это его работа, и он обязан ради Сары и ее родных приступить к допросу.

— Итак, сейчас мы должны очень подробно установить как можно точнее, что делала Сара в это утро. Кто из вас видел ее последним?

— Я, — ответила Лилиан. — Я видела ее последней. Шарлотта легла в подвальном помещении отдыхать, Никлас уехал на работу, а я пока присматривала за ребенком. В начале десятого Сара сказала, что пойдет к Фриде. Она сама надела куртку и ушла. Она еще помахала мне на прощание, — произнесла Лилиан без всякого выражения, механическим голосом.

— Вы не могли бы уточнить, что значит — в начале десятого? Было это двадцать минут десятого? Пять минут? Сколько было на часах? Здесь каждая минута имеет значение.

Лилиан подумала:

— По-моему, было минут десять десятого. Но я не могу утверждать это с полной уверенностью.

— О'кей. Мы поговорим с соседями: может быть, кто-то что-то заметил и мы узнаем точное время. — Сделав пометку в блокноте, Патрик продолжил: — И после этого никто ее не видел?

Все отрицательно покачали головами.

— А что в это время делали вы, остальные? — резко вмешался Эрнст.

Патрика передернуло, и он мысленно обругал его за такие методы ведения допроса.

— Эрнст хотел сказать, что по правилам ведения следствия мы должны задать этот вопрос даже тебе, Никлас, и Шарлотте. Чистая формальность, которая нужна лишь для того, чтобы как можно скорее исключить из расследования всех непричастных.

Похоже, его попытка вести разговор в более мягких тонах, чем это сделал напарник, прошла удачно. Никлас и Шарлотта ответили на неудобный вопрос без особенного волнения, поверив, по-видимому, в объяснение Патрика.

— Я был в амбулатории, — сказал Никлас. — Мой рабочий день начинается в восемь.

— А ты, Шарлотта?

— Как и сказала мама, я прилегла отдохнуть в подвальном этаже. У меня была мигрень, — добавила она.

В ее голосе звучало удивление, словно она теперь сама не верила, что еще совсем недавно могла думать, будто в ее жизни имелись какие-то серьезные проблемы.

— Стиг тоже был дома. Он лежал у себя наверху. Он не встает с постели уже несколько недель, — пояснила Лилиан, все еще казавшаяся раздраженной оттого, что Патрик и Эрнст посмели приставать с расспросами о том, чем занималась ее семья.

— Стиг. Да, конечно же, Стиг. С ним мы тоже потом как-нибудь поговорим, но это сейчас не к спеху, — сказал Патрик, вынужденный признать, что совершенно забыл о существовании мужа Лилиан.

Последовало продолжительное молчание. И тут из какой-то комнаты донесся крик ребенка. Лилиан поднялась, чтобы сходить за Альбином, который, как и Майя, проспал весь переполох. Когда она вошла с ним в кухню, он сидел у нее на руках с обычным своим серьезным видом. Лилиан опустилась на прежнее место, ребенок у нее на коленях занялся золотой цепочкой, которая висела у бабушки на шее.

Заметив, что Эрнст собирается открыть рот, чтобы задать новые вопросы, Патрик остановил его предостерегающим взглядом и сам осторожно продолжил допрос:

— Есть ли такой человек, кто бы он ни был, кто желал бы причинить вред Саре?

Шарлотта посмотрела на него с изумлением и хрипло спросила:

— Кому могло понадобиться желать зла Саре? Ей же было только семь лет! — Голос ее сорвался, но она сделала видимое усилие, чтобы держать себя в руках.

— Так значит, вам не приходит в голову никакого мотива? Кто-нибудь, кто, например, хотел бы навредить вам?

Последнее предположение заставило Лилиан снова взять слово. Красные пятна, с которыми она встретила их в дверях, вновь ярко проступили на ее щеках.

— Кто-нибудь, кто хочет нам навредить? А как же! Такой найдется. Под это описание подходит только один человек, а именно — наш сосед Кай. Он ненавидит нашу семью и вот уже несколько лет делает все возможное, чтобы превратить нашу жизнь в ад.

— Глупости, мама! — вмешалась Шарлотта. — Вы с Каем уже много лет скандалите между собой, и с чего ему сейчас вдруг нападать на Сару?

— Этот человек способен на все. Говорю вам, он психопат. А потом, присмотритесь получше к его сынку Моргану! У него с головой не все в порядке, и мало ли что такому на ум взбредет! Вспомните, как разных психов повыпускали на улицу и чего они только не натворили. Этого по-настоящему тоже следовало бы держать за решеткой.

Никлас дотронулся до ее локтя, пытаясь успокоить, однако это никак не подействовало. Услышав возбужденные голоса, Альбин забеспокоился и захныкал.

— Кай ненавидит меня, потому что встретил во мне наконец человека, который не боится сказать ему поперек! Он много возомнил о себе оттого, что был вице-директором и у него много денег. Поэтому, переехав сюда с женой, он думает, что тут все перед ним должны стелиться! Тоже мне — королевское семейство! Он вообще ни с кем никогда не считается, так что, я думаю, от него можно ожидать чего угодно.

— Довольно, мама! — непривычно резко остановила ее Шарлотта, бросив в сторону матери сердитый взгляд. — Не надо устраивать тут сцену!

Окрик дочери заставил Лилиану замолчать. Злость кипела в ней, но она только стиснула зубы, не посмев ничего ответить.

— Так-так. — Удивленный неожиданной резкостью Шарлотты, Патрик не сразу нашелся что сказать. — Стало быть, кроме соседа, вы не знаете никого, кто мог бы затаить зло на вашу семью?

Все отрицательно покачали головой. Патрик закрыл свой блокнот.

— Ну что ж! В таком случае у нас пока больше нет к вам вопросов. Еще раз хочу сказать, что я очень соболезную вам в вашем горе.

Никлас кивнул и поднялся со стула, чтобы проводить полицейских. Патрик обратился к Эрике:

— Ты еще останешься или подвезти тебя домой?

— Я еще немного побуду здесь, — взглянув на Шарлотту, ответила Эрика.

Выйдя на улицу, Патрик остановился, чтобы отдышаться.

Слушая доносившиеся снизу голоса, которые звучали то громче, то тише, он гадал, кто бы это мог быть. Как всегда, никто даже не подумал рассказать ему, что происходит. Впрочем, какая разница! Положа руку на сердце, он не мог бы сказать, хочется ли ему вникать в подробности происходящего вокруг. В каком-то смысле было даже лучше лежать в кровати, как в коконе, и спокойно ждать, пока мозг сам переработает впечатления, вызванные смертью Сары. Как ни странно, болезнь смягчила его переживания — физическая боль постоянно отвлекала внимание на себя, вытесняя горестные чувства.

Стиг с трудом перевернулся в постели и лег лицом к стене. Он любил девочку, как родную внучку. Конечно же, он видел, что у нее трудный характер, но у него в комнате она никогда не капризничала — словно инстинктивно понимала, как тяжело он болен, и жалела деда, уважая его состояние. Кажется, только она и догадывалась, насколько плохи у него дела. Перед другими он старался не показывать, как сильно страдает. Его отец и дед с той же стороны умерли тяжкой и унизительной смертью в больничной палате, и он во что бы то ни стало хотел избежать подобной судьбы. Перед Лилиан и Никласом он всегда из последних сил старался сохранять маску спокойствия, и сама болезнь словно бы жалела его, помогая избежать больницы. Через определенные промежутки времени у него наступали периоды улучшения, когда он, хотя и ослабевший против прежнего, мог справляться с каждодневными делами. Но потом снова начиналось ухудшение и укладывало его на несколько недель в кровать. Никлас смотрел на него все более озабоченно, но Лилиан, слава богу, каждый раз удавалось уговорить зятя, что дома больному будет лучше, чем в клинике.

Лилиан стала для него настоящим подарком судьбы. За шесть лет, что они прожили вместе, им, конечно, случалось иногда ссориться, и Лилиан показывала, что может быть жесткой и твердой, как кремень, однако, ухаживая за ним во время болезни, она становилась необыкновенно нежной, словно тут проявлялись все лучшие черты ее натуры. Когда он заболел, между ними установился полный симбиоз. Она с удовольствием ухаживала за ним, а он с удовольствием принимал ее заботы. Теперь ему трудно было даже представить, что одно время они стояли на грани разрыва. Не было бы счастья, да несчастье помогло, говаривал он себе. Но так было до того, как на них обрушилась самая ужасная из всех вообразимых бед. В этой беде он уже не мог найти ничего хорошего.

Девочка понимала, как обстоят дела. Он до сих пор помнил прикосновение ее нежной ручки к своей щеке. Она часто садилась к нему на кровать и рассказывала обо всем, что случилось за день, а он слушал и серьезно кивал. Он обращался с ней не как с ребенком, а как с равной. И она это ценила.

Невозможно было представить себе, что ее больше нет.

Он закрыл глаза и, не сопротивляясь, поплыл, подхваченный новой волной боли.

~~~

Стрёмстад, 1923 год

Это была самая удивительная осень в его жизни. Никогда раньше он не доходил до такого изнурения, но в то же время никогда еще не чувствовал в себе столько энергии. Агнес будто вливала в него новые силы, и порой Андерс даже удивлялся, откуда он вообще брал их до того, как она появилась в его судьбе.

После того первого вечера, когда она, набравшись храбрости, сама явилась к нему под окно, все его существование совершенно переменилось. Солнце начинало светить только с приходом Агнес и угасало с ее уходом. В первый месяц они лишь с осторожностью приближались друг к другу. Она держалась так скромно и тихо, что он не переставал дивиться, как это она отважилась сделать первый шаг. Смелое поведение было так ей несвойственно, что у него теплело на душе при одной мысли о том, как она решилась ради него отступить от своих принципов.

Сперва у него роились сомнения, этого он не скрывал от себя. Он догадывался, какие проблемы ожидают его впереди, и сознавал всю их неразрешимость, но его чувства были настолько сильны, что ему кое-как удалось убедить себя: все это как-нибудь да уладится. А она питала столько надежд! Когда она прислонялась головкой к его плечу и сидела, вложив свою ладошку в его руку, ему казалось, будто ради нее он способен свернуть горы.

Вместе они могли проводить только считаные часы. Он возвращался из каменоломни поздним вечером, а утром спозаранку уходил на работу. Но она всегда находила время и возможность, и за это он ею восхищался. Много-много раз они гуляли по окраинам под покровом тьмы и, несмотря на промозглый осенний холод, всегда находили сухое местечко, где присесть и вволю нацеловаться. Когда наконец руки отважились проникнуть под одежду, уже приближался декабрь и он понимал, что они подошли к судьбоносному выбору.

Осторожно он завел речь о будущем. Он не хотел ввергать ее в несчастье, для этого он слишком любил ее, но в то же время все его существо громко требовало выбрать тот путь, на котором их судьбы соединятся. Но его попытку заговорить о своих опасениях она заглушила поцелуем.

— Не будем об этом, — сказала она и поцеловала его снова. — Завтра вечером я приду, но ты не выходи ко мне, а впусти меня в комнату.

— Но подумай: вдруг вдова…

Однако она опять не дала ему договорить, прервав его слова поцелуем.

— Тсс! Будем вести себя тихо, как мышки. — И, погладив его по щеке, закончила: — Как мышки, которые любят друг друга.

— Но подумай, что если… — обеспокоенно продолжал он, в то же время преисполняясь восторгом.

— Не надо так много думать. — Она улыбнулась. — Давай лучше жить настоящим. Вдруг завтра нас уже не будет в живых!

— Ты что! Не смей так говорить! — воскликнул он и крепко прижал ее к груди.

Она права! Он слишком много думает.

~~~

— Давай уж заодно покончим с этим, чтобы не откладывать, — вздохнул Патрик.

— Не понимаю, какой в этом прок, — проворчал Эрнст. — Дрязги между Лилиан и Каем тянутся уж который год, но я все равно никогда не поверю, чтобы он из-за этого убил девочку.

Патрик вздрогнул:

— Похоже, ты их знаешь? У меня создалось такое же впечатление, когда мы встретились с Лилиан.

— Я знаю только Кая, — буркнул Эрнст. — Мы встречаемся иногда небольшой мужской компанией, чтобы поиграть в карты.

Патрик озабоченно наморщил лоб:

— Какой интересный поворот! Честно говоря, я не уверен, можно ли тебя при таких обстоятельствах допустить к следствию.

— Ерунда, — недовольно бросил Эрнст. — Если по всякому поводу давать отвод сотрудникам, мы тут вообще ничего не могли бы расследовать. Тут все всех знают, тебе это известно так же, как мне. А я умею разграничивать службу и частную жизнь.

Патрика не вполне удовлетворил такой ответ, но в то же время он понимал, что Эрнст до какой-то степени прав. В таком маленьком городке все жители так или иначе знакомы, и отстранять полицейского это не давало оснований — потребовалось бы наличие родственных связей или чего-то подобного. Жаль, но ничего не поделаешь! А Патрик уже понадеялся, что сможет избавиться от Лундгрена.

Плечом к плечу они ступили на соседский двор. В окошке рядом с входной дверью шевельнулась занавеска, но тотчас же опустилась, прежде чем они смогли рассмотреть, кто за ней стоял.

Патрик оглядел дом, построенный, по словам Лилиан, так, чтобы пустить всем пыль в глаза. Он ездил мимо каждый день, но никогда его не рассматривал. Пожалуй, верно, что здание не отличается большой красотой. Образчик современной архитектуры — очень много стекла и причудливо изогнутые линии. Судя по всему, архитектор дал волю своему вкусу, и Патрик не мог не признать, что Лилиан отчасти права. Дом построили с расчетом попасть в «Красивый дом»,[9] но среди старой застройки он был так же неуместен, как подросток-рэпер на чинной корпоративной вечеринке. Хотя кто сказал, что деньги и хороший вкус обязательно должны уживаться в одном человеке? Вероятно, на городского архитектора напала слепота в тот день, когда он подписывал разрешение на строительство.

Патрик обратился к Эрнсту:

— Где работает Кай? Я спрашиваю, потому что сегодня будний день, а он дома. Кажется, Лилиан упоминала, что он вице-директор?

— Он продал дело и раньше времени вышел на пенсию, — ответил Эрнст все еще обиженным тоном: он считал себя оскорбленным сомнениями в своем профессионализме. — Но он замечательно тренирует футбольную команду. Чертовски хороший тренер! Говорят, что в молодости у него был контракт с профессиональным клубом, но он вылетел оттуда, так как не мог больше играть из-за какого-то несчастного случая. И я снова повторяю то же самое: мы только зря потеряем время. Кай Виберг — по-настоящему хороший мужик. А кто говорит другое — просто лжет. Нет, это даже смешно!

Не обращая внимания на комментарии Эрнста, Патрик поднялся на крыльцо.

Они позвонили и стали ждать. Вскоре в доме послышались шаги, дверь отворилась, и на пороге показался мужчина. Патрик решил, что он и есть Кай. При виде Эрнста тот расплылся в улыбке.

— Привет, Лундгрен! Какими судьбами? Сегодня вроде бы не собирались играть в карты?

Но широкая улыбка тотчас сбежала с его лица, когда он увидел, что у пришедших не дрогнул в ответ ни один мускул. Тогда хозяин закатил глаза к небу:

— Ну что там старуха выдумала на этот раз?

Он проводил полицейских в просторную гостиную и тяжело опустился в кресло, пригласив обоих располагаться на диване.

— Я, конечно, не могу не сочувствовать им в их горе, это действительно настоящая трагедия, но если она даже при таких обстоятельствах еще старается делать нам гадости, это, по-моему, красноречиво говорит о том, что она за экземпляр.

Не отвечая, Патрик окинул хозяина изучающим взглядом: средний рост, поджарый, худощавого сложения, волосы седые, коротко подстриженные, прическа невыразительная. Таким же невыразительным было общее впечатление. Если бы человек с подобной внешностью решил ограбить банк, ни один свидетель потом не смог бы дать его словесный портрет.

— Мы опрашиваем всех соседей, которые могли что-то видеть. Так что это не имеет никакого отношения к вашим разногласиям, — ответил Патрик, ибо, еще пока они стояли на крыльце, решил ничего не говорить о том, что Лилиан указала на Кая как на подозреваемого.

— Вот как, — разочарованно произнес тот. Похоже, война с соседкой стала для него неотъемлемой и желанной частью жизни. — Но зачем это надо? Девочка утонула, и это, конечно, трагедия, но с какой стати полиция должна тратить на это столько времени? Неужели вам больше нечем заняться? — хохотнул Кай, но, заметив по лицу Патрика, что тот не видит в этом ничего забавного, быстро убрал усмешку.

И тут его наконец осенило.

— Так значит, что-то не так? Люди говорят, что девочка утонула, но ведь известно, чего стоят эти разговоры. Раз полиция пошла по домам с расспросами, значит, дело было не так. Ну что: прав я или не прав? — взволнованно спросил Кай.

Патрик посмотрел на него с неприязнью. Что это делается с людьми? Как можно относиться к смерти маленькой девочки как к интересному происшествию? Совсем, что ли, люди с ума посходили? Стараясь не показывать своих чувств, он ответил:

— Да, отчасти вы правы. Я не могу вдаваться в детали, но выяснилось, что Сара Клинга была убита. Поэтому для нас особенно важно узнать, что она делала в тот день.

— Убита! — повторил Кай. — Какой ужас!

Он произнес это с выражением участия, но Патрик не столько увидел, сколько почувствовал, что оно напускное. Фальшивое сострадание Кая было так отвратительно, что Патрик с трудом подавил желание дать ему по морде и продолжил свой допрос:

— Как я уже сказал, я не могу вдаваться в детали, но если вы встречали Сару в понедельник утром, то для нас очень важно знать, где вы ее видели и когда. Прошу вас указать это по возможности точно.

Наморщив лоб, Кай задумался:

— Сейчас соображу. В понедельник. Да, в понедельник я видел ее утром, но мне трудно сказать, в какое время это было. Она вышла из дома и куда-то поскакала. Эта девчонка никогда не ходила по-человечески, все время скок да скок, словно мяч.

— Ты видел, в какую сторону она пошла? — спросил Эрнст, впервые за все время вмешавшись в допрос.

Кай весело посмотрел на него: очевидно, ему казалось забавным столкнуться со своим партнером по картам в качестве полицейского.

— Нет, я только заметил, как она шла к калитке. Выйдя из дома, она обернулась и помахала кому-то, а потом поскакала дальше, но куда она потом свернула, я не заметил.

— И вы не можете указать, в какое время это было? — спросил Патрик.

— Помню только, что примерно около девяти часов. Но точнее, к сожалению, сказать не могу.

Немного поколебавшись, Патрик продолжил разговор:

— Насколько мне известно, вы с Лилиан Флорин не в дружеских отношениях.

— Да уж какая там дружба! — Кай громко фыркнул. — Вряд ли найдется хоть один человек, который мог бы дружить с этой злыдней!

— Были ли какие-то особые причины для таких, — Патрик помедлил, подыскивая подходящее выражение, — недружелюбных отношений?

— Чтобы поссориться с Лилиан Флорин, особых причин не требуется, однако у меня все же есть вполне основательная причина. Все началось с того самого дня, как мы купили участок и решили строить дом. У нее имелись всякие возражения против наших планов, еще пока они были в чертежах, и она делала все от нее зависящее, чтобы помешать нам построиться. Она подняла целую бурю протестов. — Тут Кай хихикнул. — Буря протестов во Фьельбаке. Прямо коленки трясутся!

Кай вытаращил глаза, всем своим видом изображая крайний испуг, затем разразился хохотом. Овладев собой, он продолжил:

— Нам, конечно же, удалось подавить этот маленький бунт, хотя пришлось потратить деньги и время. Но с тех пор оно так и пошло. Вы же сами знаете, до чего она доходила. За эти годы мы пережили настоящий ад.

Кай откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу.

— У вас не было возможности продать участок и переехать отсюда? — осторожно поинтересовался Патрик.

В глазах Кая загорелся недобрый огонек:

— Переехать? Да ни за что! Такого удовольствия я ей никогда не доставлю. Мало ли чего она еще захочет! Уж если кому переезжать, то пускай убирается сама. Сейчас я только жду, когда придет ответ из камерального суда.

— Из камерального суда?

— Они построили балкон, не заглянув в предписания. Балкон на два сантиметра заходит на мою территорию, так что тут они нарушили правила. Как только будет вынесено заключение, им придется сносить балкон. Решение ожидается со дня на день, то-то будет радость посмотреть на милашку Лилиан! — ухмыльнулся Кай.

— Вам не кажется, что у них есть заботы поважней какого-то там балкона? — не удержавшись, спросил Патрик.

Лицо Кая помрачнело.

— Я, конечно, соболезную их трагедии, но закон есть закон. Госпожа Юстиция с такими вещами не считается, — добавил он, метнув взгляд на Эрнста, от которого ожидал поддержки.

Тот понимающе закивал, а Патрику это дало лишний повод задуматься над тем, насколько уместно участие Эрнста в текущем расследовании. Ему и без того хватало забот, а тут еще оказывается, что его напарник состоит в приятельских отношениях с одним из свидетелей, которых необходимо допросить.

Чтобы более эффективно произвести обход всех соседних домов, они разделились. Выйдя на резкий порывистый ветер, Эрнст что-то буркнул себе под нос. Каждый новый шквал раскачивал его долговязое тело, и он с трудом балансировал, шатаясь из стороны в сторону. Во рту у него стояла горечь. Который раз он оказался на побегушках у какого-то сопляка вдвое моложе себя! Для Эрнста это было неразрешимой загадкой. Как получается, что его, несмотря на весь опыт и навыки, все время обходят вниманием? Все против него сговорились — это было единственное объяснение, приходившее в голову. Он, правда, не смог бы назвать ни мотива, ни имен интриганов, мешавших ему жить, однако не брал это в голову. Эрнст просто решил, что, вероятно, опасен для кого-то благодаря своим качествам.

Обивать чужие пороги было убийственно скучно, и он мечтал поскорее очутиться в тепле. Ничего толкового никто не мог сообщить. Никто не видал девочку тем утром, и никто не сказал ничего нового, и все только ахали, какой это ужас. А Эрнсту волей-неволей приходилось им поддакивать. Хорошо, что он сам не совершил такой глупости и не обзавелся детьми. И от женщин тоже сумел держаться подальше, подумал Эрнст, старательно оттесняя мысль о том, что женщины никогда не проявляли к нему особого интереса.

Он покосился на Хедстрёма, который взял на себя дома справа от Флоринов. Иногда у него прямо-таки руки чесались врезать ему по роже. Он очень хорошо разглядел утром, какую мину сделал Хедстрём, узнав, кто достался ему в напарники. У Эрнста это даже вызвало некоторое чувство удовлетворения. А то эти двое, Хедстрём и Мулин, были не разлей вода, только друг дружку и признавали, а опытных старших товарищей, таких, как он сам и Йоста, вообще не слушали. Как полицейский, Йоста, может быть, и не хватает звезд с неба, признал в душе Эрнст, но сотрудник, прослуживший столько лет, достоин все-таки уважительного отношения. Неудивительно, если при таких условиях ты утрачиваешь желание со всей энергией отдаваться работе. Если хорошенько подумать, почему ему так часто бывает неохота работать и он при малейшей возможности старается увильнуть и выкроить время для отдыха, то виноват в этом не он, а полицейская молодежь. Эта мысль грела ему душу. Разумеется, не он тут виноват! Правда, его и раньше не слишком мучила совесть, но все же хорошо, что он наконец-то отыскал истинную причину, выяснил, так сказать, где собака зарыта. Виноваты эти сопляки! Жизнь вдруг показалась Эрнсту гораздо приятнее. Он постучался в следующую дверь.

Фрида старательно расчесывала кукле волосы. Нужно, чтобы она выглядела красивой. Кукла собирается в гости. Стол уже накрыт, на нем расставлены кофейные чашки и пирожные. Маленькие-маленькие пластиковые чашечки и хорошенькие красные тарелочки. Вот только пирожные не взаправдашные, но куклы ведь по-настоящему не едят, так что это нисколько не мешало.

Сара считала, что куклы — это глупости и что они с Фридой выросли из игрушек. Куклы — это для маленьких, говорила Сара, но Фрида могла играть в них сколько угодно. С Сарой иногда бывало трудно. Она все время хотела командовать, чтобы все было по ее, а иначе злилась и ломала игрушки. Мама очень сердилась на Сару, когда та принималась ломать Фридины вещи. Она отсылала девочку домой, а потом звонила ее маме и разговаривала сердитым голосом. Но когда Сара была хорошая, Фрида очень ее любила и очень хотела с ней играть. Вот только бы она была хорошей!

Фрида так и не поняла до конца, что такое случилось с Сарой. Мама объясняла, что Сара умерла, что она утонула в море. Но тогда где же она теперь? Мама сказала — на небе, и Фрида долго-долго смотрела на небо, но так никого и не увидела. Фрида не сомневалась, что если бы Сара была на небе, она бы ей оттуда помахала. А раз она этого не сделала, значит, ее там нет. Тогда где же она? Не могла же она просто взять и исчезнуть? Только представить себе, что мама тоже возьмет и исчезнет! При одной мысли Фрида задрожала от страха. Если Сара могла исчезнуть, значит, могут и мамы. Да? Она крепко прижала куклу к груди, стараясь отогнать это жуткое чувство.

И еще над одной вещью Фрида много думала. Мама сказала что дяденьки, которые приходили в дом и расспрашивали о Саре, были из полиции. Фрида знала, что полиции нужно говорить все. Полицейским нельзя врать. Но она же обещала Саре молчать о противном дядьке. Надо ли держать слово, если не стало человека, которому ты обещала? Раз Сары больше нет, она, наверное, не узнает, что Фрида проболталась. А вдруг она вернется и все-таки узнает? Тогда она разозлится, наверное, пуще прежнего, и переломает все, что только есть во Фридиной комнате, не пожалеет даже куклу. И Фрида на всякий случай решила, что лучше помолчать насчет противного дядьки.

— Ау, Флюгаре, не найдется ли у тебя свободной минутки? — спросил Патрик, осторожно постучавшись в кабинет Йосты. Он успел заметить, как старший коллега торопливо свернул компьютерную игру в гольф.

— Минутка-другая, пожалуй, найдется, — хмуро ответил Йоста, недовольный тем, что Патрик видел, на какие малопочтенные занятия он тратит рабочее время. — По поводу девочки? — спросил он уже более приветливо. — Анника мне сказала, что это не был несчастный случай. Ужасно! — добавил он, покачав головой.

— Да, мы с Эрнстом только что побывали у родителей и поговорили с родственниками, — подтвердил Патрик, усаживаясь в кресло для посетителей. — Проинформировали их о том, что теперь уже речь идет о расследовании убийства, и поспрашивали, кто где был в то время, когда она исчезла, а также знают ли они кого-нибудь, кто желал бы причинить вред Саре.

Йоста вопросительно взглянул на Патрика:

— Ты думаешь, кто-то из родственников ее убил?

— Пока что я еще ничего не думаю. Но сейчас в любом случае важно как можно скорей исключить их из числа потенциальных подозреваемых. Одновременно нам нужно выяснить, есть ли в окрестностях лица, судимые ранее за сексуальные преступления и тому подобное.

— Но насколько я знаю от Анники, девочка, кажется, не подвергалась сексуальному насилию, — заметил Йоста.

— Согласно отчету судебно-медицинского эксперта, этого не было, но убийство маленькой девочки… — Патрик не закончил фразу, но Йоста понял, что он хотел сказать. В средствах массовой информации сообщалось столько историй о преступлениях педофилов, что такую возможность нельзя было исключать. — Зато на вопрос, не знают ли они кого-нибудь, кто хотел бы причинить зло их семье, я, к своему удивлению, получил очень конкретный ответ.

Подняв руку, Йоста продолжил сам:

— Готов предположить, что Лилиан подбросила нам на съедение Кая.

Патрик слегка усмехнулся:

— Можно и так сказать. Похоже, что теплых чувств они друг к другу не испытывают. Мы заглянули и к Каю и тоже провели неформальную беседу. Не подлежит сомнению, что у них накопилось много взаимных обид. Ты не мог бы собрать мне о них какую-нибудь информацию?

Не говоря ни слова, Йоста повернулся к стеллажу, который стоял у него за спиной, и вытащил с полки одну папку. Быстро пролистав ее содержимое, он нашел то, что нужно.

— У меня тут есть только то, что относится к последним годам, остальное, сам знаешь, находится в архиве.

Патрик кивнул.

— Пожалуйста, можешь взять это. Тут много всего набралось. Жалобы той и другой стороны, поданные по самым разным поводам.

— О чем, к примеру, там идет речь?

— Разные случаи незаконного вторжения. Кай позволял себе проходить через их участок, чтобы срезать дорогу. Угрозы убийства: Лилиан недвусмысленно предупреждала Кая, чтобы он остерегался, если ему дорога жизнь. — Йоста продолжал листать бумаги в папке. — Вот еще несколько заявлений по поводу сына Кая, Моргана. Лилиан утверждала, что он за ней подглядывает и, цитирую: «Такие люди, как я слышала, отличаются повышенным сексуальным влечением. И он наверняка задумал меня изнасиловать». Конец цитаты. И это лишь примеры, взятые наугад.

Патрик удивленно покачал головой:

— Делать им, что ли, нечего!

— Должно быть, нечего, — сухо подтвердил Йоста. — И почему-то они упорно тащат всю эту ерунду ко мне. А теперь я с радостью вручаю ее тебе. И всего хорошего! — закончил Йоста, передавая документы Патрику, который принял ценный дар без особой радости. — Впрочем, несмотря на склочность Кая и Лилиан, мне все же не верится, чтобы Виберг дошел в своей злости до того, чтобы убить девочку.

— Ты, конечно же, прав, — ответил Патрик, вставая с папкой под мышкой, — но, раз уж его имя прозвучало, нам ничего не остается, кроме как проверить эту возможность.

Немного подумав, Йоста сказал:

— Обращайся, если тебе потребуется помощь. Неужели Мельберг всерьез считает, что вы с Эрнстом вдвоем должны распутывать это дело? Как-никак речь идет об убийстве. Так что если я чем-то могу помочь…

— Спасибо, я очень ценю твое предложение. И думаю, ты прав. Наверняка он просто хотел меня прищучить, ведь даже он не мог всерьез решить, чтобы ты и Мартин мне не помогали. Поэтому я решил провести общий брифинг, скорее всего, он будет назначен на завтра. Если Мельберг против, пускай так и скажет. Но вообще-то я не думаю, что он это сделает.

Патрик еще раз кивнул Йосте в знак благодарности и, выйдя от него, повернул налево к своему кабинету. Удобно устроившись в рабочем кресле, он раскрыл папку и начал читать. Это было путешествие в мир человеческой мелочности.

~~~

Стрёмстад, 1923 год

Дрожащей рукой она постучалась в окошко. Оно немедленно отворилось, и Агнес с удовольствием отметила про себя, что он, должно быть, сидел наготове в ожидании ее прихода. В комнате было жарко, так что она не могла определить, отчего раскраснелись его щеки — от жары или от мыслей, которые роились у него в голове в ожидании предстоящего часа. Наверное, от последнего, решила она, заметив, что у нее тоже пылает лицо.

Наконец-то они подошли к тому моменту, к которому она стремилась с того самого дня, как впервые кинула камешек в его окошко. Она инстинктивно чувствовала, что должна приближаться к нему с осторожностью. Уж что-что, а читать в душе мужчин она умела очень хорошо. Видеть их насквозь и представать перед ними именно той женщиной, о которой они мечтают. С Андерсом ей выпало на протяжении нескольких невыносимо долгих недель играть роль скромной фиалки. Если бы все зависело от нее, она бы в первый же вечер с радостью залезла к нему не только в окно, но и прямо в постель, но Агнес знала, что такая смелость может его оттолкнуть. Чтобы заполучить этого человека, она должна играть по его правилам. Шлюха или мадонна — она могла стать и той и другой.

— Тебе страшно? — спросил он, когда она села рядом с ним на кровать.

Она подавила улыбку. Знай он, как опытна она в том, что должно произойти, то дрожать от страха пришлось бы ему. Но ей нельзя было себя выдавать. Во всяком случае, сейчас, когда она впервые так же страстно желала мужчину, как он — ее. Поэтому она потупила взор и только слабо кивнула в ответ. Когда он успокаивающим жестом обнял ее, она позволила себе усмехнуться, уткнувшись в его плечо.

А затем приникла к его губам. Когда их губы слились в страстном поцелуе, она почувствовала, что он начал осторожно расстегивать ее блузку. Он делал это мучительно медленно. Ей так и хотелось схватить блузку за края и рвануть, чтобы пуговицы полетели в разные стороны, но она понимала, что этим разрушила бы в его глазах свой с таким трудом созданный образ. Она подумала, что еще успеет показать эту сторону своей натуры, дав ему возможность гордиться тем, что это он пробудил в ней страсть. Мужчины так простодушны!

Когда вся одежда была снята, она застенчиво укрылась одеялом. Андерс погладил ее по волосам и, вопросительно заглянув в глаза, дождался, пока она позволила ему лечь рядом.

— Не мог бы ты задуть свечку? — спросила она, стараясь говорить робким и тихим голоском.

— Ну конечно же, непременно! — сказал он смущенно, браня себя за то, что сам не догадался — ей будет легче под покровом тьмы.

Он протянул руку к свече на ночном столике и загасил ее пальцами. Она почувствовала, как он повернулся к ней в темноте и невыносимо медленно принялся изучать ее тело.

В точно рассчитанный момент она издала как бы невольный вскрик боли и облегчения, надеясь, что отсутствие крови не выдаст ее. Но, судя по тому, с какой нежной заботливостью он с ней обращался потом, у него не возникло никаких подозрений, и она осталась довольна: роль сыграна хорошо. Поскольку ей пришлось подавлять свои естественные порывы, случившееся не доставило ей такого удовольствия, как она ожидала, но впереди оставалось еще много возможностей, и вскоре она собиралась проявить себя в полную силу. Для него же это будет приятной неожиданностью.

Положив голову на плечо Андерса, она уже подумывала о том, чтобы осторожно подтолкнуть его ко второй попытке, но все же решила с этим подождать. Пока ей следует довольствоваться тем, что она хорошо разыграла спектакль и добилась от парня всего, чего хотела. Теперь главным было получить как можно более высокие дивиденды за потраченное на него время. Если она правильно распорядится своими картами, то зимой может рассчитывать на весьма приятное времяпрепровождение.

~~~

Моника продвигалась по проходу между стеллажами, толкая перед собой тележку с книгами, которые надо было расставить по полкам. Всю жизнь она обожала книги, и, проскучав дома первый год после выхода Кая на пенсию, с радостью ухватилась за предложенную должность в библиотеке на условиях неполного рабочего дня. Кай считал, что только сумасшедшему взбредет в голову наниматься куда-то, если не нужно зарабатывать на жизнь. Она подозревала, что он воспринимает ее работу в библиотеке как удар по своему престижу, но ей слишком нравилось это занятие, чтобы обращать внимание на недовольство мужа. Библиотечный коллектив жил очень дружно, а ей требовалось человеческое общество, чтобы придать своей жизни смысл. Кай с каждым годом делался все сварливее и все больше брюзжал, а Моргану она стала совсем не нужна. Внуков не ожидалось, Моника и не надеялась. Даже в этой радости ей было отказано, и она мучительно ревновала, когда другие сотрудницы рассказывали на работе о своих внуках. Глядя, как светятся у них глаза, Моника чувствовала, как у нее внутри все сжимается от зависти. Не то чтобы она не любила Моргана — она любила его, хотя любовь к нему давалась очень нелегко. Она верила, что и он ее любит, только не умеет это выразить. Может быть, он даже не понимал, что чувство, которое он испытывает, и есть любовь.

Прошел не один год, прежде чем они с Каем поняли, что с их ребенком что-то неладно. Вернее сказать, они знали, что с ним что-то не так, но в пределах своего кругозора не могли определить суть проблемы. Морган не отставал в развитии, напротив, в интеллектуальном отношении был очень развит для своего возраста. Она не замечала в нем признаков аутизма: он не уходил в свою скорлупу и ничего не имел против физического прикосновения, а значит, аутизмом не страдал — Моника прочитала немало книг на эту тему. Морган пошел в школу задолго до того, как СДВГ и НВМВ сделались расхожими понятиями, поэтому об их симптомах она даже не задумывалась. И все же она видела: с мальчиком что-то не в порядке. Он вел себя странно и не поддавался воспитанию. Казалось, он просто не воспринимал тех незримых сигналов, на которых основана человеческая коммуникация, а правила, регулирующие социальное поведение людей, были для него китайской грамотой. Он то и дело совершал ошибочные поступки и говорил что-нибудь не то. Моника знала, что люди шепчутся у нее за спиной, Кай же считал, что это она плохо воспитывала сына и слишком многое ему позволяла. Между тем даже движения Моргана были какими-то резкими и неуклюжими, по его вине в доме постоянно происходили мелкие и крупные аварии, причем не всегда это случалось нечаянно, иногда он делал так нарочно. Больше всего ее беспокоило, что ему невозможно было объяснить разницу между правильным и неправильным поведением. Чего только они не перепробовали, чтобы воздействовать на него: наказания, подкуп, угрозы и обещания — словом, все средства, к которым прибегают родители, стараясь пробудить в детях совесть. Ничего на него не действовало. Морган иногда делал ужасные вещи, а попавшись на проступке, не выказывал ни малейшего раскаяния.

Но однажды, пятнадцать лет тому назад, им неожиданно повезло. Один из многих врачей, у которых им довелось побывать, оказался человеком, безгранично увлеченным своей профессией. Он внимательно следил за всеми публикациями по новейшим исследованиям. Однажды он сообщил, что наткнулся на термин, который очень точно подходит Моргану: синдром Аспергера. Это такая форма аутизма, при которой у пациента наблюдается нормальный и даже повышенный уровень интеллектуального развития. Услышав в первый раз это название, Моника почувствовала, будто с нее сняли тяжкий груз многолетних переживаний. Мысленно она без конца повторяла это слово, точно стараясь распробовать его вкус: синдром Аспергера. Значит, это не было пустой фантазией, они ни в чем не виноваты, дело не в плохом воспитании. Значит, она не ошиблась, думая, что Моргану трудно, а может быть, и вообще невозможно понимать те знаки, которые облегчают людям обыденное общение: язык жестов и мимики, то, что подразумевается, хотя и не высказывается словами. Ничего из этого мозг Моргана не фиксировал. Впервые они получили возможность чем-то ему помочь. Вернее, кто-то из них… Ведь Кая, честно говоря, не слишком волновали дела Моргана — с тех самых пор, как однажды он холодно заявил, что окончательно разочаровался в сыне. С этого дня Морган стал целиком и полностью мальчиком Моники. Она в одиночестве перечитала все, что только можно было найти о синдроме Аспергера, и ввела в употребление простые приспособления, призванные помочь сыну в повседневной жизни. Это были небольшие карточки, на которых описывались разные несложные сценарии и содержались указания, как себя вести в соответствующем случае, и ролевые игры, при помощи которых она тренировала сына, как нужно поступать в тех или иных условиях, стараясь по возможности рационально объяснить ему то, чего он не мог понять интуитивно. Разговаривая с Морганом, она старалась очень точно выражать свои мысли, очистив речь от всех сравнений, гипербол и образных выражений, которые придают форму и цвет нашему языку. Все это ей в значительной степени удалось. Кое-каким функциональным навыкам, необходимым для жизни, он научился, хотя по-прежнему предпочитал быть сам по себе. Наедине со своими любимыми компьютерами.

Вот почему Лилиан Флорин удалось превратить то, что первоначально было легким раздражением, в настоящую ненависть. Все остальное Моника бы как-то пережила. Она могла бы не обращать внимания на нарушение строительного законодательства и вторжение на их участок, игнорировать всякие там угрозы. Глядя на Кая, она видела, что он с головой ушел в эту распрю и порой получает от нее наслаждение. Однако постоянные нападки Лилиан на Моргана пробудили в ней тигрицу. Казалось, что соседка, как, впрочем, и многие другие, чувствовала себя вправе выступать против него только потому, что он отличался от других людей. Не приведи боже выделяться чем-то среди остальных! Многим не давало покоя уже то, что он все еще жил у родителей, хотя и не в одном с ними доме, но все-таки на том же участке. Некоторые обвинения, которые высказывала Лилиан, доводили Монику до белого каления. При одной мысли о них у нее темнело в глазах. Она уже не раз пожалела о том, что они переехали во Фьельбаку. Несколько раз она пыталась заговаривать об этом с Каем, но понимала, что все разговоры тут бесполезны. Он был упрям как бык.

Она поставила на место последние книги со дна тележки и еще раз обошла полки, проверяя, не осталась ли где незамеченная. Но руки у нее так и тряслись, когда она мысленно перебирала все злобные нападки на Моргана, которые позволила себе Лилиан за прошедшие годы. Мало того что эта женщина несколько раз бегала жаловаться в полицию, она еще и распространяла лживые слухи среди соседей, а это уже такая беда, которую почти невозможно поправить. Как говорится, дыма без огня не бывает. И хотя все давно знали, что Лилиан Флорин отъявленная сплетница, но все ею сказанное спустя некоторое время, пройдя через несколько уст, по привычке начинало восприниматься как правда.

А тут еще соседи щедро одарили Лилиан своим сочувствием, простив ей сразу многие гадости. Ведь как-никак она потеряла родную внучку! Но Моника, даже несмотря на это, не в состоянии была вызвать в себе жалость к Лилиан. Нет уж, свое сострадание она целиком отдаст ее дочери! Для Моники было загадкой, как у Лилиан могла родиться такая дочь. Такую славную девушку днем с огнем поискать. Шарлотту Моника так жалела, что при мысли о ней разрывалось сердце.

Но назло Лилиан она не прольет ни слезинки!

Айна удивленно посмотрела на Никласа, когда он, как обычно, в восемь часов появился в амбулатории.

— Здравствуй, Никлас! — И, немного поколебавшись, добавила: — А я думала, ты дольше пробудешь дома.

Он только мотнул головой и ушел к себе в кабинет. У него не было сил давать объяснения, рассказывать, что не мог выдержать дома больше ни минуты, хотя чувство вины от сознания собственного предательства тяжело давило на плечи. Не нынешняя, а другая и худшая вина погнала его сейчас прочь от Шарлотты, заставив бросить жену у Лилиан и Стига наедине с ее отчаянием. Сознание этой вины стискивало ему горло, не давая свободно вздохнуть. Никлас был уверен, что, останься он там еще немного, он бы задохнулся. Он даже не смел взглянуть Шарлотте в лицо, боялся встретиться с нею взглядом. Написанное в ее чертах горе в сочетании с его нечистой совестью были для него невыносимы и заставили сбежать из дома на работу. Никлас понимал, что поступает трусливо, но он давным-давно утратил все иллюзии относительно своей персоны и знал, что не может назвать себя сильным и мужественным человеком.

Однако это не значит, что он желал гибели Сары. Он вообще никому не желал смерти. Никлас схватился за грудь. Войдя к себе, он сел за заваленный журналами и бумагами широкий письменный стол и сидел за ним, точно парализованный. Боль в груди была такой резкой, что он чувствовал, как она пронзила его, пробежав по венам, и сосредоточилась в сердце. Он вдруг понял, какое ощущение должен вызывать инфаркт. Ему было так больно, что хуже, наверное, не бывает.

Он взъерошил себе волосы. То, что случилось, чему требуется положить конец, предстало перед ним в виде неразрешимой головоломки. Тем не менее он должен ее разрешить! Он вынужден что-то предпринять. Так или иначе должен найти способ, чтобы выбраться из того тупика, в который сам себя загнал. Раньше все получалось так хорошо. Обаяние, мягкость, искренняя открытая улыбка не раз выручали его на протяжении ряда лет, спасая от неприятных последствий его поступков, но сейчас он, может быть, зашел слишком далеко, и выхода больше нет.

На столе перед ним зазвонил телефон. Начался час телефонных консультаций. Сам совершенно разбитый, Никлас вынужден был приняться за лечение чужих болезней.

Широким платком подвязав Майю к животу, Эрика предприняла отчаянную попытку прибраться в доме. Слишком свежо было воспоминание о предыдущем посещении свекрови, поэтому она почти с маниакальным упорством орудовала пылесосом, наводя чистоту в гостиной. Оставалось только надеяться, что у Кристины не найдется повода наведаться на второй этаж и Эрика успеет к ее приходу привести в божеский вид нижние помещения — тогда все как-нибудь обойдется.

В прошлый раз Кристина приходила, когда Майе едва исполнилось три недели и Эрика была как в тумане, не успев еще оправиться от пережитых потрясений. Всюду валялись клубки пыли величиной с крупную крысу, а в мойке громоздились горы немытой посуды. Патрик, правда, несколько раз принимался наводить порядок, но так как Эрика, едва он переступал порог, тотчас же сбрасывала ему на руки Майю, он только и успевал достать пылесос из чулана.

Едва Кристина вошла в дом, у нее на лице появилось брезгливое выражение, которое исчезало только тогда, когда она смотрела на внучку. Последующие три дня прошли для Эрики как во сне, сквозь который до нее долетали отдельные слова Кристины, ворчавшей, что, слава богу, вовремя догадалась прийти, а то при такой пылище у Майи началась бы астма и что в ее время женщины не просиживали целыми днями перед телевизором, а успевали ухаживать за малышом, за младшими братьями и сестрами, делать уборку и вдобавок еще готовить еду, чтобы было чем покормить мужа, когда он придет с работы. К счастью, Эрика была слишком слаба, чтобы волноваться из-за ее воркотни. Она даже радовалась, когда ей удавалось побыть часок одной, пока Кристина, забрав Майю, с гордым видом прогуливала ее в коляске или помогала купать и пеленать. Но сейчас Эрика физически немного окрепла и, сознавая это, отчасти под влиянием непреходящей меланхолии, инстинктивно стремилась по возможности не давать свекрови никаких поводов для критических замечаний.

Эрика взглянула на часы. Оставался час до предполагаемого прихода Кристины, а она даже не бралась за посуду! И пыль бы тоже не помешало вытереть. Майя сладко спала в платке под гудение пылесоса, и Эрика мельком подумала, не сработает ли это так же хорошо, когда нужно будет укладывать ее в кровать. До сих пор каждая такая попытка сопровождалась возмущенными воплями, но ведь недаром говорят, что дети хорошо засыпают под монотонные звуки вроде гудения пылесоса или стиральной машины. Во всяком случае, не мешает попробовать. До сих пор дочка засыпала только у нее на животе или когда Эрика давала ей грудь. Так больше нельзя. Может быть, нужно попробовать какие-нибудь из тех методов, о которых она читала в «Книге о детях» — замечательном произведении Анны Вальгрен,[10] вырастившей девятерых детей. Эрика прочитала эту книгу еще до рождения Майи, а также, кстати, целую кучу книг, но перед лицом настоящего младенца все благоприобретенные теоретические знания куда-то улетучились. На практике она в обращении с Майей следовала философии «сиюминутного выживания», но сейчас почувствовала, что пора, пожалуй, взять контроль над ситуацией в свои руки. Все-таки это же ненормально — чтобы двухмесячный младенец распоряжался всей жизнью в доме до такой степени, как это происходило в их семье. Одно дело, если бы Эрика могла нормально существовать в такой атмосфере, но сейчас она чувствовала, что все более погружается в бездну мрака.

Торопливый стук в дверь прервал ее мысли. Либо этот час пролетел с рекордной быстротой, либо гостья приехала раньше, чем договаривались. Последнее представлялось более вероятным, и Эрика обвела комнату безнадежным взглядом. Ладно! Все равно тут уже ничего не поделаешь. Она отворила дверь.

— Да что ж это ты, дорогая, делаешь! Стоишь с Майей на самом сквозняке! Как же ты не понимаешь, что она так может простудиться!

Эрика зажмурилась и мысленно сосчитала до десяти.

Патрик надеялся, что визит его матери пройдет благополучно. Он знал, что мама иногда действует на людей несколько… ошеломительно (возможно, это слово лучше всего выражает производимое ею впечатление), и хотя в обычном состоянии Эрика легко справлялась с возникающими трудностями, сейчас, после рождения Майи, она была несколько не в форме. В то же время Эрике требовалась помощь, а поскольку он сам не мог ее оказать, приходилось пользоваться другими доступными ресурсами. В который уже раз он подумал о том, не надо ли поискать кого-то, перед кем Эрика могла бы выговориться, человека профессионально подготовленного. Но куда обращаться за советом? Нет, лучше, наверное, переждать, пока все само собой утрясется. Скорее всего, это пройдет и так, без посторонней помощи, когда они попривыкнут к новому состоянию, уговаривал сам себя Патрик. Однако он не мог отделаться от постоянно всплывавшего в сознании тревожного подозрения, что, может быть, он так легко поддался успокоительным мыслям, потому что они позволяют ему не предпринимать никаких действий.

Усилием воли он заставил себя отвлечься от домашних забот и снова обратился к лежащим на столе записям. На девять часов он назначил в своем кабинете совещание, до начала оставалось всего пять минут. Как он и предполагал, Мельберг не имел ничего против привлечения к расследованию остальных сотрудников и даже отнесся к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. Любое другое решение, даже по меркам Мельберга, было бы просто глупым. Как можно провести расследование убийства силами всего двух сотрудников — Патрика и Эрнста?

Первым пришел Мартин и занял единственное имевшееся в кабинете кресло для посетителей. Остальным придется самим принести себе стулья.

— Ну, как дела с квартирой? — спросил Патрик. — Это было стоящее предложение?

— Все просто замечательно! — воскликнул Мартин, взглянув на него сияющими глазами. — Мы сразу сняли ее, так что, если хочешь, можешь через две недели приходить к нам, чтобы таскать ящики.

— Ты мне разрешаешь? — расхохотался Патрик. — Очень любезно с твоей стороны. Ладно, вернемся к этому вопросу после того, как я посоветуюсь со своим домашним начальством. Эрика сейчас не очень-то щедро делится моим временем, так что обещать ничего не могу.

— Это понятно, — согласился Мартин. — Но у меня есть с кого собрать должок по переездам и перетаскиванию вещей, мы управимся и без тебя.

— О каких это переездах идет разговор? — поинтересовалась Анника, только что вошедшая с чашкой кофе в одной руке и блокнотом в другой. — Неужели я не ослышалась и ты действительно собираешься завязать с кем-то постоянные отношения, Мартин?

Тот покраснел, как всегда, если его начинала поддразнивать Анника, но не мог удержаться от радостной улыбки.

— Нет, не ослышалась. Мы с Пией нашли квартиру в Греббестаде. Переезд состоится через две недели.

— Вот и ладненько! — одобрила Анника. — Давно пора. А то я уже начала волноваться, что ты так и застрянешь в холостяках. Ну и когда же мы услышим топот маленьких ножек?

— Только не надо давить! — сказал Мартин. — Я еще помню, как ты не давала покоя Патрику, когда он встретил Эрику. И вот что с ним стало! Бедняга под твоим влиянием поторопился с зачатием ребенка, и видишь — в результате он постарел на десять лет. — Мартин подмигнул Патрику, показывая, что шутит.

— Пожалуйста, если нужно, можешь спросить у меня совета, как это делается, — добродушно разрешил Патрик.

Мартин только было собрался разразиться ответной колкостью, как в дверь одновременно попытались протиснуться Эрнст и Йоста вместе с принесенными стульями. Сердито буркнув что-то, Йоста пропустил коллегу вперед, и тот как ни в чем не бывало уселся посреди комнаты.

— Что-то тут у вас тесновато, — заметил Йоста, посмотрев вокруг с такой кислой миной, что Мартин и Анника невольно подвинулись.

— В тесноте, да не в обиде, — без особой жизнерадостности произнесла Анника.

Последним неспешной походкой подошел Мельберг и остался стоять в дверях.

Патрик разложил перед собой бумаги и набрал в грудь воздуха. В эту минуту на него всей тяжестью обрушилось сознание ответственности, которая легла на него в связи с расследованием убийства. В его жизни это происходило не в первый раз, но он все равно нервничал. Он не любил находиться в центре внимания, и серьезность задачи давила ему на плечи. Но альтернатива могла заключаться лишь в том, что руководство расследованием взял бы на себя Мельберг, а этого Патрик во что бы то ни стало хотел избежать. Итак, не оставалось ничего другого, как начать собрание.

— Как вам уже известно относительно этого дела, мы получили подтверждение того, что смерть Сары Клинга произошла не вследствие несчастного случая, а в результате убийства. Она действительно утонула, но в ее легких была обнаружена не морская, а пресная вода. Это свидетельствует о том, что ее утопили где-то в другом месте, а затем сбросили в море. Конечно, это уже ни для кого не новость, а все детали можно найти в отчете Педерсена, копии с которого сняла Анника.

Патрик передал по кругу несколько пачек соединенных скрепками бумаг, и каждый получил свой экземпляр.

— Можно ли что-то сказать исходя из того, какая вода была обнаружена в легких? Здесь, например, написано, что в воде были частицы мыла. Можем ли мы установить, какого сорта было это мыло? — спросил Мартин, указывая на один из пунктов заключения.

— Да, можно надеяться, что это будет установлено, — кивнул Патрик. — Проба воды отправлена на анализ в Государственную криминалистическую лабораторию, и через несколько дней мы будем знать, что им удалось выяснить.

— А что насчет одежды? — продолжал Мартин. — Можно сказать, была ли она одета, когда ее топили в ванне? Ведь мы вправе предположить, что ее утопили в ванне?

— К сожалению, ответ будет тот же самый. Ее одежда также отправлена в криминалистическую лабораторию, и до того, как придет ответ, я ничего больше не могу вам сказать.

Эрнст возвел глаза к небу, и Патрик бросил на него пронзительный взгляд. Он отчетливо понимал, что тот сейчас думает. Эрнст просто завидовал, что не он, а Мартин сумел задать несколько разумных вопросов. Вряд ли Эрнст когда-нибудь поймет, что их дело — работать одной командой над решением поставленной задачи и это исключает всякое индивидуальное соперничество.

— Имеем ли мы дело с преступлением на сексуальной почве? — спросил Йоста, и лицо Эрнста приняло еще более кислое выражение, когда он понял, что такой же недотепа, как он, додумался-таки до осмысленного вопроса.

— Это невозможно сказать. Но я бы хотел, чтобы Мартин поискал, нет ли в наших списках кого-либо, осужденного ранее за преступление против ребенка.

Мартин кивнул и сделал отметку в своем блокноте.

— Кроме того, нам нужно повнимательнее присмотреться к родственникам, — продолжал Патрик. — Мы с Эрнстом провели с ними предварительную беседу, когда сообщили им о том, что Сара была убита. Кроме того, мы поговорили с лицом, на которое бабушка Сары указала как на возможного подозреваемого.

— Можно, я угадаю, кто это, — заметила Анника без энтузиазма. — Уж не был ли это некий Кай Виберг?

— Так и есть, — подтвердил Йоста. — Я отдал Патрику все документы о наших контактах с ним за последние годы.

— Напрасная трата времени и ресурсов! — буркнул Эрнст. — Совершенная глупость думать, что Кай имеет какое-то отношение к смерти девочки.

— Да, кстати: вы с ним, кажется, знакомы, — вставил Йоста и внимательно посмотрел на Патрика, чтобы убедиться, известен ли ему этот факт.

Патрик кивнул в знак подтверждения и вмешался, видя, что Эрнст снова хочет взять слово:

— Как бы там ни было, мы продолжим расследование в отношении Кая, чтобы как можно скорее решить, замешан он тут или нет, и работа в этом направлении будет развернута в самом широком масштабе. Мы вообще должны узнать как можно больше о девочке и о ее семье. Я думаю, мы с Эрнстом поговорим со школьными учителями, чтобы узнать, не известно ли им о каких-нибудь проблемах в семье. Поскольку у нас так мало сведений, нам придется прибегнуть к помощи местной прессы. Ты мог бы взять это на себя, Бертиль?

Не слыша ответа, он повторил снова, уже погромче:

— Бертиль?!

Ответа по-прежнему не последовало. Мельберг стоял, прислонившись к дверному косяку, с таким отсутствующим видом, словно глубоко погрузился в собственные мысли. Повторив вопрос еще громче, Патрик наконец добился от него реакции.

— Ах, простите? Что ты сказал? — вскинулся Мельберг, и Патрик, глядя на него, уже в который раз мысленно удивился, как такой человек мог оказаться начальником полицейского отделения.

— Я только хотел спросить, не мог бы ты взять на себя переговоры с местной прессой? Исходя из того, что случилось убийство, интерес представляют любые наблюдения. Мне кажется, в связи с этим делом нам потребуется помощь общественности.

— Ах да, разумеется, — кивнул Мельберг все с тем же сонным выражением. — О'кей. Я поговорю с прессой.

— Вот и хорошо. Сейчас мы, пожалуй, ничего больше не можем сделать, — произнес Патрик, опустив сложенные руки на стол. — Еще вопросы есть?

Никто не отозвался, и после нескольких секунд молчания все, словно по команде, засобирались уходить.

— Эрнст? — окликнул Патрик, когда тот уже был на пороге. — Ты будешь готов выехать через полчаса?

— А куда ехать-то? — отозвался Эрнст привычным для него недовольным тоном.

Патрик набрал побольше воздуха. Временами у него бывало такое впечатление, что ему только кажется, будто он что-то сказал, тогда как на самом деле лишь беззвучно шевелил губами.

— В школу, где училась Сара. Чтобы поговорить с ее учителями, — объяснил он, стараясь произносить слова как можно отчетливее.

— А-а, это! Да, через полчаса, наверное, я смогу, — сказал Эрнст и повернулся к нему спиной.

Патрик проводил его сердитым взглядом. Еще денек-другой он потерпит навязанного ему напарника, а затем нарушит распоряжение Мельберга и привлечет к работе Мулина.

~~~

Стрёмстад, 1924 год

Прелесть новизны постепенно стиралась. Вся зима прошла в любовных свиданиях, и поначалу она наслаждалась каждым мгновением. Но вот зима подошла к концу, приближалась весна, и она почувствовала, как ею понемногу начала овладевать скука. Если быть честной, то она перестала понимать, что такого уж привлекательного находила в Андерсе раньше. Он, конечно, был недурен собой, это она не могла отрицать, но его речь была бедна и неразвита, и от него всегда попахивало потом. Кроме того, сейчас, когда тьма, ранее скрывавшая ее проделки, начала отступать, Агнес все труднее становилось тайком выбираться к нему. Нет, пора положить этому конец, сказала она себе, сидя дома перед зеркалом.

Закончив наряжаться, она спустилась, чтобы позавтракать вместе с отцом. Вчера у нее было свидание с Андерсом, и она все еще чувствовала утомление. Поцеловав отца в щеку, она села за стол и вяло принялась чистить яйцо. Возможно, по вине вчерашней усталости запах яйца вызвал отвращение, и она ощутила, что желудок взбунтовался.

— Что такое, деточка? — обеспокоенно спросил отец, сидевший напротив на другом конце стола.

— Устала что-то, — ответила она жалостным голосом. — Ночью мне отчего-то никак не спалось.

— Бедняжка, — пожалел ее отец. — Постарайся что-нибудь скушать, а потом иди к себе наверх и приляг отдохнуть. Наверное, нужно показать тебя доктору Ферну, а то я смотрю, ты всю зиму какая-то скучная.

Не удержавшись от улыбки, Агнес поспешила прикрыть рот салфеткой. Потупив глазки, она сказала отцу:

— Да, я все время чувствую вялость. Но тут главным образом виновата зимняя тьма. Вот увидишь, что с приходом весны я снова воспряну.

— Гм. Посмотрим. Но ты все-таки подумай, не лучше ли на всякий случай показаться доктору.

— Да, папа, — сказала она и заставила себя проглотить кусочек яйца.

Вот это ей делать не следовало. Едва положив в рот крошку вареного белка, она почувствовала, как желудок еще больше возмутился и что-то подступило к горлу. Агнес выскочила из-за стола и, зажав рот рукой, бегом кинулась к ватерклозету, который находился на нижнем этаже. И едва она успела запереться, как весь вчерашний ужин, смешанный с желчью, выплеснулся в раковину, а из глаз брызнули слезы. Желудок несколько раз подряд вывернуло наизнанку, и, только переждав некоторое время, пока он окончательно не успокоился, она с отвращением вытерла рот и на подгибающихся ногах выползла из тесной каморки. За дверью ее уже ждал озабоченный отец.

— Ну что, душенька? Как ты себя чувствуешь?

Она только потрясла головой и сглотнула, чтобы поскорее избавиться от горького вкуса желчи во рту.

Август обнял ее за плечи, отвел в салон и усадил на один из диванов. Он потрогал ладонью ее лоб.

— Да что ж это такое, Агнес! Ты вся в холодном поту! Нет уж, я сейчас же позвоню доктору Ферну. Пусть придет и посмотрит тебя.

Она только слабо кивнула и улеглась на диван с закрытыми глазами. Голова не переставала кружиться.

~~~

Она жила в каком-то царстве теней, никак не связанном с действительностью. У нее не оставалось выбора, но ее все равно то и дело обуревали сомнения, правильно ли она поступила. Анна знала, что никто ее не поймет. Почему она, сумев наконец вырваться от Лукаса, сама вернулась к нему? Почему она это сделала после того, что он сотворил с Эммой? Ответ гласил: она вернулась, поскольку считала, что для нее и детей в этом заключается единственный шанс выжить. Лукас всегда был опасным человеком, но раньше мог себя сдерживать. Теперь же в нем словно что-то прорвалось, и былая сдержанность сменилась буйным сумасшествием. Только так она могла описать происходившее с ним — сумасшествие. Оно всегда в нем дремало. Может быть, как раз этот скрытый ток потенциальной опасности и привлек ее когда-то к нему. Но сейчас безумие вырвалось на поверхность и постоянно держало ее в состоянии панического ужаса.

Недавно она пыталась сбежать от него, забрав детей; но ее уход был не единственной причиной прорвавшегося наружу помешательства. Короткое замыкание произошло с ним под влиянием сразу нескольких факторов. Главным предметом гордости Лукаса были успехи на работе — на этот раз неудача случилась и там. Несколько проваленных сделок, и его карьера рухнула. Перед тем как вернуться к мужу, Анна заглянула к одному из его коллег и узнала, что под влиянием зачастивших провалов поведение Лукаса становилось все более странным. Появились внезапные вспышки злости и агрессивные выходки. Когда он дошел до того, что чуть не размазал по стенке важного клиента, за этим последовало немедленное увольнение. Вдобавок клиент подал заявление в полицию, и теперь со дня на день против Лукаса будет начато следствие.

То, что она услышала о его душевном состоянии, вызвало у нее беспокойство, но, только придя домой и застав совершенно разгромленную квартиру, Анна поняла, что ей не остается никакого выбора. Если она не будет соглашаться с его требованиями и не вернется домой, он либо искалечит ее, либо, что еще хуже, детей. Единственным способом хоть как-то обезопасить Эмму и Адриана было оставаться поблизости от того, от кого исходила угроза.

Анна понимала это умом, но в то же время ей казалось, что она попала из огня да в полымя. В своей же квартире она стала пленницей агрессивного и непредсказуемого Лукаса. Он вынудил ее уйти из Стокгольмского аукционного дома, где она трудилась неполный день. Она любила свою работу, которая приносила ей большое удовлетворение и давала возможность никуда не выходить, кроме необходимых вылазок в магазин и в детский сад за детьми. Сам Лукас так больше никуда и не устроился и даже не пытался. От хорошей просторной квартиры в Эстермальме пришлось отказаться, и теперь они ютились в маленькой двухкомнатной норе на краю города. Но Анна все стерпела бы, только бы он не бил детей. Сама она снова разгуливала с синяками и ссадинами, однако в каком-то смысле это походило на то, как если бы снова надела старое привычное платье. Она столько лет прожила в таком состоянии, что краткий период свободы казался ей чем-то ненастоящим, как будто приснившимся. Анна очень старалась, чтобы дети не замечали происходящего. Ей удалось уговорить Лукаса не забирать их из детского сада, а когда они находились дома, она делала вид, что все в их жизни идет как обычно. Но у нее не было уверенности, что ей удалось их обмануть. В особенности Эмму, которой уже исполнилось четыре года. Все чаще она замечала на себе пытливый взгляд дочери.

Как ни старалась Анна убедить себя в правильности принятого решения, она понимала, что жить так всю оставшуюся жизнь они не смогут. Чем необъяснимее вел себя Лукас, тем больше она его боялась, сознавая, что в один прекрасный день он переступит грань и убьет ее. Вопрос был только в том, как ей от него спастись. Она подумывала о том, не позвонить ли как-нибудь Эрике и не попросить ли о помощи, но, во-первых, Лукас стерег телефон, как сторожевой пес, а во-вторых, что-то ей мешало так поступить. Эрике уже столько раз приходилось ее выручать, что ей хотелось наконец одолеть трудности самостоятельно, как полагается взрослому человеку. Постепенно у нее сложился в голове план. Она должна собрать достаточно доказательств рукоприкладства Лукаса, чтобы ни у кого не оставалось сомнений. Тогда ей с детьми предоставят защиту по закону. Иногда ее охватывало неодолимое желание схватить их в охапку и немедленно бежать в первый попавшийся женский кризисный центр, но она была уже достаточно опытна, чтобы понимать: без улик против Лукаса это окажется лишь временным решением, а затем придется вновь возвращаться в свой домашний ад.

Так она начала аккуратно собирать документальные подтверждения. В одном из больших магазинов по дороге в детский сад имелся фотоавтомат — она стала заходить туда и фотографировать следы побоев на своем теле. Получая снимки, она помечала на них время и дату и прятала за рамкой фотографии их с Лукасом свадьбы. Она видела в этом символический смысл. Скоро у нее наберется довольно материала, чтобы с уверенностью вручить обществу решение своей судьбы и судьбы детей. А до тех пор ей надо как-то перетерпеть. И постараться остаться в живых.

Они подъехали к школьной парковке во время перемены. Несмотря на метель, во дворе играли толпы высыпавших на улицу детей — надежно укутанной детворе мороз был не страшен, в отличие от Патрика, который, поеживаясь от холода, бегом помчался к крыльцу, чтобы поскорее укрыться в тепле.

Всего через несколько лет их дочка, надо надеяться, тоже пойдет в школу. Эта мысль была ему приятна, и он уже представлял себе Майю, бегающую по вестибюлю с точно такими же светлыми косичками и щербатым ротиком, какие были у Эрики на детском снимке. Он надеялся, что Майя будет расти похожей на свою мать. Эрика была в детстве чудо как хороша и оставалась такой в его глазах до сих пор.

Подойдя наугад к первой попавшейся классной комнате, они постучались в открытую дверь. Это было просторное и приятное помещение с большими окнами и детскими рисунками на стенах. За кафедрой сидела молоденькая учительница, погруженная в чтение бумаг, которые лежали перед ней на столе. Услышав стук, она вздрогнула.

— Да? — вопросительно откликнулась она, несмотря на свой юный возраст, таким учительским голосом, что Патрику захотелось встать перед ней руки по швам и отвесить вежливый поклон.

— Мы из полиции. Ищем учителей Сары Клинга.

Ее лицо сразу же помрачнело.

— Это я, — кивнула она и, протянув руку, шагнула навстречу. — Беатриса Линд. Я веду уроки в классе один-три.

Она пригласила садиться, указав на маленькие детские стульчики за партами. Патрик осторожно сел и сразу же почувствовал себя сказочным великаном. Наблюдая, как Эрнст пытается разместить свои длиннющие ноги за крошечной партой, он не смог удержаться от улыбки, но, переведя взгляд на учительницу, посерьезнел, целиком сосредоточившись на своей задаче.

— Такая ужасная трагедия, — произнесла Беатриса дрогнувшим голосом. — Только что девочка сидела здесь, и вдруг ее уже нет… — При этих словах задрожали и губы. — Вот так взяла и утонула.

— Да, но теперь выясняется, что это не был несчастный случай, — сказал Патрик, удивляясь, что эта новость еще не дошла до всех жителей городка.

Однако и на лице Беатрисы отразилось искреннее недоумение:

— Как же так? Что вы хотите сказать? Не несчастный случай? Она же утонула…

— Сару убили, — произнес Патрик и сам почувствовал, как резко прозвучали его слова. Смягчив тон, он продолжил: — Девочка погибла не от несчастного случая, и потому мы должны побольше разузнать о ней. Какой она была как личность. Не знаете ли вы о каких-то проблемах в семье и тому подобное?

Он видел, что Беатриса еще не оправилась от потрясения, но уже задумалась над последствиями трагедии. Успокоившись, она заговорила:

— Ну что можно сказать о Саре? Она была, — учительница будто подбирала подходящее слово, — очень живым ребенком. С ней у тебя не оставалось ни минутки покоя. Честно говоря, из-за нее порой с трудом удавалось поддерживать порядок в классе. Она обладала задатками лидера и увлекала за собой остальных, и если не удавалось вовремя это остановить, то в классе воцарялся хаос. В то же время… В то же время эта ее энергия могла быть созидательной. Сара была поразительно способной к рисованию и вообще к художественному творчеству. Ни у кого больше я не встречала такой богатой фантазии. В общем, она была очень активным ребенком как в смысле шалостей, так и в творческой деятельности.

Заерзав на маленьком стульчике, Эрнст сказал:

— Мы слышали, у нее были какие-то проблемы с чтением. НВМВ, кажется, или как там оно называется.

Его несерьезный тон заставил Беатрису бросить на него строгий взгляд, и Патрик с удовольствием отметил, как под этим учительским взглядом коллега вдруг съежился, вобрав голову в плечи.

— Да, у Сары было НВМВ. Она посещала дополнительные уроки. Сейчас мы обладаем достаточными познаниями в данной области и можем предоставить таким детям все, что нужно для восстановления функциональных возможностей.

Учительница говорила как по писаному, и Патрик понял, что этот вопрос она принимает близко к сердцу.

— В чем у Сары выражались проблемы?

— В том, что я только что описала. Энергия в ней била ключом, и временами на нее накатывали ужасные приступы ярости. Но в то же время, как я уже сказала, она являлась очень одаренной натурой. Она не была злой, или вредной, или невоспитанной, как думают о таких детях люди, не посвященные в подобные вопросы. Ей просто было очень трудно справляться со своей импульсивностью.

— Как реагировали другие дети на ее поведение? — спросил Патрик с искренней заинтересованностью.

— По-разному. Одни не хотели с ней играть и сторонились ее, другие же как-то ладили с ней, спокойно принимая эти приступы, в результате между ними складывались хорошие отношения. Надо сказать, что лучшей подругой Сары была Фрида Карлгрен. Они живут по соседству.

— Да, мы с ней уже говорили, — кивнул Патрик и снова заерзал на стуле. В ногах забегали мурашки, а в правой икре, кажется, начинались судороги. Он от души пожелал того же Эрнсту.

— А что насчет семьи? — вмешался тот. — Вы не знаете, не было у Сары проблем дома?

Патрик с трудом подавил ухмылку, заметив, что коллега начал-таки массировать свои икры.

— Тут я, к сожалению, ничем не могу вам помочь, — отрезала Беатриса и поджала губы. Очевидно, не в ее привычках было сплетничать о том, какие отношения складываются в семьях учеников. — С ее родителями и бабушкой я встречалась всего несколько раз, и, по моему впечатлению, это порядочные, уравновешенные люди. И от Сары я не слышала ничего такого, что могло бы указывать на какие-то нелады в семье.

Пронзительно зазвенел звонок, возвещая о конце перемены, в вестибюле поднялся шум, свидетельствующий о том, что дети возвращаются в классы. Беатриса встала и протянула руку в знак окончания беседы. Патрику с трудом удалось подняться со стула. Краем глаза он заметил, что Эрнст массирует другую ногу, которая, очевидно, онемела. Попрощавшись с учительницей, они, как два старичка, поковыляли в коридор.

— Вот черт, до чего же неудобные стулья! — буркнул Эрнст, бредя к автомобилю.

— Видать, старость не радость, коленки плохо гнутся, — заметил Патрик, залезая в машину. Удобные, широкие сиденья показались ему вдруг необыкновенной роскошью.

— Можешь говорить это о себе, — огрызнулся Эрнст. — Со мной в физическом отношении все не хуже, чем было в двадцать лет, а на таких стульчиках кто угодно долго не выдержит.

— Из того, что мы услышали, не много извлечешь полезных сведений. — Патрик предпочел перевести разговор на деловую тему.

— Из того, что я слышал, могу только сделать вывод: девчонка была настоящая чума, — сказал Эрнст. — Нынче, похоже, всех малолеток, которые не умеют себя как следует вести, принято оправдывать каким-нибудь НВМВ. В мое время за такое наказывали линейкой по пальцам, теперь же их пичкают лекарствами, таскают к психологу и цацкаются, как только могут. Неудивительно, что общество катится ко всем чертям!

Эрнст с мрачным видом уставился в окно и покачал головой. Патрик не удостоил его ответом. Да и много ли проку было доказывать что-то Эрнсту!

— Неужели ты опять собираешься ее кормить? В наши дни детей кормили не чаще чем через четыре часа, — сказала Кристина, неодобрительно глядя на Эрику, которая устроилась в кресле, чтобы снова покормить Майю спустя «всего» два с половиной часа после предыдущего раза.

Эрика знала, что спорить со свекровью не стоит, и ничего не ответила. За это утро ей пришлось выслушать уже множество подобных замечаний, и она чувствовала, что на сегодня с нее хватит. Незаконченная уборка была очень справедливо прокомментирована, и сейчас Кристина, как безумная, орудовала пылесосом, бормоча под нос свой излюбленный тезис, что у детей от пыли развивается астма. Перед тем она демонстративно перемыла всю скопившуюся посуду, попутно давая Эрике точные инструкции, как следует обращаться с тарелками: ополаскивать сразу же после еды, чтобы объедки не засохли, а лучше всего заодно и вымыть, чтобы посуда зря не стояла, занимая место… Стиснув зубы, Эрика старалась думать только о том, как она вздремнет, когда Кристина увезет ребенка на прогулку. Но по мере того как шло время, она все больше начинала сомневаться, стоит ли овчинка выделки.

Удобно расположившись в кресле, она попыталась дать Майе грудь. Ребенок, чувствуя напряженную атмосферу, с утра почти не переставая капризничал и кричал, а когда она попыталась успокоить дочку, приложив ее к груди, та заартачилась. Эрика вспотела, прежде чем одержала верх в этом столкновении характеров с дочерью, и успокоилась, только когда малютка начала сосать. Осторожно, чтобы отпраздновать победу, она включила телевизор. Как раз шла передача «Гламур». Проходя мимо с пылесосом, Кристина бросила беглый взгляд на экран и сказала:

— Фу, как можно смотреть эту гадость! Неужели не лучше вместо этого почитать книжку?

В ответ Эрика сделала звук погромче и позволила себе на секунду порадоваться своей смелой выходке. Затем, поняв, что бунтовать — это себе дороже, снова уменьшила звук. Тайком она посматривала на наручные часы. Господи, еще нет и двенадцати! До прихода Патрика целая вечность. А завтра предстоит пережить еще один такой день, прежде чем Кристина соберет свои вещи и уедет восвояси, гордясь тем, что оказала неоценимую помощь сыну и невестке. Два долгих дня…

~~~

Стрёмстад, 1924 год

На улице потеплело, и это удивительно подняло настроение каменотесов. По дороге на работу Андерс еще издалека слышал доносившиеся из каменоломни размеренные возгласы, сопровождаемые ритмическим стуком молотков по ломам. Там закладывали пороховые заряды, которыми откалывали от скалы большие куски гранита. Один человек держал лом, по которому двое других поочередно били молотами, пока в скале не образовывалась достаточно глубокая дыра. Затем туда засыпали черный порох и поджигали. Одно время пробовали работать с динамитом, но этот опыт оказался неудачным: слишком сильный взрыв разбивал гранит в порошок и в нем по всем направлениям образовывались трещины.

Каменотесы приветствовали Андерса кивком, но продолжали работать в том же ритме, не пропуская ни одного удара.

В радостном настроении Андерс прошел к своему рабочему месту, где высекал кусок камня для статуи. Зимой работа шла мучительно медленно, так как из-за мороза иногда выпадали целые дни, когда невозможно было ее продолжать и все надолго останавливалось в ожидании тепла, а каменотесу приходилось потуже затягивать пояс. Но сейчас он мог по-настоящему приняться за каменную махину, а на прошлое он не жаловался — зима принесла ему другие радости.

Иногда ему с трудом верилось, что все это происходит на самом деле, что такой ангел вдруг спустился с небес и лег к нему в постель. Каждая минута, которую они провели вместе, стала для Андерса драгоценным воспоминанием, которое он хранил в своем сердце. Но мысль о будущем порой омрачала его радость. Не раз он пытался заговорить с нею об этом, но всякий раз она поцелуем закрывала ему рот. Не будем об этом, говорила она и добавляла, что со временем все как-нибудь само собой уладится. Он истолковывал ее слова в том смысле, что она, как и он, надеется, что когда-нибудь они счастливо заживут вместе, а до тех пор решил поверить ей на слово. Все как-нибудь уладится. В глубине души он был настоящим романтиком и питал искреннюю веру в то, что любовь способна преодолеть какие угодно препятствия. Пускай они принадлежат к различным слоям общества, но ведь он хороший и трудолюбивый работник, так что, если ему дадут шанс, он обязательно сумеет обеспечить ей благополучную жизнь. А если она испытывает к нему такое же чувство, как он к ней, то деньги не могут иметь для нее большого значения и ради того, чтобы быть с ним, она охотно пожертвует богатством. В такой весенний денек, когда солнце согревало ему руки, душа его преисполнялась надежды, что сбудутся все мечты. Оставалось только дождаться дня, когда она позволит ему поговорить с ее отцом. А у него покуда будет время подготовить главную речь в своей жизни.

С громко бьющимся сердцем он осторожно высекал из скалы монолит, предназначенный для статуи. В голове у него крутились слова. И образ Агнес.

~~~

Арне внимательно изучил помещенное в газете объявление о смерти и недовольно поморщился. Он так и знал! Они выбрали плюшевого медвежонка, и это безобразие его страшно возмутило. Уведомление о смерти нужно украшать не чем иным, как христианской символикой. Плюшевый мишка — это богопротивное безобразие. Но другого он и не ожидал. Сын с самого начала приносил ему одни разочарования, а теперь уж он перестал удивляться. Стыд и срам! Чтобы у такого богобоязненного человека, как он, вырос такой негодный сын, совершенно сбившийся с истинного пути! Неумные люди пробовали примирить его с сыном, говорили, что слышали о нем только хорошее, что о нем отзываются как о порядочном и умном человеке, что у него уважаемая профессия, он — доктор и всякое такое. В основном подобные разговоры начинали женщины. Мужчины не лезут рассуждать о том, чего не знают. Разумеется, Арне соглашался с тем, что сын сумел получить достойную профессию и недурно зарабатывает, но все это не имеет никакого значения, если в сердце у тебя не живет Бог.

Арне всегда мечтал о том, чтобы его сын пошел по стопам прадеда и стал священником. Самому ему пришлось отказаться от этой мечты, поскольку отец-пропойца растратил все деньги, которые требовались на учебу. Пришлось Арне вместо священника стать старшим церковным сторожем, но так он, по крайней мере, служит в храме Божьем.

Но церковь стала теперь уже не та. Другое дело раньше! Тогда каждый знал свое место, а священник пользовался должным уважением. Люди по мере сил старались следовать учению Шартау[11] и не занимались такими глупостями, как танцы, музыка, сожительство до брака, а нынешние священники все это вроде бы одобряют. Но хуже всего было то, что теперь какая-нибудь бабенка могла занять место служителя Божьего. Вот этого он уж никак не мог понять! Казалось бы, в Библии ясно сказано: «Жены ваши в церквах да молчат».[12] О чем тут еще рассуждать? Женщинам нечего делать на духовной стезе. Они могут быть хорошими помощницами в качестве жены священника, в церквах же должны молчать. Это же просто горе было, когда баба стала хозяйничать в церкви Фьельбаки! Ему пришлось по воскресеньям ездить на службу в Квилле, и он просто отказался ходить на работу. Все это ему дорого обошлось, но дело того стоило. Теперь зато с этим безобразием покончено, и хотя новый священник, на взгляд Арне, слишком уж старался идти в ногу со временем, по крайней мере, он мужчина. Остается только позаботиться о том, чтобы женщина, занимавшая должность кантора в церкви Фьельбаки, осталась в ее истории случайным эпизодом. И хотя женщина-кантор — это, конечно, не так ужасно, как женщина-священник, но все-таки…

Мысленно Арне перевернул эту мрачную страницу в истории Бухуслена. Еще эта Аста! Ходит тут с кислой рожей! Он знал, что это из-за девочки. Аста мучилась оттого, что сын жил совсем рядом. Но Арне объяснил ей, что нужно быть крепкой в вере и не изменять своим убеждениям. Он готов был согласиться, что случившееся с девочкой очень печально, но не более того. Сын свернул с праведного пути, и рано или поздно его должна была настигнуть кара. Арне пролистал газету назад и еще раз взглянул на мишку в объявлении о смерти. Стыд и срам! Смотреть тошно…

В этот раз Мельберг не чувствовал того удовлетворения, которое обычно испытывал, становясь центром внимания прессы. Он даже не созвал пресс-конференцию, а только собрал в своем кабинете нескольких представителей местных газет. В настоящий момент полученное недавно письмо настолько заслонило для него все остальное, что ему было трудно сосредоточиться на чем-то другом.

— Есть ли какой-то конкретный след, который вы проверяете?

Молоденькая газетчица, задавшая этот вопрос, напряженно ждала, что он ответит.

— Ничего такого, что мы на данный момент могли бы прокомментировать, — сказал Мельберг.

— Попал ли в подозреваемые кто-либо из членов семьи? — последовал вопрос репортера из конкурирующей газеты.

— В настоящий момент мы не отвергаем никаких вариантов, однако у нас нет ничего конкретного, что указывало бы в определенном направлении.

— Идет ли речь о преступлении на сексуальной почве? — снова спросил тот же репортер.

— В это я сейчас не могу вдаваться, — туманно ответил Мельберг.

— Как вам удалось определить, что это было убийство? — вступил в разговор третий из присутствующих журналистов. — Указывали ли на это какие-либо внешние повреждения?

— В интересах следствия я не могу отвечать на этот вопрос, — сказал Мельберг и заметил, что на лицах журналистов отчетливо проступило разочарование.

С прессой всегда ходишь словно по лезвию ножа. Нужно сказать достаточно, чтобы они почувствовали желание полиции сотрудничать, но в то же время ограничиться тем объемом информации, который не слишком затруднил бы работу следствия. Вообще Мельберг считал себя мастером в соблюдении должного баланса, но сегодня ему было трудно сосредоточиться. Он не знал, как отнестись к сведениям, которые ему сообщили в письме. Неужели действительно правда, что…

Один из репортеров смотрел на него выжидательно, и Мельберг понял, что прослушал последний вопрос.

— Простите, вы могли бы повторить? — смущенно попросил он, и репортер взглянул на него с удивлением. Они уже не раз встречались по сходным поводам, и комиссар всегда важничал, разговаривал высокомерно и никогда не был таким немногословным и рассеянным, как сейчас.

— Я спросил, есть ли у родителей в наших краях причины беспокоиться за своих детей?

— Мы всегда рекомендуем родителям хорошо присматривать за детьми, но я хочу подчеркнуть, что это событие — не повод для массовой паники. Я убежден в том, что мы имеем дело с единичным случаем и преступник скоро будет пойман.

Он поднялся, подавая сигнал об окончании аудиенции; журналисты покорно собрали свои блокноты и авторучки и стали откланиваться. Они понимали, что могли бы нажать на комиссара посильнее, но в то же время для местной прессы было важно сохранять хорошие отношения с полицией. Действовать нахраписто они предоставляли столичным журналистам. Тут все были соседями, и дети журналистов ходили в те же спортивные клубы и учились в одном классе с детьми интервьюируемых, так что ради доброго согласия приходилось жертвовать желанием писать разоблачительные статьи.

Мельберг удовлетворенно откинулся в кресле. Несмотря на его сегодняшнюю несобранность, газеты получили ровно столько информации, сколько он решил им дать, и завтра эти новости появятся на первой полосе всех местных газет. Надо надеяться, что это пробудит активность населения и люди потянутся в полицию с информацией. Если повезет, то среди всяких сплетен, которые в таких случаях приходилось выслушивать, найдется и что-то полезное.

Он вынул из ящика письмо и принялся снова его перечитывать. Он по-прежнему не верил своим глазам.

~~~

Стрёмстад, 1924 год

Она лежала у себя в комнате с холодным компрессом на голове. Доктор внимательно ее обследовал и прописал постельный режим. Сейчас он внизу, в салоне, разговаривает с отцом. На секунду она испугалась: а вдруг с ней что-то серьезное! Один раз в его глазах мелькнула тревога, но тут же пропала, он похлопал ее по руке и сказал, что все будет хорошо, а пока ей нужно отдохнуть.

Не могла же она рассказать доброму доктору настоящую причину своего недомогания: что ее здоровье пошатнулось зимой от постоянных бессонных ночей. Таков был ее собственный диагноз, однако об этом приходилось молчать. Она надеялась, что доктор Ферн пропишет ей какие-нибудь укрепляющие капли, а так как она решила положить конец любовной авантюре с Андерсом, то скоро она отоспится и поправится. А пока что не мешает отлежаться недельку-другую, и пускай за ней поухаживают. Агнес стала думать, чего бы такого потребовать себе на ланч. Оставив вчерашний ужин в ватерклозете, она чувствовала, что живот у нее ворчит, требуя пищи. Может быть, блинов или биточков с вареной картошкой, сливочным соусом и брусничным вареньем, которые так хорошо готовит кухарка.

Заслышав на лестнице шаги, она поглубже зарылась под одеяло и принялась тихонько постанывать. Пожалуй, закажу биточки, решила она за секунду до того, как отворилась дверь в ее комнату.

~~~

Со вчерашнего дня в нем все нарастала злость. Какая наглость! У этой негодяйки вообще нет ни стыда ни совести. Указать полиции на него! У Кая хватало ума понять, что скоро по городку поползут слухи и что бы он тогда ни говорил, в головах людей останется одно: к нему приходили полицейские допрашивать по поводу гибели девочки. Он стиснул кулаки так, что побелели костяшки, после недолгих размышлений надел куртку и решительным шагом отправился в путь. Огороженные досками грядки томатов помешали ему прямо пройти к соседям, поэтому он вышел на дорогу, а оттуда повернул к Флоринам. Прежде чем покинуть дом, он удостоверился, что Никлас и Шарлотта куда-то ушли. Сейчас он выложит старой карге всю правду-матку.

Справедливо полагая, что она, как и все жители городка, редко запирает входную дверь, Кай без стука переступил порог и направился на кухню. При его появлении Лилиан подскочила на месте, но быстро взяла себя в руки, и на лице у нее появилось всегдашнее дерзкое, высокомерное выражение. Воображает из себя невесть что, чертова кукла, как будто она прямо-таки королева, а не обыкновенная провинциальная бабенка!

— Что это ты вздумала натравливать на меня полицию? — рявкнул он, стукнув кулаком по столу.

Она кинула на него холодный взгляд:

— Полицейские спросили, желает ли кто-нибудь зла нашей семье. Как же тут было не вспомнить тебя. И если ты сейчас же не уберешься из моего дома, я позвоню в полицию. Пускай сами посмотрят, на что ты способен.

— Только посмей у меня, чертова перечница!

— Это я-то не посмею?! Еще как посмею, не сомневайся! Ты все время делал гадости мне и моей семье, угрожал и преследовал нас. — Она театральным жестом схватилась за сердце, и на лице у нее появилось то самое выражение невинно страдающей жертвы, от которого он после всех этих лет мгновенно свирепел.

И как это ей всегда удается изобразить его злодеем, а себя смиренной мученицей! На самом деле все обстоит как раз наоборот. Он ведь старался быть выше этого, действительно старался. Вести себя так, словно он не хочет становиться с ней на одну доску. Но в последние годы решил, что раз она хочет войны, то быть войне. С тех пор для него все средства стали хороши.

Кое-как овладев собой, он процедил сквозь зубы:

— Напрасно надеешься, на этот раз у тебя ничего не получилось. В полиции не очень-то поверили тому, что ты наговаривала на меня.

— Между прочим, у полиции есть и другие способы разобраться, как оно было на самом деле, — ядовито возразила Лилиан.

— Ты это к чему? — спросил Кай, но тут же сам и ответил, поняв, на что она намекает. — Ты смотри Моргана не трогай!

— А мне и говорить ничего не надо, — сказала она злорадным тоном. — Полиция и сама скоро увидит, у кого в соседнем доме голова не в порядке. А уж что такому может взбрести на ум, ты и сам без меня знаешь. Ну а если они не додумаются, то достаточно заглянуть в заявления, которые лежат в полиции.

— Все эти заявления полная ерунда, ты сама знаешь! Морган никогда не заходил на ваш участок, а уж тем более не заглядывал в окна.

— Я писала только то, что видела своими глазами. И полиция тоже об этом узнает, когда просмотрит документы.

Он ничего не ответил. Какой толк был с ней разговаривать?

И тут злоба прорвалась наружу.

Глубоко погруженный в бумаги, лежащие перед ним на столе, Мартин даже подскочил, когда к нему постучал Патрик.

— Я не хотел вызывать у тебя сердечный приступ, — рассмеялся Патрик. — Ты занят?

— Нет, входи, пожалуйста. — Мартин помахал товарищу рукой. — Ну, как прошла беседа? Узнал ты от учителя что-нибудь о семье?

— От учительницы, — поправил Патрик. — Нет, от нее мы не услышали почти ничего нового, — сказал он, нетерпеливо барабаня пальцами по колену. — У нее не было сведений о каких-либо проблемах в семье Сары. Зато о Саре мы узнали кое-что новое. У нее был отчетливо выраженный НВМВ, и учителям с ней приходилось нелегко.

— В каком смысле? — не понял Мартин, который довольно смутно представлял себе, что значит этот диагноз, ставший таким распространенным в последние годы.

— Переизбыток энергии, непоседливость, агрессивная реакция на все, что ей не по нраву, рассеянное внимание.

— Похоже, с ней непросто было поладить.

Патрик кивнул:

— Полагаю, так оно и было, хотя учительница, конечно, так прямо этого не сказала.

— А ты замечал эти признаки, встречаясь с Сарой?

— В основном с ней имела дело Эрика, а я видел ее только мельком и запомнил лишь то, что мне она показалась непоседливым ребенком. Но таких случаев, чтобы мне пришлось как-то вмешиваться, не было.

— А кстати, какая разница между НВМВ и СДВГ? — поинтересовался Мартин. — По моему впечатлению, оба эти термина употребляют в очень похожих ситуациях.

— Понятия не имею. — Патрик пожал плечами. — Я даже не знаю, имеет ли ее проблема какое-то отношение к тому, что ее убили. Но все равно ведь надо с чего-то начинать, правда?

Мартин кивнул и указал на лежащие на столе бумаги:

— Я просматривал сообщения о преступлениях на сексуальной почве, которые поступали за последние годы, и не нашел ничего, что как-то подходило бы к нашему случаю. Есть несколько заявлений о нарушениях такого рода в семьях, но их нам пришлось списать из-за отсутствия доказательств. Одно дело, как ты, наверное, помнишь, дошло до суда, в нем фигурировал отец, который насиловал свою дочь.

Патрик кивнул. Редко встречались дела, оставлявшие после себя такой неприятный осадок, как то, о котором упомянул Мартин.

— Дело Турбьёрна Стиглунда. Но ведь он как будто еще сидит?

— Да. Я звонил туда и спрашивал. Он даже ни разу не получал отпуска, так что его можно исключить. В остальном у нас главным образом есть дела об изнасилованиях, но в качестве жертв фигурируют взрослые, и еще было несколько случаев нападения, но тоже на взрослых.

Затем Мартин указал на папку, которая недавно лежала на столе у Патрика, а теперь оказалась в этом кабинете:

— Надеюсь, ты не сердишься, что я взял у тебя дело Флоринов?

— Нет. — Патрик мотнул головой. — На что же тут сердиться? Я полагаю, ты просматриваешь те заявления, которые Лилиан подавала на Моргана Виберга?

— Да. Она утверждает, что он подкрадывался к ее дому и несколько раз пытался подглядывать за ней, когда она переодевалась.

— Я это читал, — устало подтвердил Патрик. — Но честно сказать, не знаю, как мне отнестись к этим показаниям. У меня сложилось впечатление, что это все имеет мало оснований в реальности. Они бросались взаимными обвинениями, и все это приводило только к бесполезной растрате нашего времени и сил.

— Да, я готов с тобой согласиться. Но в то же время мы не можем закрывать глаза на то, что в доме напротив есть человек с явными отклонениями. Ты же знаешь, что сексуальные преступления часто начинаются с подобных действий, — напомнил Мартин.

— Знаю, конечно. Но как-то это не очень убедительно выглядит. Предположим, что Лилиан Флорин говорит правду, в чем я, кстати, сомневаюсь. В таком случае у нас есть человек, который подглядывал за взрослой женщиной, когда она была раздета. Но это ведь еще не значит, что Морган выказывал сексуальный интерес к детям. К тому же мы даже не знаем, было ли убийство Сары связано с какими-то развратными действиями. Данные вскрытия об этом не свидетельствуют. Однако, возможно, есть смысл заняться Морганом. Хотя бы побеседовать с ним.

— Как ты думаешь, у меня есть шанс с тобой поехать? — загорелся Мартин. — Или ты теперь навсегда будешь в паре с Эрнстом?

Патрик поморщился:

— Нет уж! Этому никогда не бывать! Если хочешь, я не против, можешь ехать со мной. Но вопрос в том, что скажет на это Мельберг.

— Да уж! Но можно хотя бы спросить. Мне показалось, что в последние дни он немного утихомирился. Как знать, может, на старости лет смягчился…

— Что-то не верится, — сказал Патрик со смехом. — Но я попробую переговорить с ним. Съездим после обеда, до тех пор мне еще надо поработать с бумагами.

— Заметано! А пока я успею управиться вот с этим. — Мартин указал на кучу заявлений на столе. — Надеюсь, до тех пор я составлю полный отчет. Но как сказано, не ожидай слишком многого — там, похоже, нет ничего, что подходило бы к нашему случаю.

Патрик кивнул:

— Сделай все, что возможно.

Сидя за компьютером, Йоста чуть не заснул. Только когда голова падала на грудь, он просыпался, и это не давало ему окончательно погрузиться в дремоту. Вот бы прилечь хоть ненадолго! Если бы немножко поспать, он снова мог бы нормально работать. Как в Испании. Вот там люди сообразили, для чего нужна сиеста, а в Швеции нет. Тут как хочешь, но мучайся восемь часов рабочего дня, причем все время сохраняя бодрое и энергичное настроение. Что за страна, в которой ему довелось жить!

Неожиданно раздался резкий телефонный звонок; он вздрогнул и выругался:

— Вот черт!

И настроение его отнюдь не улучшилось, когда он увидел на дисплее имя звонящего. Ну что этой бабе опять понадобилось? Он тут же напомнил себе, что в связи со случившимся следует проявлять более гуманные чувства, и эта мысль помогла ему взять себя в руки, перед тем как снять трубку.

— Йоста Флюгаре, полицейский участок Танумсхеде.

Голос на другом конце провода звучал взволнованно, и он попросил женщину успокоиться, иначе трудно понять, о чем она говорит. Это не помогло, и он повторил:

— Пожалуйста, помедленнее, Лилиан, иначе я не разберу, что вы хотите сказать. Переведите дыхание и повторите сначала.

На этот раз его слова возымели действие, и она завела все заново. Йоста слушал ее, и брови у него поднимались все выше — такого поворота событий он никак не ожидал. Выслушав несколько успокаивающих фраз, она наконец согласилась положить трубку, а Йоста взял с вешалки куртку и пошел к Патрику.

— Слушай, Патрик! — Он вошел, даже не постучав, но тот работал за письменным столом при открытой двери, и Йоста решил, что в таком случае тот сам виноват, если люди прямо заходят к нему без спросу.

— Да? — вопросительно произнес Патрик.

— Мне только что был звонок от Лилиан Флорин.

— Да? — повторил Патрик уже более заинтересованно.

— Похоже, что у них там события развиваются стремительно. Она утверждает, что Кай нанес ей побои.

— Что, черт возьми, ты сказал? — воскликнул Патрик и, развернувшись вместе с вертящимся креслом, очутился лицом к лицу с Йостой.

— Да-да. Он только что явился к ней в дом, стал орать, а когда она попробовала его выставить, набросился на нее с кулаками.

— Слушай, это же какое-то безумие! — недоверчиво произнес Патрик.

— По крайней мере, так она сказала. — Йоста пожал плечами. — Я обещал ей, что мы сейчас же приедем. — Он демонстративно потряс перед коллегой своей курткой.

— Ну да, конечно. — Патрик одним махом встал со стула и подскочил к вешалке, где висела его собственная куртка.

Спустя двадцать минут они уже подъехали к дому Флоринов. Лилиан открыла тотчас же, как только они постучали, и впустила обоих в прихожую. Едва они переступили порог, как она начала говорить, бурно жестикулируя.

— Вот видите, что он со мной сделал! — воскликнула она, показывая на маленькое красное пятнышко у себя на щеке, а затем закатала рукав свитера и продемонстрировала такую же отметину повыше локтя. — Если уж за это его не посадят, тогда…

Лилиан так разгорячилась, что от волнения больше не могла говорить.

Патрик успокаивающим жестом коснулся ее неповрежденной руки и сказал:

— Мы непременно разберемся в этом, я вам обещаю. Вы хотя бы показались доктору?

— Нет. — Она потрясла головой. — А разве надо было? Он ударил меня по лицу и со всей силы схватил за руку, но мне кажется, что серьезных повреждений не причинил, — неохотно призналась Лилиан. — А вам, наверное, потребуются доказательства в виде фотографий? — На секунду, прежде чем Патрик положил конец этим надеждам, ее лицо озарилось радостью.

— Нет. Довольно того, что мы это видели. Сейчас мы пойдем к Каю и поговорим с ним, а там станет ясно, как быть с этим дальше. Вы можете вызвать кого-нибудь по телефону?

— Да. — Лилиан кивнула. — Я позвоню своей подруге Эве и попрошу ее зайти ко мне.

— Вот и хорошо. Позвоните ей, поставьте кофе и отдохните немножко, чтобы успокоиться. Вот увидите, все будет хорошо.

Патрик старался говорить так, чтобы она почувствовала его доверие, но если уж быть совсем честным, то что-то в ее драматическом поведении ему не нравилось. Что-то тут было не так.

— Может быть, мне надо подать заявление по всей форме? Заполнить бланк и так далее? — с надеждой спросила Лилиан.

— Этим можно будет заняться потом. А сперва мы с Патриком пойдем и поговорим с Каем. — Йоста сказал это очень внушительно, но не на таковскую он напал, чтобы отделаться одними обещаниями.

— Если вы собираетесь посмотреть на это сквозь пальцы из-за того, что вам лень вмешиваться, когда обижают беззащитную женщину, то я не стану терпеть это молча, уж в этом можете быть уверены. Для начала я сигнализирую о происшествии вашему шефу, затем, если понадобится, обращусь в газеты и…

Йоста перебил ее разглагольствования на полуслове и сказал стальным голосом:

— Никто ни на что не собирался смотреть сквозь пальцы. Но теперь, Лилиан, мы поступим так: сначала поговорим с Каем, а затем займемся формальной стороной. Если у вас есть какие-то возражения, то никто не запрещает вам позвонить в участок нашему шефу Бертилю Мельбергу и пожаловаться ему на наши действия. В другом случае мы вернемся, как только поговорим с обвиняемым.

После короткой внутренней борьбы Лилиан решила, что пора дать задний ход.

— Ну, если так, то я, пожалуй, пойду и позвоню Эве. Но я рассчитываю, что вы скоро вернетесь, — буркнула она кислым голосом.

Однако, не в силах удержаться от последнего демонстративного жеста, она так захлопнула за ними дверь, что стук был слышен по всей улице.

— И что ты об этом думаешь? — спросил Патрик, который все еще не мог опомниться от удивления, что Йоста сумел окоротить Лилиан.

— Ну-у, не знаю, — начал тот. — Что-то тут, кажется, не то, как будто не все сходится…

— Вот и у меня такое же чувство. За все годы их склоки Кай хоть раз позволил себе рукоприкладство? Было такое?

— Нет. А если бы он это сделал, то уверяю тебя, не прошло бы и пяти минут, как мы бы об этом узнали. С другой стороны, ему раньше никто не бросал в лицо обвинение в убийстве.

— Да уж! Тут ты, конечно, прав, — согласился Патрик. — Но он вообще, как мне кажется, не производит впечатления человека, склонного к насилию. Он скорее похож на того, кто при случае незаметно подставит другому ножку.

— Да, пожалуй, так. Но сперва послушаем, что он скажет.

— Давай послушаем, — сказал Патрик и постучал в дверь.

~~~

Стрёмстад, 1924 год

Как только отец вошел в комнату, сердце Агнес сжалось так, словно его стиснула холодная рука. Что-то пошло не так. Что-то пошло совсем не так! Со времени их последнего разговора Август словно постарел на двадцать лет, и она тотчас же поняла, что находится при смерти. Иначе из-за чего бы лицо папеньки вот так в одночасье покрылось морщинами?

Она собралась с духом и приготовилась мужественно выслушать то, с чем он пришел. И все же что-то тут было не так. Забота, которую она ожидала увидеть в глазах отца, отсутствовала, а вместо этого в них отражалась черная злоба. Это казалось, мягко говоря, странным. С какой стати ему злиться, если она лежит при смерти?

Несмотря на свой невеликий росточек, он грозно возвышался над кроватью, и Агнес инстинктивно сделала все возможное, чтобы придать себе самый жалобный вид. Этот способ лучше всего помогал в тех редких случаях, когда отец на нее сердился. Однако на этот раз он почему-то совершенно не подействовал на Августа, и тревога Агнес все нарастала.

И тут ее неожиданно осенило. Но эта мысль была так невероятна и ужасна, что она тут же от нее отмахнулась.

Но страшная мысль беспощадно возвращалась. И, увидев, что губы отца двигаются в попытке что-то сказать, но голосовые связки от волнения не могут создать ни звука, она с ужасом поняла, что ее догадка отражает истинное положение вещей.

Она медленно заползла еще глубже под одеяло, а когда ладонь отца со всего размаху опустилась на ее щеку и Агнес неожиданно ощутила жгучую боль, ее предчувствие сменилось уверенностью.

— Ах ты, ах ты… — запинаясь, повторял отец, никак не находя слов для всего того, что порывался высказать. — Ах ты, потаскуха! Кто… что? — продолжал он бессвязно выкрикивать, и она, глядя на него снизу, отмечала, как он то и дело производит глотательные движения, чтобы выговорить непослушные слова. Никогда еще она не видела своего толстого, добродушного папеньку в таком состоянии, и это зрелище ее напугало.

Агнес чувствовала также, как среди ужаса, который ее охватил, на нее напала растерянность. Как же это могло случиться? Ведь они предохранялись всеми средствами, какие были доступны, и всегда вовремя прерывали. Даже в самых безумных фантазиях она не могла себе представить, что попадет в такую беду. Конечно, она слышала, что с другими девушками иногда подобное случалось: бывало, что какой-то не повезет и она забеременеет, но Агнес всегда презрительно думала в таких случаях, что эта дурочка, забыв об осторожности, позволяла мужчине закончить.

И вот такая же дурочка лежит здесь! Мысленно Агнес лихорадочно искала выход. У нее всегда все складывалось благополучно. И сейчас тоже должно быть какое-то средство. Нужно объяснить папеньке. Раньше у нее всегда это получалось, когда она ставила перед собой такую задачу. Разумеется, прежде речь еще никогда не шла о таких серьезных делах, но на протяжении всей своей жизни она привыкла, что он всегда приходил ей на помощь и устранял все препятствия на ее пути. Вот и сейчас все должно произойти точно так же.

Она почувствовала, как к ней возвращается спокойствие, сменившее первый приступ волнения. Ну конечно же, все можно исправить. Папа немного посердится, она это стерпит, но потом он должен прийти ей на выручку. Есть же такие места, куда женщины обращаются в случае подобной неприятности, это всего лишь вопрос денег, а что касается денег, тут ей как раз повезло.

Довольная тем, что придумала план, она открыла рот, собираясь заговорить и тем самым начать обрабатывать отца, однако ей так и не удалось произнести ни слова, ибо ладонь отца вновь звонко хлопнула ее по щеке. Агнес смотрела на него, не веря своим глазам. Она никогда не могла себе даже представить, чтобы он поднял на нее руку, и вот отец за короткий промежуток времени уже дважды ударил ее. Несправедливость такого обращения вызвала у нее жаркий приступ гнева, она поднялась на кровати и снова попыталась открыть рот, чтобы объясниться. Хлоп! Третья пощечина обрушилась на еще не остывшую от боли щеку, и Агнес почувствовала, что на глазах проступают злые слезы. Как он посмел так обращаться с нею! Она безнадежно опустилась на подушки, устремив растерянный и озлобленный взгляд на отца, которого, как ей казалось до сих пор, она так хорошо изучила. Но тот человек, который сейчас стоял перед ней, был ей совершенно незнаком.

И тут Агнес постепенно начала осознавать, что в ее жизни назревают неприятные перемены.

~~~

Осторожный стук в дверь заставил его поднять голову. В это время он не ждал пациентов и был занят разборкой накопившихся папок. Он раздраженно поднял брови.

— Да? — Тон был неприветливый, и человек в коридоре не сразу решился войти. Но затем ручка повернулась вниз, и дверь тихонько приотворилась.

— Я помешала?

Голос был робкий и тихий, точно такой, каким он сохранился в его памяти, и сердитая морщинка на лбу сразу разгладилась.

— Мама?

Никлас вскочил из-за стола и застыл, удивленно глядя на дверь, в проеме которой нерешительно остановилась маленькая, хрупкая женщина. Она всегда пробуждала в нем покровительственное чувство, и сейчас ему хотелось броситься к ней и заключить в объятия. Но он знал, что жизнь отучила ее от бурных эмоций и ее это только смутит, поэтому он удержался и ждал, когда она проявит инициативу.

— Можно войти? Или ты слишком занят? — Она покосилась на кипы бумаг на столе и сделала движение в сторону двери.

— Нет-нет! Я совсем не занят. Заходи, заходи! — Он почувствовал себя мальчишкой-школьником и выскочил из-за стола, чтобы подать ей стул.

Она осторожно присела, примостившись на самом краешке, и стала нервно оглядывать кабинет. Никогда еще она не видела его на рабочем месте, и он догадался, что тут она чувствует себя перед ним как чужая. Они вообще почти не встречались уже много-много лет, и хотя бы из-за этого нынешнее свидание должно было производить на нее странное впечатление: словно сын в один миг превратился из семнадцатилетнего мальчишки во взрослого мужчину. При этой мысли в груди у него поднялась злость. Как многого они оба, и мать и сын, лишились по вине этого злобного, скверного мужичонки! Никлас, слава богу, ушел из-под его власти, но, глядя на мать, он видел, что годы оставили на ней тяжелый след. То же усталое, пришибленное выражение, которое он помнил у нее до своего ухода из дома, но помноженное на число новых морщин, которые прибавились с тех пор на ее лице.

Никлас пододвинул себе стул туда, где она сидела, но чуть поодаль и стал ждать, что она скажет. Казалось, она сама толком не знает, зачем пришла. Помолчав, она наконец произнесла:

— Мне так жаль, так жаль девочку, Никлас!

Она снова замолчала, а он смог только кивнуть.

— Я не знала ее… Но мне очень этого хотелось. — Ее голос немного дрожал, и он догадывался, какие чувства она переживает. Должно быть, ей очень непросто было решиться к нему прийти. Насколько он помнил, она никогда не смела нарушать волю отца.

— Она была чудесная девочка, — сказал Никлас, и, хотя в душе чуть не плакал, на глазах не выступило ни одной слезинки. Наверное, за прошедшие дни он так наплакался, что слезы кончились. — У нее были твои глаза, а вот в кого у нее были рыжие волосы, мы не знаем.

— У моей бабушки с отцовской стороны были необыкновенно красивые рыжие волосы. Должно быть, от нее, — Аста помедлила немного, прежде чем произнести имя, — от нее Сара их унаследовала.

Аста сидела потупясь, глядя на сложенные на коленях руки:

— Иногда я видела ее. Ее и мальчишечку. Встречала на улице, когда твоя жена ходила с ними на прогулку. Но я ни разу не подошла. Мы только смотрели друг на дружку. Теперь я жалею, надо было хоть разочек с ней поговорить. А она знала, что у нее тут живет бабушка?

Никлас кивнул:

— Я много рассказывал о тебе. Она знала, как тебя зовут, и мы показывали ей твои фотографии. Я захватил их с собой, когда… — Он умолк, не договорив. Ни он, ни она не решались упомянуть о его уходе из дома, это значило бы вступить на минное поле.

— Правда ли то, что я слышала? — спросила Аста, подняв глаза и впервые посмотрев в лицо сыну. — Правда, что в смерти девочки… кто-то виноват?

Он попытался ответить, но слова застряли в горле. Он хотел рассказать ей так много, поведать столько тайн, которые камнем давили на грудь. Так хотелось скинуть их к ее ногам! Но он не мог. Прошло слишком много лет.

И тут пробились откуда-то слезы, которых, как он думал, у него уже не осталось, и потекли по щекам. Он не смел взглянуть на мать, но ее чувства оказались сильнее всех запретов, и уже в следующую секунду он почувствовал, как его обняли ее хрупкие руки. Она была такая маленькая, а он такой большой, но в этот миг все перевернулось.

— Ничего, ничего! — Привычным жестом она поглаживала его по спине, и он чувствовал, как спадает с него шелуха прошедших лет и он вновь возвращается в детство.

В материнских объятиях так спокойно! Ее теплое дыхание и любящий голос, убеждающий, что все будет хорошо, что чудовища, спрятавшиеся под кроватью, это всего лишь порождение его фантазии и исчезнут по одному слову. Но на этот раз чудовища не желали уходить.

— Отец знает? — прошептал он в ее плечо.

Хорошо понимая, что лучше не спрашивать, он все же не удержался и задал этот вопрос. И тотчас же ощутил, как она словно одеревенела и разомкнула объятия. Чары распались, и снова перед ним оказалась маленькая измученная старушка, которая, выбирая между отцом и сыном, выбрала отца, хотя тогда была так нужна сыну! Он испытывал двойственные чувства: так тянулся к ней, так любил, но в то же время его душа была полна горькой обиды и презрения за то, что она тогда, когда он особенно нуждался в ее помощи, не встала на его сторону.

— Он не знает, что я здесь, — только и сказала она, и Никлас понял, что мысленно мать уже выходит за дверь.

Но он не мог ее так быстро отпустить, стремился удержать хотя бы на один лишний миг и нашел способ, как это сделать.

— Хочешь посмотреть фотографии детей? — спросил он тихо.

Она только кивнула.

Он подошел к письменному столу и выдвинул верхний ящик. Там лежал альбом с фотографиями, он достал его и протянул ей, стараясь сам не смотреть. К этому он был еще не готов.

Она бережно начала перелистывать страницы, печально улыбаясь каждому новому снимку. Сейчас перед ней с такой невероятной наглядностью предстало то, что она потеряла!

— Какие они славные, — сказала Аста, и по голосу было слышно, что она гордится своими внуками. Но эта гордость смешивалась с горестным чувством невозвратимой утраты, так как одного из детей уже не было в живых.

— Ты взял себе фамилию жены? — спросила она робко, судорожно сжимая лежащий на коленях альбом.

— Да, — подтвердил Никлас, глядя мимо нее в пространство. — Я не хотел носить одну с ним фамилию.

Она только печально кивнула.

— Тебе действительно необходимо было уже вернуться на работу? — спросила она недоверчиво, глядя на сидящего за письменным столом сына.

Никлас бессмысленно перекладывал бумаги и глотал слезы, чтобы снова не расплакаться.

— Что было делать! Иначе я бы это не пережил, — только и сказал он.

Мать удовольствовалась таким объяснением, однако беспокойство, отражавшееся в ее глазах, усилилось:

— Смотри не забывай тех, кто у тебя остался, — напомнила она кротко, и этими словами пронзила его насквозь, попав в самое больное место.

Но в нем словно жили два человека. Один хотел вернуться домой к Шарлотте и Альбину и никогда их не покидать, а второй хотел спрятаться от них, с головой уйдя в работу, чтобы избежать боли, которая только усиливалась от этой раздвоенности. Главное, чего ему хотелось, это не видеть в лице Шарлотты отражения своей вины, поэтому инстинкт беглеца одержал победу в этой борьбе. Все это он хотел рассказать матери. Уткнуться лицом ей в колени, словно он не взрослый человек, рассказать все как есть и услышать от нее заверения, что все будет хорошо. Но этот миг пришел и ушел, и она, положив альбом с фотографиями на письменный стол, встала и направилась к двери.

— Мама?

— Да? — обернулась она на его голос.

Никлас протянул ей фотоальбом.

— Возьми это себе, у нас есть другие копии.

Аста постояла в нерешительности, но потом взяла альбом так, словно это была драгоценность, хрупкая, как золотое яйцо, и бережно убрала в сумочку.

— Ты уж припрячь их получше, — добавил он с кривой усмешкой, но она уже вышла и закрыла за собой дверь.

Он лежал, уставившись в потолок, и пинал стенку. Он не мог понять, почему так все получилось. Почему с ним? И почему он ничего не возразил, пока это было возможно?

Картинки на стенах напоминали ему, каким он хотел быть. Обыкновенно герои, которые его окружали, побуждали его к борьбе, к новым усилиям, но сегодня от их вида ему делалось только хуже. Они бы никогда не стали молча терпеть это дерьмо. Они бы сразу отказались. Поступили бы так, как следовало. Поэтому они всего и достигли. Поэтому и стали героями. А он — кусок дерьма, и никогда из него ничего не получится. Все именно так, как сказал Руне. Когда Руне так сказал, он не хотел ему верить. Он спорил и думал, что еще докажет этому Руне, что тот не прав. Он покажет Руне, что он герой, и тогда Руне пожалеет о своих жестоких словах. Он так его унижал. Вот тогда-то и надо было ответить, и Руне на коленях молил бы его о том, чтобы он уделил ему хотя бы минутку.

Самое ужасное было то, что сначала Руне ему даже нравился. Когда мама с ним познакомилась, он подумал, что Руне клевый мужик. Ездит на крутом раггарском автомобиле,[13] и кореши у него настоящие мужики с клевыми машинами, иногда и ему давали прокатиться на заднем сиденье. А потом они поженились, и все как отрезало. Вдруг мама и Руне начали старательно изображать из себя заурядных среднестатистических свенссонов с виллой, машиной «вольво» и чертовым жилым фургончиком. Кореши с мотоциклами куда-то пропали, и вместо них мама и Руне стали водиться с такими же среднестатистическими свенссонами и по субботам приглашать на обед другие супружеские пары. И конечно же, им непременно захотелось завести своего ребеночка! Он сам слышал, как это сказал Руне в разговоре с одной из убогих семейных пар. Что они хотят завести своего ребенка. Он, мол, конечно, любит Себастьяна, а потом серьезно так добавил, что это все же совсем не то, что свой собственный ребенок. Ну а раз собственный ребенок никак не рождался, Руне начал это как-то вымещать на Себастьяне. Себастьяну отлилось все разочарование, которое испытывал Руне, поняв, что у них с мамой никогда не будет собственного ребенка. А потом, когда мама несколько лет назад умерла от рака, стало еще хуже. Пришлось Руне возиться с чужим ребенком. Он то и дело напоминал об этом Себастьяну. Как должен быть благодарен Себастьян, что он не спихнул его после маминой смерти в какой-нибудь кошмарный приют, а воспитывает сам, как своего родного. Себастьян даже как-то подумал, что если Руне вот так представляет себе воспитание родного ребенка, то хорошо, что у них с мамой так никого и не было.

Руне не бил его — чего не было, того не было. Да такой добропорядочный среднестатистический свенссон, как Руне, никогда такого себе не позволит. Но в каком-то смысле лучше бы уж он его бил. Тогда у Себастьяна имелся бы вполне осязаемый повод всегда ненавидеть отчима. А так он бил его по больным местам, но только снаружи это было не видно.

И вот, лежа на кровати и глядя в потолок, он вдруг в минуту озарения понял, почему попал в нынешнее положение. Дело в том, что он все же любил отчима. Другого отца у него никогда не было, и Себастьян всегда желал ему угодить и мечтал, чтобы Руне тоже его полюбил. Вот почему он вляпался в такое дерьмо. Он это понял. Он же не дурак. Но какой толк от того, что он такой умный? Все равно он безнадежно вляпался.

— Что вы, черт возьми, такое говорите? — Лицо Кая побагровело, и казалось, что он сейчас бросится штурмовать соседский дом.

Патрик встал у него на дороге и успокаивающим жестом поднял обе ладони.

— Давайте лучше присядем и обсудим все это спокойно.

Казалось, Кай даже не слышит его слов: он был так взбешен, что не мог ничего воспринимать. Патрик и Йоста переглянулись: сейчас нападение на Лилиан вовсе не выглядело таким уж невероятным. Однако не стоило поддаваться первому впечатлению, и, пока они не выслушали версию Кая, рано было делать выводы.

Потребовалось несколько секунд, прежде чем слова Патрика дошли до сознания Кая, и, когда это произошло, тот повернулся и сердито вошел в дом, очевидно ожидая, что полицейские последуют за ним. Они разулись в прихожей, а попав в кухню, застали Кая стоящим возле мойки в непримиримой позе со скрещенными на груди руками. Высвободив на секунду одну руку, он указал им на стулья, сам же, по-видимому, садиться не собирался.

— Ну, что там опять наговорила эта баба? Что я ее побил? Она это утверждает? — Краска снова прилила к его щекам, и Патрик даже испугался, как бы у Кая сейчас не случился инфаркт.

— Да, мы получили заявление о побоях, — спокойно подтвердил Йоста, опередив Патрика.

— Так значит, эта баба подала на меня заявление! — зарычал Кай, и на его седых висках выступила испарина.

— Письменного заявления Лилиан не подавала — пока еще нет, — добавил Патрик. — Нам хотелось бы сначала спокойно поговорить с вами, чтобы выяснить, как все было на самом деле.

Заглянув в записную книжку, он продолжил:

— Итак, вы около часа назад вошли в дом Лилиан Флорин?

Кай неохотно кивнул:

— Я только хотел выяснить, с какой стати она валит на меня вину в убийстве их девочки. Казалось бы, каких только гадостей она не делала мне все эти годы, но чтобы такое…

На лбу у него выступили крупные капли пота, и он умолк, задохнувшись от злости.

— Значит, вы без стука вошли в дом? — спросил Йоста, теперь тоже несколько обеспокоенный состоянием Кая.

— Ну и что такого? Если бы я постучался, она бы меня ни за что не впустила. А мне надо было выбрать момент, чтобы припереть ее к стенке. Спросить, что это она затеяла.

По тону Кая было слышно, что в его душу впервые за весь разговор закралась тревога.

— И что было дальше?

— Больше ничего не было! — Кай развел руками. Патрик делал быстрые пометки в блокноте, записывая его слова. — Я, правда, накричал на нее, скрывать не буду. Она сказала, чтобы я убирался из ее дома. А я высказал все, что думал, и ушел.

— Значит, вы ее не били?

— Я бы с радостью схватил ее за глотку и придушил, но не такой уж я дурак, чтобы это сделать!

— То есть вы этого не делали? — уточнил Патрик.

— Не делал, — сердито отрезал Кай. — Я и пальцем не тронул ее, и утверждаю, что она солгала. И меня это совершенно не удивляет. — Теперь уже голос Кая звучал по-настоящему встревоженно.

— Кто-нибудь может подтвердить сказанное вами? — спросил Йоста.

— Нет. Там никого не было. Я видел, как Никлас утром уехал на работу, и нарочно дождался, когда Шарлотта отправится с коляской на прогулку.

Кай провел рукой по вспотевшему лбу и вытер ладонь о штанину.

— В таком случае мы, к сожалению, имеем только ваше слово против ее слова, — сказал Патрик. — А у Лилиан есть следы побоев.

С каждым словом, которое произносил Патрик, Кай все больше сникал. Его агрессия сменилась унынием, но внезапно он воспрянул:

— Ее муж! Он же был дома. Вот черт, об этом я сразу не подумал. Он же там как привидение. В последнее время Стига совсем не видно. Но он должен быть дома. Может, он что-нибудь видел или слышал.

От этой мысли он приободрился, и Патрик взглянул на Йосту. Как же они сразу не вспомнили о Стиге! Они не поговорили с ним даже по поводу гибели Сары. Кай был прав: с тех пор как шло расследование, Стиг действительно вел себя точно привидение, и они совершенно забыли о его существовании.

— Мы пойдем и к нему и тоже расспросим, — сказал Патрик. — Тогда и посмотрим, как пойдет дело. Но если он ничего не сможет добавить нового, то у вас неважные перспективы в случае, если Лилиан не бросит этого дела и подаст официальное заявление…

Объяснять дальше не было надобности. Кай и сам понимал, какими могут быть последствия.

Шарлотта бродила по городку, направляясь куда глаза глядят. Альбин мирно спал в коляске, но, перестав принимать успокоительные таблетки, она с тех пор не могла себя заставить взглянуть на ребенка. Она делала все, что положено: меняла ему пеленки, одевала и кормила, но все это механически, без всякого чувства. Шарлотта была не в силах представить, как будет жить теперь без Сары. Как-то передвигая ноги, она заставляла себя идти дальше, но хотелось ей только одного — лечь на землю прямо посреди улицы и больше никогда не вставать. Но этого она не могла себе позволить, так же как сидеть и дальше на лекарствах, которые погружали ее в туман. Ведь как-никак у нее оставался Альбин. Несмотря на то что ей не хватало сил взглянуть на него, она каждой клеточкой тела чувствовала, что у нее есть еще другой ребенок. Ради него она вынуждена жить и дышать. Только это было очень трудно.

А тут еще Никлас убегает из дому, спасаясь работой! Прошло всего три дня после смерти их дочери, а он уже засел в кабинете в амбулатории и лечит какие-то простуды и мелкие травмы! Наверное, он сейчас как ни в чем не бывало болтает о пустяках с пациентами, флиртует с сестричками и наслаждается своей ролью всесильного доктора. Шарлотта знала, что Никлас страдает так же, как она. Ей очень хотелось, чтобы они могли разделить это общее горе, вместо того чтобы каждому порознь искать новую причину для того, чтобы дышать, как-то прожить эту минуту, а потом следующую и следующую. Она против воли чувствовала гнев и презрение, когда думала о том, как он предал ее в ту минуту, когда был нужнее всего. А с другой стороны, от него, может быть, и не следовало ожидать ничего другого. Разве когда-нибудь раньше ей доводилось найти в нем опору? Разве он не был и прежде капризным взрослым ребенком, предоставлявшим Шарлотте самой справляться с серыми и унылыми буднями, из которых в большинстве случаев и состоит человеческая жизнь? В большинстве, но только не у него! Он считал, что у него есть право прожить свой век играючи. Делать только то, что ему нравится и приносит удовольствие. Она даже удивилась, что он закончил курс медицинского факультета: не ожидала, что у него хватит выдержки на выполнение всех обязательных заданий и отработку утомительной практики. Наверное, маячившая впереди награда оказалась для него достаточно заманчивой и сумела подстегнуть — стать кем-то, кем люди будут восхищаться! Успешным человеком, делающим хорошую карьеру. По крайней мере, на поверхностный взгляд.

Однако, хоть изредка, ей удавалось увидеть в нем другого человека, и именно по этой причине она до сих пор оставалась с ним, — человека ранимого, способного проявить свои чувства. Того, кто не боялся показать свои слабые места и не стремился постоянно источать необыкновенное обаяние. Благодаря этим проблескам Шарлотта и влюбилась в Никласа в былые дни, которые теперь казались бесконечно далекими. Но в последние годы такие минуты случались все реже, и теперь она уже не знала, что он за человек и чего хочет. Порой в минуты слабости она даже спрашивала себя, а нужна ли ему вообще семья. Когда она решалась посмотреть в глаза неприукрашенной правде, то даже сомневалась, не пожалел бы он сейчас, подводя итог прошлому, что не выбрал жизнь, свободную от всех обязательств семейного человека. И все-таки что-то он, по-видимому, из этой жизни для себя извлекает, иначе вряд ли выдержал бы так долго. В последние черные дни ей во время кратких всплесков эгоистических чувств приходила в голову мысль, что, может быть, это несчастье хотя бы сблизит их с Никласом. Но она ошибалась: они отдалились друг от друга более, чем когда-либо прежде.

Шарлотта сама не заметила, как, гуляя, забрела в район кемпинга и очутилась перед домом Эрики. Вчерашний неожиданный приход подруги значил для нее очень много, но Шарлотту все еще одолевали сомнения. Всю жизнь она привыкла не занимать лишнего места, ничего не требовать для себя, никому не быть в тягость. Она понимала, как ее горе влияет на других людей, и не была уверена в том, что готова переложить часть этого бремени на плечи Эрики. Но в то же время ей очень хотелось увидеть дружеское лицо, поговорить с кем-то, кто не отвернется и не будет, как Лилиан, при малейшей возможности поучать ее, как надо было правильно поступать.

Альбин зашевелился, и она бережно вынула его из коляски. Ребенок настороженно оглядывался по сторонам и вздрогнул, когда Шарлотта постучала в дверь. На порог вышла незнакомая женщина.

— Здравствуйте! — неуверенно поздоровалась Шарлотта и только тут догадалась, что это, должно быть, мать Патрика.

В голове всплыло слабое воспоминание, что когда-то давно, до того как умерла Сара, Эрика приглашала ее зайти.

— Здравствуйте! Вы к Эрике? — спросила женщина и, не дожидаясь ответа, пропустила гостью в дом.

— Она не спит? — осторожно осведомилась Шарлотта.

— Нет-нет, кормит Майю, уж и не знаю в который раз за день. Ничего не понимаю в этих новых временах. В мое время ребенка кормили через четыре часа и ни в коем случае не чаще. И видит бог, это поколение благополучно выросло.

Мама Патрика продолжала говорить, и Шарлотта нервно шла за ней, куда ее вели. Последние дни все ходили вокруг на цыпочках, так что ей казалось странным слышать нормальную речь. Потом она увидела, что свекровь Эрики наконец догадалась, кто она такая, и тотчас же ее голос и движения утратили непринужденность. Женщина прижала ладонь ко рту и сказала:

— Простите! Я не сразу поняла, что это вы.

Шарлотта не знала, что ответить, и только крепче прижала к себе Альбина.

— Я искренне соболезную… — пробормотала Кристина, неловко переминаясь с ноги на ногу, словно ей сейчас хотелось быть где угодно, но только подальше от гостьи.

«Неужели теперь все будут так?» — подумала Шарлотта.

Неужели люди начнут сторониться ее, как прокаженную? Будут шептать за спиной и показывать пальцем: «Вот та женщина, у которой убили дочь». И все будут избегать ее взгляда. Наверное, они это от ужаса, оттого что не знают, как себя вести, а может быть, в них говорит безотчетный страх, что трагедия передается, как заразная болезнь, и может перейти на них, если подойти слишком близко.

— Шарлотта? — послышался из гостиной голос Эрики, и Кристина с облегчением воспользовалась этим как поводом удалиться.

Медленно и нерешительно Шарлотта подошла к креслу, в котором Эрика устроилась, чтобы покормить Майю. Эта сценка произвела на нее впечатление чего-то очень знакомого и в то же время очень далекого. Сколько раз за последние месяцы она входила сюда, как сейчас, заставая все то же зрелище, но эта мысль тотчас же вызвала у нее перед глазами образ Сары. В последний раз она приходила сюда с Сарой. Разумом она знала, что это было совсем недавно, в прошлое воскресенье, но эта мысль была за пределами ее понимания. Она, как сейчас, видела перед собой скачущую на белом диване дочь с развевающимися рыжими волосами. Она вспомнила, как сделала ей замечание, резко велела прекратить. Из-за такой ерунды! Ну подумаешь, попрыгала бы девочка на диване, ничего бы от этого не случилось. От всплывшей картины у нее подогнулись колени, но Эрика вовремя вскочила и помогла ей сесть в кресло напротив. Майя подняла возмущенный крик, когда у нее изо рта вырвали сосок, но Эрика, не обращая внимания на протесты малышки, посадила ее в детский стульчик.

И тогда, очутившись в объятиях Эрики, Шарлотта наконец решилась сформулировать мысль, засевшую в подсознании с того дня, когда полицейские пришли сообщить ей о смерти Сары:

— Почему они не забрали Никласа?

~~~

Стрёмстад, 1924 год

Он как раз закончил работу над цоколем, когда мастер крикнул, чтобы он вышел из каменоломни. Андерс вздохнул и нахмурился: он не любил, когда его заставляли отрываться от работы, однако тут, как всегда, пришлось подчиниться. Бережно сложив весь инструмент в стоявший возле скалы ящик, он отправился узнавать, зачем его позвал мастер.

Толстый начальник нервно крутил пальцами усы.

— Что ты там такое натворил, Андерссон? — спросил он полушутливым-полуозабоченным тоном.

— Я? А в чем дело? — вопросом на вопрос ответил Андерс и, удивленно посмотрев на мастера, стал снимать рабочую спецовку.

— Звонили из конторы. Сказали, чтобы ты туда явился, и хлопнули трубку.

«Какого черта!» — мысленно выругался Андерс. Неужто в последнюю минуту решили что-то поменять в статуе? Ох уж эти архитекторы, художники так называемые, или как их там еще! Никакого понятия у них нет! Меняют, сидя в кабинете, эскиз и воображают, что каменотес может переделать свою работу с такой же легкостью. Не понимают они, что он в соответствии с первоначальным чертежом наметил линию раскола и уже исходя из нее определил места, где вбивать клинья. Любые исправления в чертеже означали для него полное изменение всего плана работы, а это могло привести к тому, что камень треснет и весь проделанный труд пойдет насмарку.

Но Андерс знал также, что возражать бесполезно. Все решает заказчик, и для заказчика он — бессловесный раб, его дело только выполнить всю черную работу, которую тот, кто нарисовал эскиз статуи, не мог или не хотел делать сам.

— Ладно, схожу к ним и узнаю, что им надо, — со вздохом сказал Андерс.

— Ничего, может быть, это только небольшое изменение, — в виде исключения посочувствовал ему мастер, отлично понимавший, чего боится каменотес.

— Поживем — увидим, — ответил Андерс и побрел в контору.

Вскоре он уже смущенно постучался в нужную дверь и вошел. Кое-как вытерев грязные башмаки, он увидел, что толку от этого мало, поскольку одежда его насквозь пропитана пылью, а руки и лицо грязные. Но раз они вызвали его без предупреждения, то пускай принимают таким, как есть. Утешая себя этой мыслью, он вошел следом за приказчиком, который его встретил у входа, в директорский кабинет.

Быстрым взглядом окинув помещение, он почувствовал, как у него упало сердце. Он тотчас же понял, что речь пойдет не о статуе, а о гораздо более серьезных делах.

В кабинете кроме Андерса находились три человека. За письменным столом он увидел директора, в углу комнаты, угрюмо уставясь в пол, сидела Агнес, а третий, незнакомый человек, поглядывал на него с плохо скрываемым любопытством.

Не зная, как ему следует себя вести, Андерс сделал несколько шагов к середине комнаты и встал, вытянув руки по швам, почти по стойке «смирно». Что бы ни случилось, он встретит это как мужчина. Рано или поздно это неминуемо должно было произойти, и Андерс только жалел, что ему не пришлось выбирать, когда и где быть этому разговору.

Он попытался поймать взгляд Агнес, но она не подымала глаз, упорно продолжая смотреть в пол. У него сердце заныло от жалости к ней. Ведь ей это, наверное, ужасно тяжело пережить. Но главное, чтобы они были вместе, и когда первые порывы бури улягутся, начнут вдвоем строить свою жизнь.

Андерс отвел взгляд от девушки и спокойно посмотрел на человека за письменным столом. Он ждал, чтобы первым заговорил отец Агнес. Молчание тянулось довольно долго, прежде чем тот взял слово, и, пока оно длилось, стрелка часов ползла нестерпимо медленно. Наконец Август заговорил холодным тоном, в его голосе слышался металл.

— Я узнал, что ты, оказывается, тайком встречался с моей дочерью.

— Да, обстоятельства заставили нас таиться, — спокойно ответил Андерс. — Но мои намерения в отношении Агнес всегда были честными, — продолжал он, не отводя взгляда.

Ему показалось, что на секунду в глазах Августа промелькнуло удивление. Вероятно, он не ожидал такого ответа.

— Вот как! — Директор откашлялся, стараясь выиграть время, чтобы решить, как ему принять такое заявление. Затем на него снова накатила злость.

— И как же ты себе это представлял? Богатая девушка и бедный каменотес. Неужели ты так прост, что считал это возможным?

Перед холодным тоном, каким это было сказано, уверенность Андерса пошатнулась. Неужели он действительно слишком прост? Его решимость была поколеблена под натиском презрения, которое сквозило в голосе противника, и он вдруг сам осознал, как глупо звучало его заявление. Конечно же, с самого начала было ясно, что это невозможно. Он почувствовал, как его сердце беззвучно разбилось, и в отчаянии попытался поймать взгляд Агнес. Неужели это конец всему? Неужели он больше никогда с ней не встретится? Но она по-прежнему не поднимала глаз.

— Мы с Агнес любим друг друга, — промолвил он еле слышно, и сам понял, что это прозвучало как последнее слово приговоренного к смерти.

— Я гораздо лучше, чем ты, мальчишка, знаю свою дочь. И даже гораздо лучше, чем она думает. Я, конечно, избаловал ее и, возможно, позволял ей больше вольностей, чем следовало, но я знаю также, что она — девушка с большими амбициями и никогда не согласилась бы связать свое будущее с простым рабочим.

Эти слова обожгли Андерса огнем, он хотел закричать, что это не так. Ее отец описывал совсем другую Агнес, непохожую на ту, которую он знал. Она была доброй и нежной, а главное, любила его так же сильно, как он ее, и, конечно же, готова пойти на любые жертвы, лишь бы им быть вместе. Усилием воли он попытался заставить ее поднять глаза и сказать отцу, что она думает на самом деле, но девушка осталась сидеть молча, с неприступным видом. И тут земля под ним зашаталась. Сейчас он не только терял Агнес. Андерс хорошо понимал, что в сложившихся обстоятельствах ему придется расстаться и со своей работой.

Тут Август снова взял слово, и Андерс расслышал горькую боль, которая скрывалась за его гневом:

— Впрочем, сейчас все обернулось иначе. В нормальных обстоятельствах я бы сделал все для того, чтобы удержать дочь от союза с каменотесом, но вы уже постарались поставить меня перед свершившимся фактом.

Андерс растерялся, не понимая, что он хочет сказать.

Видя недоумение на его лице, Август продолжал:

— Да, она ждет ребенка. По-видимому, вы и впрямь сглупили, даже не подумав о такой возможности.

Андерс чуть не задохнулся. Похоже, что отец Агнес прав: они действительно поступили очень глупо, не подумав о таком повороте. Он сам, как и Агнес, находился в полной уверенности, что те меры предосторожности, которые они принимали, совершенно достаточны. И вот все перевернулось. Чувства его смешались, и он перестал что-либо понимать. С одной стороны, он не мог не радоваться тому, что его возлюбленная Агнес понесла от него ребенка, а с другой стороны, ему было стыдно перед ее отцом и он понимал его гнев. На месте директора он бы тоже пришел в ярость, если бы кто-нибудь поступил так с его дочерью. Андерс с нетерпением ждал, что будет дальше.

Старательно удерживаясь от того, чтобы не посмотреть в сторону Агнес, Август печально сказал:

— Есть, разумеется, только один способ уладить это дело. Вы должны пожениться, и для этого я пригласил с собой члена магистрата Флеминга. Он прямо сейчас обвенчает вас, а все формальности мы решим потом.

Впервые за все время Агнес взглянула на него из угла. К своему удивлению, Андерс не заметил в ней никаких признаков той радости, которую испытывал сейчас сам, в ее взгляде было только отчаяние. Умоляющим голосом она обратилась к отцу:

— Миленький папочка, не заставляй меня делать это! Ведь все можно решить иначе, ты не можешь насильно выдать меня за него замуж. Он же только… простой рабочий.

Эти слова были для Андерса точно удар плетью в лицо. Он будто в первый раз разглядел ее, на глазах у него она вдруг превратилась в совершенно другого человека.

— Как же так, Агнес? — произнес он отчаянно, как бы умоляя ее снова стать той девушкой, которую он полюбил, хотя уже понимал, что все его мечты в этот миг рухнули.

Не обращая на него внимания, Агнес в отчаянии продолжала упрашивать отца. Не удостоив ее ни единым взглядом, Август обратился к члену магистрата:

— Делайте что положено.

— Папочка, миленький! — воскликнула Агнес и, будто в театре, рухнула перед отцом на колени.

— Замолчи! — Директор бросил на нее холодный взгляд. — Не делай из себя посмешище! Я не потерплю никаких истерических выходок. Как сама выбрала, так теперь и живи, — крикнул он на дочь, заставив ее умолкнуть.

Со страдальческим выражением на лице Агнес нехотя поднялась с колен и предоставила члену магистрата совершать положенные действия. Странная это была свадьба, на которой недовольная невеста стояла в нескольких метрах от жениха. Но на вопрос члена магистрата оба, как положено, ответили «да», хотя одна сторона произнесла это очень недовольно, а другая — очень растерянно.

— Итак, с этим все в порядке, — констатировал Август, после того как формально брак был заключен. — Тебя я, конечно, не могу больше держать у себя на работе, — обратился он к новоявленному зятю, и Андерс кивнул, подтверждая, что другого он для себя и не ожидал. Новоиспеченный тесть продолжал: — Но как бы плохо ты ни поступил в отношении меня, я все же не могу оставить свою дочь совсем бесприданницей, хотя бы в память о ее матери.

Агнес напряженно смотрела на него, все еще лелея слабую надежду, что не все потеряно.

— Я позаботился о том, чтобы пристроить тебя на работу во Фьельбаке. Статую придется заканчивать кому-то другому. Кроме того, я внес месячную плату за комнату с кухней в одном из бараков. Начиная со следующего месяца будете справляться сами, без моей помощи.

Из груди Агнес вырвался жалобный стон. Она схватилась рукой за горло, словно ее что-то душит, и Андерс почувствовал себя на тонущем корабле. Если до сих пор он еще продолжал питать какие-то надежды на их с Агнес общее будущее, то теперь, увидев, с каким презрением она смотрит на супруга, понял, что они окончательно рухнули.

— Папочка, миленький, дорогой! — взмолилась она опять. — Ты не можешь так поступить. Лучше я убью себя, чем перееду в вонючую дыру с этим вот человеком.

Андерс невесело усмехнулся, услышав ее слова. Если бы не будущий ребенок, он повернулся бы и ушел, но настоящий мужчина берет на себя ответственность, как бы трудно ни складывались обстоятельства. Поэтому он остался в комнате, которая сейчас показалась ему удушающе тесной, и попробовал представить себе, как сложится его жизнь с женщиной, которой он явно был противен в качестве мужа.

— Что сделано, то сделано, — ответил Август дочери. — Даю тебе срок до вечера, чтобы собрать вещи — возьмешь столько, сколько сможешь унести. Затем тебя отвезут во Фьельбаку. Отбирай вещи, подумав как следует. Роскошные наряды тебе вряд ли пригодятся, — добавил он язвительно, выдав этим тоном, как больно его ранила дочь. Эту обиду ничто не могло загладить.

Когда за ним захлопнулась дверь, наступило оглушительное молчание. Затем Агнес взглянула на Андерса с такой ненавистью, что он невольно сделал шаг вперед, чтобы не упасть навзничь. Внутренний голос советовал ему бежать, пока не поздно, но он не мог сдвинуться с места, точно ноги приросли к полу.

Предчувствие будущих бед пронзило его знобкой дрожью.

~~~

Морган видел, как снова пришли и ушли полицейские, но не стал тратить время на попытки угадать, что им понадобилось в доме родителей. Такое занятие было не по нем.

Он потянулся. Время уже шло к вечеру, а он, как всегда, почти целый день просидел за компьютером. Мама беспокоилась, как бы это не повредило его спине, но он не видел причины волноваться заранее. Он, правда, начал сутулиться, но у него ничего не болело, а проблем, касавшихся внешнего вида, его мозг не фиксировал. Для человека, который и так считался ненормальным, испорченная осанка не имела значения.

В одиночестве он чувствовал себя прекрасно. С тех пор как не стало девчонки, ушла и причина беспокойства. Она действительно была ему неприятна. По-настоящему. Она всегда появлялась, когда он целиком погружался в работу, и мешала думать, а когда он приказывал ей убираться, делала вид, будто не слышит. Другие дети боялись его и довольствовались тем, что показывали на него пальцем, когда он изредка выходил на улицу. Не то что эта девчонка! Она упорно приставала, требовала к себе внимания и не желала отступать, когда он на нее кричал. Иногда это доводило его до такого отчаяния, что он вставал и принимался орать, заткнув уши пальцами, в надежде, что хоть это ее отпугнет. Однако она только смеялась. Поэтому было действительно хорошо, что больше она не вернется. Никогда больше.

Смерть очень его интересовала. В окончательной бесповоротности смерти было что-то такое, что постоянно заставляло его мозг рассматривать ее разновидности. Больше всего он любил работать над такими компьютерными играми, в которых встречалось много смертей. Много крови и смертей.

Иногда ему приходила мысль покончить с собой: не столько потому, что ему не хотелось жить, сколько потому, что хотелось узнать, каково это — быть мертвым. Раньше он об этом рассказывал. Прямо говорил родителям, что собирается покончить с собой. Он просто сообщал им эту информацию, но, увидев их реакцию, стал держать подобные мысли при себе. Его слова вызвали страшный переполох, участились походы к психологу, вдобавок родители, а вернее, мама начала следить за ним круглые сутки. Моргану это не понравилось.

Он не понимал, почему люди так боятся смерти. Все непонятные чувства, которые переживают другие люди, концентрировались и усиливались, едва лишь о ней заходила речь. Он действительно не мог этого понять. Ведь смерть — это просто некое состояние, точно так же, как жизнь. Так почему же одно состояние считается лучше, чем другое?

Больше всего ему хотелось бы поприсутствовать при вскрытии девчонки. Понаблюдать за этим со стороны. Посмотреть, что же в этом такого, чего так боятся окружающие. Возможно, вскрытие дало бы ответ на этот вопрос. Или ответ удалось бы прочесть на лицах тех, кто производил вскрытие.

Иногда ему снилось, как он сам лежит в морге. На холодном металлическом столе, голый и ничем не прикрытый. Во сне он видел сверкание ножа до того момента, когда патологоанатом проводил прямой разрез посредине грудной клетки.

Впрочем, ничего этого он тоже никому не рассказывал. Иначе они, пожалуй, решат, что он вообще сумасшедший, и кроме ярлыка ненормального, к которому он с годами привык, навесят еще и этот.

Морган снова занялся программированием. Он наслаждался тишиной и покоем. Действительно хорошо, что ее больше нет.

Лилиан отворила дверь, прежде чем они успели постучать: Патрик подозревал, что она высматривала их с той самой минуты, как они от нее вышли. В прихожей стояла пара туфель, которых там не было раньше, когда они уходили, и Патрик решил, что это, должно быть, обещанная приятельница Эва пришла оказывать Лилиан моральную поддержку.

— Ну, что же он сказал в свое оправдание? — спросила Лилиан. — Можем мы сейчас оформить официальное заявление, чтобы вы поскорей его арестовали?

Патрик набрал в грудь побольше воздуха:

— Мы только хотим сперва поговорить с вашим супругом, прежде чем займемся заявлением. Осталось еще несколько непроясненных моментов.

Он заметил мелькнувшую на ее лице неуверенность, но оно тотчас же приняло прежнее воинственное выражение.

— Об этом не может быть и речи. Стиг болен, он лежит наверху в постели и отдыхает. Его покой ни в коем случае нельзя нарушать.

Голос Лилиан звучал несколько напряженно, и в нем слышались тревожные нотки. Как догадался Патрик, она сама забыла о том, что ее муж является потенциальным свидетелем. Тем важнее было с ним поговорить.

— К сожалению, без этого нельзя обойтись. На минутку или две он наверняка сможет нас принять, — сказал Патрик с самым властным выражением, на какое только был способен, и, подчеркивая неизбежность предстоящего разговора, снял куртку.

Лилиан только было открыла рот, приготовившись возражать, как Йоста произнес самым полицейским тоном:

— Если нам не дадут поговорить со Стигом, придется поднять вопрос о препятствовании расследованию. Это не очень хорошо выглядит в протоколе.

У Патрика вызывала некоторые сомнения правомерность такого заявления, однако оно возымело желаемый эффект, и Лилиан шагнула к лестнице, чтобы проводить их на верхний этаж. Судя по всему, она собиралась пойти с ними к Стигу, но Йоста вовремя удержал ее за плечо:

— Спасибо, мы сами найдем дорогу.

— Но ведь… — начала она, нервно моргая в поисках убедительного довода, однако в конце концов вынуждена была сдаться: — Ладно. Только не говорите потом, что я вас не предупреждала. Стиг плохо себя чувствует, и если его состояние ухудшится из-за того, что вы ввалитесь к нему в сапогах и начнете приставать с вопросами, то…

Не слушая ее, они поднялись по лестнице. Гостевая комната располагалась сразу налево, а так как Лилиан оставила дверь открытой, полицейским не составило труда найти ее мужа. Стиг лежал в кровати, но не спал, а, повернув голову к дверям, ждал посетителей. Судя по тому, как отчетливо взволнованный голос Лилиан доносился из расположенной внизу кухни, он явно слышал, как они поднимались. Патрик первым переступил порог и обомлел от неожиданности. Человек, лежавший в постели, был так слаб и истощен, что напоминал скелет, накрытый одеялом. Цвет впалых щек был серым, землистая кожа имела нездоровый оттенок, а волосы казались преждевременно поседевшими, как будто он состарился раньше срока. В комнате стоял душный запах болезни, и Патрику пришлось сделать над собой усилие, чтобы спокойно дышать этим воздухом.

Он нерешительно протянул больному руку и представился. Вслед за ним это сделал и Йоста, а затем они стали оглядываться, ища, на что бы сесть в этом крохотном помещении. Стоять, возвышаясь над лежащим Стигом, значило бы слишком подчеркивать свое превосходство. Приподняв землистую руку, больной указал им место на кровати.

— К сожалению, мне нечего больше вам предложить.

Голос был монотонный и слабый, и Патрик вновь ужаснулся тому, как далеко зашло дело. Странно, что такой тяжело больной человек лежит дома, ему явно следовало бы находиться в больнице. Но Патрик подумал, что это не его дело, тем более в доме живет врач.

Посетители осторожно присели на край кровати. Стиг поморщился, когда матрас под ними прогнулся, и Патрик тотчас же попросил извинения, испугавшись, что причинил ему боль. Стиг только небрежно махнул рукой.

Патрик откашлялся:

— В первую очередь я хотел выразить свои соболезнования в связи с кончиной вашей внучки.

«Опять я заговорил официальным тоном, который сам терпеть не могу!» — подумал он.

Стиг на секунду прикрыл глаза и, казалось, собирался с мыслями для ответа. Слова Патрика, судя по всему, всколыхнули в нем чувства, и сейчас он старался совладать с собой.

— Чисто формально Сара не была моей внучкой. Ее настоящий дедушка, отец Шарлотты, умер восемь лет тому назад, но в душе она была мне родная. Она росла у меня на глазах с тех пор, как была еще совсем малюткой, — тут Стиг запнулся, — и до последнего дня.

Он снова закрыл глаза, затем, немного успокоившись, опять открыл.

— Мы разговаривали с остальными членами семьи, пытаясь выяснить, что произошло тем утром. Я хотел бы знать, не слышали ли вы что-нибудь необычное? Знаете ли вы, например, во сколько Сара вышла из дома?

Стиг покачал головой:

— Я принимаю сильнодействующие снотворные таблетки и просыпаюсь обычно не раньше десяти часов. А в это время она… ее уже не было.

Он снова опустил веки.

— Когда мы спросили вашу жену, не знает ли она кого-нибудь, кто мог бы желать зла Саре, она назвала вашего соседа Кая Виберга. Вы согласны с ее мнением?

— Неужели Лилиан сказала, что Кай убил Сару? — Стиг посмотрел на них с удивлением.

— Ну не так чтобы буквально, но намекнула, что у вашего соседа есть причины желать зла вашей семье.

Из груди Стига вырвался протяжный вздох:

— Да, я никогда не мог понять, чего эти двое не поделили, но их вражда началась еще до того, как я здесь появился, до того, как умер Леннарт. Если уж быть честным, то я не знаю, кто из них бросил первый камень, и не побоюсь сказать, что Лилиан не меньше Кая старалась поддерживать эту вражду. Я пытался по возможности в нее не встревать, но это не так-то легко сделать. — Стиг покачал головой. — Нет, я действительно не понимаю, почему они так поступают. Ведь я знаю свою жену как добрую и сострадательную женщину, но там, где дело касается Кая и его семьи, она словно ничего не видит и не слышит. Вы знаете, мне иногда даже кажется, что они с Каем получают от этого удовольствие. Словно эта война — главная цель их жизни. Но это звучит глупо. Ну с какой стати человеку добровольно из года в год продолжать, как они, сутяжничать и все такое? Нам это уже недешево обошлось. Кай, конечно, может себе это позволить, но мы-то не так уж богаты — два пенсионера и только. Не понимаю, какая радость человеку от этих дрязг?

Вопрос был риторическим, и Стиг не ожидал на него ответа.

— Доходило ли когда-нибудь между ними до рукоприкладства? — с интересом спросил Патрик.

— Нет, боже сохрани! — убежденно ответил Стиг. — Не настолько же они сумасшедшие! — Он даже засмеялся.

Патрик и Йоста обменялись взглядами.

— Но вы ведь слышали, что Кай сегодня заходил к вам в дом.

— Да уж как было не услышать! На кухне такое началось, что только держись. Он ругался и не хотел уходить. Но Лилиан вышвырнула его, и он удрал поджавши хвост. Вообще я не понимаю некоторых людей. — Стиг посмотрел на Патрика. — По-моему, какие бы между ними ни возникали проблемы, но если вспомнить, что случилось, можно было бы все-таки проявить человеческое сочувствие. Если вспомнить про Сару…

Патрик был согласен с тем, что простое сочувствие могло бы выйти сейчас на первый план, но, в отличие от Стига, он не приписывал всю вину Каю. Лилиан тоже проявила полную неспособность вести себя в соответствии с ситуацией. У него возникло нехорошее подозрение, и он продолжал расспросы, надеясь получить подтверждение:

— Вы видели Лилиан после того, как в доме побывал Кай?

Патрик ждал, затаив дыхание.

— Да, конечно, — ответил Стиг. Видно было, что вопрос Патрика его удивил. — Она принесла мне чаю и рассказала, как бессовестно вел себя Кай.

И тут Патрик начал догадываться, почему Лилиан так встревожилась, услышав, что они хотят поговорить со Стигом. Забыть про мужа было с ее стороны тактической ошибкой.

— Вы не заметили в ней ничего необычного?

— Необычного? В каком смысле? Она была немного возбуждена, но это, пожалуй, и все, что было в ней необычно.

— Никаких оснований думать, что ей нанесли удар по лицу?

— Удар по лицу? Нет, ничего похожего. Кто вам такое сказал? — У Стига сделался растерянный вид, и Патрику стало его даже жалко.

— Лилиан утверждает, что Кай, придя в дом, ударил ее. И в доказательство продемонстрировала нам следы побоев, один из них на лице.

— Но у нее не было никаких следов после ухода Кая. Я не понимаю… — Стиг беспокойно заерзал в постели, и это опять заставило его скривиться от боли.

С помрачневшим лицом Патрик взглядом показал Йосте, что допрос окончен.

— Мы пошли вниз. Нам надо еще немножко поговорить с вашей женой, — сказал он, со всей возможной осторожностью встав со своего места.

— Да, но кто же это мог…

Покинув Стига, который проводил их озадаченным взглядом, Патрик подумал, что после их ухода тому, вероятно, предстоит серьезный разговор с женой. Но сначала он сам решил серьезно поговорить с Лилиан.

Спускаясь по лестнице, он внутренне весь кипел. Со смерти Сары не прошло и трех дней, а Лилиан уже пыталась использовать гибель внучки как дубинку в дурацкой распре с соседом. У него не укладывалось в голове, как можно быть такой… бездушной. Больше всего его возмущало, что она отвлекала на эту ерунду полицию, когда следовало все силы направить на поиски убийцы. То, что она поступала так, не задумываясь о последствиях, было настолько мерзко и глупо, что он просто не находил слов.

Войдя в кухню, он по выражению лица Лилиан понял: она уже догадалась, что на этот раз проиграла.

— Мы только что получили от Стига интересную информацию, — начал Патрик тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Эва, приятельница Лилиан, взглянула на него с удивлением: вероятно, она только что выслушала повесть несчастной жертвы избиения и приняла ее на веру. Через несколько минут, она, может быть, посмотрит на подружку иными глазами.

— Не понимаю, почему полиция так упорно стремилась нарушить покой больного человека. Очевидно, в наше время у властей принято поступать бесцеремонно, — прошипела Лилиан в безнадежной попытке снова стать хозяйкой положения.

— Не беспокойтесь, ничего страшного не произошло, — ответил Йоста, спокойно усаживаясь за стол, за которым сидели женщины.

Патрик подвинул себе другой стул и сел рядом.

— Поговорить с ним было очень удачной мыслью, так как от него мы услышали неожиданное утверждение. Может быть, вы поможете нам уяснить его смысл?

Лилиан не стала спрашивать, о каком утверждении шла речь. В злобном молчании она ждала, что полицейские скажут дальше. Слово опять взял Йоста:

— Он сказал, что вы заходили к нему после ухода Кая и что тогда на вас не было никаких следов нанесенных побоев. В разговоре с ним вы также ни о чем подобном не упомянули. Вы можете объяснить, как это получилось?

— Наверное, должно пройти какое-то время, прежде чем проступят синяки, — пробормотала Лилиан в отчаянной попытке вывернуться. — И при том состоянии, в каком находится Стиг, я, как вы понимаете, не хотела его расстраивать.

Они давно обо всем догадались, и она это видела. В разговор вступил Патрик:

— Надеюсь, вы осознаете всю серьезность такого поступка, как выдвижение надуманных обвинений.

— Ничего я не придумывала, — вскипела Лилиан, но затем продолжила уже более спокойно: — Возможно… Наверное, я немного преувеличила. Но только потому, что он готов был на меня наброситься. Я увидела это по его глазам.

— А следы, которые вы нам показали?

На этот вопрос она ничего не ответила, но тут и не требовалось ответа. Полицейские уже догадались, что она сама нанесла себе эти удары к их приходу. Впервые Патрик задумался, все ли в порядке у нее с головой.

Она упорно гнула свое:

— Это было только для того, чтобы у вас был повод забрать его на допрос. Тогда вы в спокойной обстановке могли бы искать доказательства, что он или Морган убили Сару. Я знаю, что это сделал один из них, а я только хотела помочь вам.

Патрик смотрел на нее и не верил своим глазам. Либо в ней говорит сейчас такая целеустремленность, равной которой он никогда не встречал, либо она просто сумасшедшая. В таком случае пора было решительно пресечь дальнейшие глупости в этом роде.

— Мы будем вам очень благодарны, если вы впредь предоставите нам самим заниматься нашей работой. И оставите в покое семью Вибергов. Вам понятно?

Лилиан кивнула, но было видно, что ее душит ярость. В течение всего разговора подруга удивленно смотрела на нее и сейчас собралась уходить одновременно с Патриком и Йостой. Очевидно, эта дружба дала трещину.

По пути в участок они не обсуждали выдуманные обвинения Лилиан. Все это оставило чересчур неприятное впечатление.

Стига не покидало легкое беспокойство. Он догадывался, что Лилиан будет на него сердиться, но не знал, как можно было поступить на его месте иначе. В тот раз, зайдя к нему, она выглядела совершенно как всегда, а эти непонятные разговоры о том, будто бы она обвиняла Кая в нанесении побоев, он вообще никак не мог себе объяснить. Не будет же она сочинять такое!

Шаги на лестнице звучали сердито; этого он и опасался. На секунду у него появилось желание закрыться с головой и притвориться спящим, но он тут же одумался. Ведь ничего ужасного не произошло. Он лишь сказал все как было, Лилиан должна это понять. Скорее всего, речь вообще идет о каком-то недоразумении.

Выражение ее лица оправдало самые худшие его предположения. По всему было видно, что она просто в ярости, и Стиг сжался под ее взглядом. Ему становилось очень не по себе, когда она бывала в таком настроении. Он не понимал, как такой добрый и душевный человек, каким он считал жену, может вдруг превращаться в столь неприятную особу. У него даже мелькнула невероятная мысль: неужели все так и произошло, как говорили полицейские, и она действительно выдвинула против Кая ложное обвинение? Но он поспешил отогнать от себя эту мысль. Надо подождать, пока они закончат расследование, и тогда все выяснится, что там было на самом деле.

— Неужели ты никак не можешь придержать свой длинный язык?

Лилиан с грозным видом встала над ним во весь рост, и ее злобный тон пронзил его мозг острыми электрическими молниями.

— Но, Лилиан, дорогая! Я же только рассказал…

— Рассказал так, как было! Это ты собирался мне сказать? Что ты сказал так, как оно было! Надо, верно, радоваться, как несказанному счастью, что есть на свете такие честные люди, как ты, Стиг! До того честные и порядочные, что им наплевать, если они своими словами поставят жену в дурацкое положение. А я-то думала, что ты на моей стороне!

От злости она брызгала слюной, и, глядя на ее искаженное лицо, он едва узнавал свою супругу.

— Но я всегда на твоей стороне, Лилиан. Я просто не знал…

— Не знал! Неужели я буду обо всем тебе докладывать, идиот несчастный!

— Но ты же ничего не сказала… И потом, это же, наверное, какие-то полицейские глупости. Ты бы никогда ничего подобного не стала выдумывать.

Стиг отчаянно пытался найти хоть какую-то логику в обрушившейся на него ярости.

Только сейчас он заметил на лице жены пятно, которое уже начало принимать синевато-лиловый оттенок. Взгляд его приобрел непривычную остроту, и он пристально посмотрел на Лилиан.

— Что это у тебя на лице за отметина? Ее же не было, когда ты ко мне поднималась. Неужели полицейские сказали правду? Ты придумала, будто Кай ударил тебя, когда приходил к нам? — Он спрашивал недоверчивым тоном, но, заметив, как Лилиан слегка поникла под его взглядом, тем самым получил подтверждение. — Как тебе только пришло в голову сделать такую глупость?

Их роли теперь переменились, голос Стига стал резким, а Лилиан опустилась рядом с ним на кровать и сидела, закрыв руками лицо.

— Не знаю, Стиг. Сейчас я понимаю, что это было глупо, но я же только хотела, чтобы они серьезно занялись Каем и его семейством. Я совершенно уверена, что эти люди так или иначе замешаны в смерти Сары! Разве я не говорила всегда, что у этого человека нет тормозов! И еще этот странный Морган! Он ведь прятался в кустах и подглядывал за мной! Ну почему полиция ничего не делает!

Она вся тряслась от рыданий, и Стиг, собрав последние силы, несмотря на боль, приподнялся с подушек и обнял плачущую жену. Стараясь успокоить, он гладил ее по спине, но его взгляд оставался тревожным и изучающим.

Когда Патрик вернулся домой, Эрика сидела одна в темноте, погруженная в свои мысли: Кристина забрала Майю на прогулку, а Шарлотта уже давно ушла. Эрика была озабочена тем, что рассказала ей подруга.

Услышав, как Патрик открывает входную дверь, она встала и вышла его встречать.

— Что это ты сумерничаешь?

Поставив несколько упаковок с едой на кухонный стол, он пошел включить освещение. Сначала Эрика отвернулась от яркого света, затем тяжело опустилась за стол и стала смотреть, как он разбирает принесенные покупки.

— Как славно стало у нас здесь! — сказал Патрик бодро и огляделся вокруг. — Хорошо все-таки, что мама иногда может прийти и навести порядок, — продолжил он, не замечая недовольного взгляда Эрики.

— Конечно, просто замечательно, — откликнулась она кисло. — Должно быть, ужасно приятно прийти с работы и застать дома в виде исключения порядок и чистоту.

— Да, действительно! — подтвердил Патрик, по-прежнему не сознавая, что сам роет себе яму, которая с каждой минутой становится все глубже.

— Ну так и приходил бы домой пораньше, чтобы следить за порядком! — выкрикнула Эрика.

От внезапного крика Патрик так и подскочил на месте, а потом удивленно повернулся к ней.

— Ну что я такого сказал?

Эрика молча встала и ушла. Иногда он все-таки бывает дурак дураком! Если ему самому непонятно, она не собирается объяснять.

Она снова села в темной гостиной и стала глядеть в окно. Погода на улице была под стать ее душевному самочувствию — пасмурная, ветреная, сырая и холодная, с предательски короткими затишьями, сменяющимися резкими порывами бури. По щекам у нее потекли слезы.

Пришел Патрик и сел рядом на диван.

— Прости, я вел себя как дурак. Мамины посещения, конечно же, нелегко перенести.

У Эрики задрожал подбородок. Она так устала плакать! Кажется, последние месяцы она только и делала, что заливалась слезами. Если бы ей удалось хоть немножко подготовиться к тому, как это будет! Слишком велик оказался контраст с тем безумным счастьем, которое, по ее представлениям, полагалось испытывать после рождения ребенка. В самые мрачные часы она почти ненавидела Патрика за то, что он не разделяет ее чувств. Логическая часть разума говорила ей, что это и хорошо: кто-то ведь должен заботиться, чтобы семейные дела как-то шли дальше, но она мечтала, чтобы он хотя бы ненадолго побыл на ее месте и понял ее состояние.

Словно прочитав мысли Эрики, Патрик сказал:

— Хотел бы я поменяться с тобой местами, честное слово! Но я не могу, так что лучше перестань храбриться и поделись со мной. Может быть, тебе стоило бы поговорить с кем-то другим, со специалистом? Наверняка в детской консультации нам бы с этим помогли.

Эрика энергично замотала головой: ее депрессия должна пройти сама, она не может не пройти. Кроме того, на свете есть люди, которым приходится гораздо хуже, чем ей.

— Сегодня у меня была Шарлотта, — сказала она.

— Как она? — тихо спросил Патрик.

— Лучше в каком-то смысле. — Эрика помолчала. — Вы до чего-нибудь докопались?

Патрик откинулся на спинку дивана и стал смотреть в потолок.

— К сожалению, нет, — наконец ответил он, глубоко вздохнув. — Мы даже не знаем еще хорошенько, с какого конца подступиться. К тому же похоже, что удалая маменька Шарлотты гораздо больше озабочена тем, как бы половчей провести очередной боевой маневр в застарелой распре с соседом, чем в том, чтобы оказать помощь следствию, и от этого наша работа не становится легче.

— Ну и как она у вас продвигается? — заинтересовалась Эрика.

Патрик дал краткое резюме событий сегодняшнего дня.

— Неужели ты думаешь, что кто-то из родственников Сары может иметь отношение к ее смерти? — негромко спросила Эрика.

— Нет. В это мне трудно поверить. К тому же они смогли дать достоверные сведения о том, где находились на протяжении того утра.

— Ты так считаешь? — уточнила она с какой-то странной интонацией.

Патрик уже хотел спросить, что она имеет в виду, но тут они услышали, что открылась наружная дверь и в комнату вошла Кристина, неся на руках Майю.

— Не понимаю, что вы сделали с этим младенцем, — воскликнула она раздраженно. — Всю обратную дорогу она кричала в коляске и ни за что не хотела успокоиться. Вот что бывает, когда ребенка то и дело берут на руки, едва он только пискнет. Вы ее вконец избаловали. Ты и твоя сестра никогда так…

Патрик прервал бурные излияния матери, забрав у нее ребенка, а Эрика, расслышав по голосу Майи, что та проголодалась, со вздохом пересела в кресло, расстегнула лифчик и вынула из него мокрую, насквозь пропитавшуюся молоком прокладку. Опять пришло время кормления…

Едва войдя в дом, Моника поняла: что-то не так. Накопившаяся в воздухе злость Кая ударила ей навстречу, как звуковая волна, и она сразу же почувствовала, как еще больше усилилось в ней и без того непроходящее утомление. Ну что там опять на этот раз? Она давно устала выносить его холерический темперамент, но на ее памяти так было всегда. Они встретились, когда обоим еще не исполнилось двадцати, и, возможно, в те дни его горячий нрав привлекал ее. Сейчас она уже не могла припомнить, как это тогда было. Да это и не имело значения, так уж сложилась жизнь. Она забеременела, они поженились, родился Морган, и день за днем прошли годы. В их супружеских отношениях все умерло уже много лет назад, и давным-давно она перебралась в отдельную спальню. Наверное, бывает и по-другому, но эта жизнь была ей, по крайней мере, знакома и привычна. Порой она, конечно, подумывала о разводе, а однажды, без малого двадцать лет назад, тайком даже собрала чемодан и хотела сбежать, забрав Моргана. Но вдруг подумала, что сначала надо приготовить для Кая обед, прогладить рубашки и запустить стирку, чтобы не оставлять после себя кучу грязного белья… А затем сама не заметила, как молча разобрала чемодан.

Моника направилась в кухню, зная, что застанет мужа там. Он всегда сидел на кухне, когда был чем-то взволнован, — возможно, потому, что оттуда хорошо просматривался главный объект его возмущения. Вот и сейчас Кай немного отодвинул занавеску и в образовавшуюся щелку неотрывно наблюдал за соседским домом.

— Здравствуй, — сказала Моника, но не дождалась от него цивилизованного ответа.

Вместо того чтобы поприветствовать ее, он разразился длинной и страстной тирадой.

— Знаешь, что сделала эта баба сегодня? — спросил он и, не дожидаясь ответа от Моники, которая и не думала откликаться, продолжил: — Она прислала сюда полицейских с жалобой на побои! Показала им какие-то чертовы синяки, которые сама же себе и набила, и заявила, что это я ее избил! Ей-богу, эта тетка совсем ума лишилась!

Идя к нему на кухню, Моника твердо решила не дать вовлечь себя в его распри, однако действительность оказалась гораздо хуже ее предположений, и она почувствовала, как в ней невольно нарастает возмущение. Однако сначала ей нужно было успокоить свою тревогу:

— А ты точно не нападал на нее, Кай? Ведь ты легко начинаешь горячиться…

Кай посмотрел на нее как на сумасшедшую:

— Что ты говоришь? Неужели ты действительно считаешь, что я, как последний дурак, стал бы играть ей на руку? Да я бы с удовольствием ее поколотил, но неужели я, по-твоему, не способен сообразить, как она этим воспользуется? Я действительно ходил к ней в дом и высказал все, что я о ней думаю, но ее саму и пальцем не тронул!

Моника видела по его лицу, что он говорит правду, и почувствовала, как сама уже не в силах отвести горящий ненавистью взгляд от соседского дома. Ну что этой Лилиан надо, почему она никак не отвяжется!

— Ну и что было дальше? Полиция ей поверила?

— Слава богу, нет. Они как-то сумели выяснить, что она лжет. Собирались поговорить со Стигом, и он, я думаю, как-то испортил ей игру. Но мне повезло, что на этот раз все обошлось.

Моника села напротив мужа. Лицо у него было багрового цвета, и он яростно барабанил пальцами по столу.

— Может, все-таки откажемся от борьбы и уедем отсюда? Так дальше просто невозможно!

Она уже не раз обращалась к нему с этой просьбой, но в ответ видела в глазах Кая все ту же решимость.

— Я уже говорил тебе — об этом не может быть и речи! Я не позволю ей выгнать меня из собственного дома. Такого удовольствия я ей ни за что не доставлю.

Для пущей убедительности он стукнул кулаком по столу, но в этом не было необходимости. Все это Моника уже не раз слышала и знала, что уговоры бесполезны. А если начистоту, то ей и самой не хотелось отдавать соседке лавры победителя — тем более после всего того, что Лилиан наговорила на Моргана.

Мысль о сыне дала ей повод переменить тему:

— Ты заглядывал сегодня к Моргану?

Кай неохотно отвел взгляд от дома Флоринов и пробурчал:

— Нет. А надо было? Он же никогда не выходит из своей берлоги, сама знаешь.

— Знаю, конечно. Но я думала, что ты хотя бы зашел к нему просто сказать «доброе утро» и посмотреть, как там что.

Она знала, что это была утопическая мысль, но все равно продолжала надеяться. Все-таки Морган ведь и его сын тоже.

— Да с какой стати мне ходить? Если он хочет с нами знаться, мог бы и сам прийти… — Кай фыркнул и встал. — У нас будет наконец какая-то еда?

Моника тоже поднялась и молча стала накрывать на стол. Несколько лет назад она еще думала, что Кай может хотя бы сам разогреть обед, когда ее нет дома, но теперь у нее даже не возникала такая мысль. Все было как всегда. И всегда так и будет.

~~~

Фьельбака, 1924 год

По дороге во Фьельбаку оба молчали. После стольких ночей, когда они никак не могли нашептаться, у них теперь не находилось друг для друга ни единого слова: оба сидели застывшие, как оловянные солдатики, устремив взгляд перед собой, погруженные каждый в свои думы.

У Агнес было такое чувство, словно весь ее мир рухнул. Неужели только вчера она еще просыпалась в своей широкой кровати, в собственной комнате шикарной виллы, в которой прожила всю жизнь? Как же могло случиться, что вот она сидит в поезде с саквояжем на коленях и едет навстречу презренной жизни бок о бок с человеком, с которым ей уже не хочется иметь ничего общего? Ей не хотелось даже смотреть на него. Один раз во время пути Андерс как-то попытался успокаивающим жестом прикрыть ее руку своею, но она отбросила его руку с таким отвращением, что, надо надеяться, он больше не повторит попытки.

Подъехав через несколько часов к дверям барака, в котором им предстояло вести совместную жизнь, Агнес не сразу решилась вылезти из экипажа. Она сидела в коляске, не в силах подняться — ее настолько поразили окружающая грязь и шум, поднятый чумазыми, сопливыми ребятишками, которые сбежались поглазеть на извозчика, что она не могла двинуть ни рукой ни ногой. Нет, это не ее жизнь! На миг ею овладел соблазн сказать извозчику, чтобы поворачивал назад и отвез ее обратно на железнодорожную станцию, однако она понимала, что это невозможно. Куда она оттуда направится? Отец очень ясно дал понять, что не желает ее больше знать, а мысль найти какую-нибудь работу никогда не пришла бы ей в голову, даже не будь она беременна. Все пути перед ней закрылись, оставался только один, и он вел в этот убогий и грязный дом.

Едва удерживая слезы, она осмелилась наконец выйти из экипажа. Когда ее нога глубоко погрузилась в глину, она только невесело усмехнулась. Отнюдь не поправило дела и то, что на ней были хорошенькие красные туфельки с открытыми носками. Чулки намокли, и вода проникла до самых ступней. Краем глаза она увидела, как в доме приоткрылись занавески на окнах и к ней устремились любопытные взгляды. Она повыше вскинула голову. Пускай пялятся сколько угодно! Какое ей дело до того, что они там подумают и что скажут. Это же просто нищая голытьба! Поди, никогда еще не видели настоящей дамы. Ничего, она здесь долго не задержится. Уж она как-нибудь придумает, как отсюда выбраться, в ее жизни еще не бывало такого, чтобы она не выкрутилась из неприятного положения правдами или неправдами.

Агнес решительно взяла свой саквояж и поковыляла к бараку.

~~~

Во время утреннего перерыва на кофе Патрик и Йоста рассказали Мартину и Аннике о вчерашних событиях. Эрнст редко появлялся на службе раньше девяти, а Мельберг, боясь уронить свой авторитет перед подчиненными, никогда не ходил пить с ними кофе, а завтракал в своем кабинете за закрытой дверью.

— Неужели она не понимает, что сама себе вредит, — удивилась Анника. — Ведь она же должна мечтать о том, чтобы вы сосредоточились на поисках убийцы, а не занимались всякой чепухой.

По сути, она повторила то же самое, что высказали вчера друг другу Патрик и Йоста.

Патрик только покачал головой:

— Вот и я не понимаю — не то она не видит дальше собственного носа, не то вообще сумасшедшая. Но я надеюсь, что ничего подобного больше не повторится, вчера мы как следует ее припугнули, и второй раз она такого не сделает. Появилось ли у нас что-нибудь, от чего можно оттолкнуться, чтобы сделать следующий шаг?

Никто не ответил. В деле явно отсутствовали доказательства и улики, на которые можно было бы опереться в дальнейшей работе.

— Когда, ты говоришь, должны прийти результаты из криминалистической лаборатории? — прервала Анника унылое молчание.

— В понедельник, — коротко ответил Патрик.

— С родственников полностью снимаются подозрения? — Сделав очередной глоток, Йоста вопросительно обвел глазами присутствующих.

Патрику тотчас же вспомнилась странная интонация, с которой Эрика отозвалась на упоминание об алиби родственников убитой девочки. Он и сам чувствовал смутное беспокойство по этому поводу, оставалось только понять, что именно его тревожило.

— Нет, конечно, — ответил он. — Родственники всегда остаются на подозрении, однако у нас нет ничего конкретного, что указывало бы в этом направлении.

— И какое впечатление производят их алиби? — задала вопрос Анника.

Во время расследований она чувствовала себя не у дел и потому обрадовалась случаю побольше узнать о ходе дела.

— Звучат убедительно, но ничем конкретным не подтверждаются. — Патрик встал, налил себе новую чашку кофе и остался стоять возле стойки. — Шарлотта с утра прилегла отдохнуть и спала в подвальном этаже из-за приступа мигрени. Стиг, по его словам, тоже спал. Он принял снотворную таблетку и ничего не слышал. Лилиан находилась дома и присматривала за Альбином, после того как проводила Сару, а Никлас был на работе.

— Значит, ни у кого из них нет неопровержимого алиби, — сухо подытожила Анника.

— Она права, — согласился Йоста. — Пожалуй, мы действовали слишком робко и не решались допросить их построже. Их утверждения могут быть поставлены под сомнение. Кроме Никласа, ни у кого из них нет подтвержденного алиби.

Вот оно! То, что смутно беспокоило его подсознание. Патрик взволнованно заходил взад и вперед по комнате.

— Но Никлас не мог быть у себя на работе. Помнишь? — обратился он к вопросительно глядевшему на него Мартину. — В то утро с ним никак не удавалось связаться, и он появился дома только через два часа. Разве нам известно, где он пропадал? И почему он потом солгал, будто находился в амбулатории?

Мартин молча помотал головой. Как же они сразу не обратили на это внимания?

— Может быть, следовало допросить также соседского сына, Моргана? Как бы там ни было, а в полиции лежат письменные заявления о том, что он украдкой подглядывал в окна; со слов Лилиан, для того, чтобы увидеть ее раздетую. Хотя трудно сказать, кому это может быть интересно, — подмигнул товарищам Йоста, сделав глоток из чашки.

— Но эти заявления очень старые и, как ты сам сказал, не слишком достоверные, особенно после вчерашнего происшествия. — Патрик и сам слышал, что его слова звучат неубедительно. Он сильно сомневался, что ему следует тратить время на проверку старых и новых лживых заявлений Лилиан.

— Но с другой стороны, мы совсем недавно пришли к выводу, что у нас нет зацепок, поэтому… — Йоста развел руками.

Три пары глаз обратись к нему, в них читалось недоумение. Не в его привычках было проявлять инициативу, но именно непривычность такого поступка заставила остальных прислушаться к его предложению. В подкрепление сказанного Йоста добавил:

— Кстати, если я не ошибаюсь, из его домика виден дом Флоринов, и в то утро он вполне мог что-то заметить.

— Ты прав, — согласился Патрик, чувствуя, что снова что-то прошляпил. Он должен был и сам подумать о Моргане как потенциальном свидетеле. — Сделаем так: вы с Мартином побеседуете с Морганом Вибергом, а мы, — он с трудом, но все же заставил себя произнести это имя, — с Эрнстом поплотнее займемся отцом Сары. А после обеда соберемся вместе и сопоставим полученную информацию.

— Ну а я? Я могу что-то сделать? — напомнила о себе Анника.

— Ты только внимательно следи за телефоном. Сейчас уже, наверное, появились какие-то сообщения в прессе, так что при некотором везении мы, может быть, узнаем нечто новое от общественности.

Анника кивнула и встала, чтобы поставить чашку в посудомойную машину. Остальные последовали ее примеру, и Патрик ушел к себе в кабинет дожидаться Эрнста. И разговор с ним начнется с обсуждения того, как важно приходить вовремя на работу, особенно в период, когда идет следствие.

Мельберг чувствовал, что роковое событие неумолимо приближается. Остался всего один день. Письмо по-прежнему лежало в верхнем ящике, но он больше не решался на него взглянуть — да и содержание помнил уже наизусть. Сам он с удивлением наблюдал за переполнявшими душу противоположными чувствами: первой реакцией были недоумение и возмущение, недоверие и злость, но затем исподволь в нем начала расти надежда — вот она-то и изумила Мельберга больше всего. Он всегда полагал, что его жизнь идет идеально, по крайней мере до перевода в эту дыру. После этого пришлось признать, что в ней все-таки, может быть, не все складывается как нужно, однако, за исключением неполученного, хотя и заслуженного, как он считал, повышения, ему, кажется, не на что было жаловаться. Возможно, некоторая промашка, которая вышла у него с Ириной, могла служить неприятным напоминанием о том, что не все получилось в его жизни так, как он бы хотел, но этот мелкий эпизод он постарался побыстрее выкинуть из памяти.

Он привык гордиться тем, что ни в ком не нуждается. Единственным близким и нужным для него человеком была его матушка, но она, к сожалению, уже покинула этот мир. Но письмо говорило о том, что эта ситуация может совершенно перемениться.

Дышать было трудно, каждый вдох давался с усилием. Мельберг испытывал ужас, смешанный с нестерпимым любопытством. В каком-то смысле ему даже хотелось, чтобы день прошел поскорее и наступило завтра, которое положит конец всем сомнениям. И в то же время хотелось, чтобы день шел помедленнее, а еще лучше, чтобы время замерло на месте.

В какой-то момент он решил вообще на все это наплевать — выбросить письмо в корзину для бумаг и понадеяться, что все развеется само собой. Но в душе понимал: этот фокус не пройдет.

Мельберг вздохнул, положил ноги на письменный стол и закрыл глаза. Все равно ничего не поделаешь, поэтому лучше спокойно дождаться, что принесет с собой завтрашний день.

Йоста и Мартин тихонько прошмыгнули мимо главного дома в надежде, что их никто не заметит, когда они свернут к маленькому домику — «хижине» Моргана. Ни у того ни у другого не было сейчас никакого желания встречаться с Каем, зато им хотелось спокойно поговорить с сыном без родителей. Морган взрослый человек, так что их присутствие не требуется.

На стук долго никто не отзывался — так долго, что они засомневались, есть ли кто-нибудь в доме. Но потом дверь все же приоткрылась и на пороге показался бледный светловолосый мужчина лет тридцати.

— Кто вы такие? — Вопрос был задан ровным, невыразительным тоном, а на лице говорящего не возникло вопросительного выражения, которое обычно появляется у людей в этом случае.

— Мы из полиции, — ответил Йоста и представил себя и Мартина. — Мы обходим живущих по соседству людей, чтобы опросить их в связи с гибелью девочки.

— Понятно, — сказал Морган, снова без всякого выражения. Он продолжал стоять на пороге, не делая попытки пропустить посетителей в дверь.

— Можно нам войти, чтобы поговорить с вами? — спросил Мартин. Ему уже стало не по себе в присутствии этого странного человека.

— Лучше не надо. Сейчас десять часов, и с девяти до четверти двенадцатого я работаю. Затем у меня ланч с четверти двенадцатого до двенадцати, затем я опять работаю с двенадцати и до четверти третьего. Затем я иду в дом к маме и папе, забираю там кофе и булочки и полдничаю до трех часов. Затем я снова работаю до пяти часов и потом обедаю. Затем в шесть смотрю новости по второму каналу, затем по четвертому в половине седьмого, затем по первому в половине восьмого и затем снова по второму в девять. Затем я ложусь спать.

Все это он произнес ровным, монотонным голосом, ни разу, казалось, не передохнув за всю длинную тираду. Кроме того, голос звучал чуть громче и резче, чем следовало, и Мартин с Йостой быстро переглянулись.

— Похоже, у вас весь день точно расписан, — сказал Йоста. — Но вы же понимаете, как важно нам с вами поговорить. Мы будем очень благодарны, если вы согласитесь уделить нам несколько минут.

Морган, казалось, задумался над этим вопросом, но все же согласился выполнить их просьбу. Он впустил пришельцев в жилище, хотя, судя по всему, был недоволен нарушением своего обычного распорядка.

Оказавшись внутри, Мартин пришел в изумление. Домик состоял из одного помещения, служившего, по-видимому, одновременно рабочим кабинетом и спальней, имелась там и небольшая кухонная ниша. В комнате всюду было чисто и прибрано, за одним исключением: на полу везде громоздились сложенные штабелями журналы, а между ними оставались узенькие проходы, по которым можно было передвигаться по комнате в разных направлениях. Один проход вел к кровати, другой к компьютерам, еще один — в кухонную нишу. Все остальное место занимали журналы. Взглянув на обложки, Мартин убедился, что все они посвящены компьютерным технологиям. Похоже, эта периодика тут скапливалась в течение многих лет: некоторые журналы выглядели новыми, другие совсем старыми.

— Я вижу, вы интересуетесь компьютерами, — заметил Мартин.

Морган только взглянул на него, но никак не стал комментировать такую самоочевидную истину.

— Над чем вы работаете? — спросил Йоста, чтобы как-то заполнить тягостное молчание.

— Я делаю электронные игры. В основном фэнтези.

Он направился к компьютерам, словно ища там защиты, и тут Мартин обратил внимание, как резко и неуклюже он двигается, при каждом шаге едва не опрокидывая очередную стопу журналов. Однако, сумев как-то избежать катастрофы, Морган благополучно сел на стул перед одним из мониторов и оттуда без всякого выражения воззрился на Мартина и Йосту, которые растерянно остановились посреди журнального развала, не зная, как приступить к допросу этого странного субъекта. Определить, что с ним не так, было трудно, хотя некая странность сразу бросалась в глаза.

— Как интересно! — начал Мартин. — Я всегда удивлялся, как это люди умудряются придумывать целые фантастические миры. Какая же для этого требуется бездна фантазии!

— Я не умею придумывать игры. Это делают другие, а я пишу программу. У меня синдром Аспергера, — сообщил Морган. В его устах это звучало как сухая констатация факта.

Мартин и Йоста снова обменялись растерянными взглядами.

— Синдром Аспергера, — повторил Мартин. — К сожалению, я не знаю, что это такое.

— Большинство людей не знают. Это одна из разновидностей аутизма, при которой человек, как правило, сохраняет нормальный или высокий уровень интеллекта. У меня высокий уровень интеллекта. Очень высокий, — добавил Морган, не вкладывая в эти слова никакого оценочного смысла. — Нам, людям с синдромом Аспергера, трудно дается понимание таких вещей, как выражение лица, сравнение, ирония и интонация. Это приводит к сложностям в межличностном общении.

Он говорил, словно читал книгу, и Мартину пришлось сделать усилие, чтобы уследить за смыслом сказанного.

— Я не могу сам создавать компьютерные игры, потому что для этого нужно представлять себе, что чувствуют другие люди, но зато я один из лучших программистов Швеции. — Последние слова были тоже произнесены как простая констатация факта, в них не ощущалось самодовольства или похвальбы.

Мартин невольно увлекся, внимая Моргану. Раньше он никогда не слышал о синдроме Аспергера, и этот рассказ вызвал у него неподдельный интерес. Однако они пришли сюда по делу, и пора было переходить к главному.

— Где нам можно присесть? — спросил он, оглядываясь.

— На кровати. — Морган кивнул в сторону узкой койки, стоявшей у стены.

Йоста и Мартин осторожно пробрались между горами журналов и присели. Первым начал Йоста:

— Вы уже, конечно, знаете, что случилось в понедельник у Флоринов. Видели ли вы в то утро что-нибудь необычное?

Морган продолжал молча смотреть на них без всякого выражения. Мартин догадался, что «что-нибудь необычное» было для него слишком абстрактно, и попробовал сформулировать свой вопрос иначе, более конкретно. Он даже не представлял себе, как трудно человеку жить в обществе, не воспринимая всех скрытых посланий, которые присутствуют в человеческой коммуникации.

— Вы видели, когда девочка вышла из дома? — попробовал Мартин спросить иначе, надеясь, что его вопрос задан достаточно определенно и Морган сможет на него ответить.

— Да, я видел, когда вышла девочка, — подтвердил тот и снова умолк, не сознавая, что в вопросе заключался еще какой-то смысл, сверх того, который был выражен словами.

Мартин понял, в чем дело, и уточнил:

— В какое время вы видели, как она ушла?

— Она вышла в десять минут десятого, — произнес Морган все тем же громким и резким голосом.

— Кого-нибудь еще вы видели в то утро? — спросил Йоста.

— Да.

— Кого вы видели в то утро и в какое время? — вмешался Мартин, стараясь опередить Йосту, скорее почувствовав, чем увидев, что общение с этим странным человеком тяжело дается его напарнику.

— Без четверти восемь я видел Никласа.

Мартин записал каждый его ответ. У него ни на секунду не возникло сомнения в точности свидетеля.

— Вы знали Сару?

— Да.

Йоста заерзал на кровати, и Мартин поспешил успокоить его, дотронувшись рукой до плеча коллеги. Что-то подсказывало ему, что проявление чувств окажет неблагоприятное воздействие на Моргана и помешает им получить всю возможную информацию.

— Насколько хорошо вы ее знали?

На этот вопрос Морган отреагировал лишь пустым взглядом, и Мартин снова переформулировал свою мысль. Раньше он никогда не задумывался, как трудно выражаться точно, как многое мы оставляем за кадром, полагаясь на то, что собеседник поймет подразумеваемый смысл.

— Она заходила сюда когда-нибудь?

— Она нарушала мой распорядок. — Морган кивнул. — Стучалась, когда я работал, и требовала, чтобы я ее впустил. Трогала мои вещи. Один раз она рассердилась на меня, когда я сказал ей, чтобы она уходила. Тогда она развалила часть моих стопок.

— Вам она не нравилась?

— Она нарушала мой распорядок. И развалила мои стопки. — Это было все, что Морган мог сказать о своих чувствах в отношении девочки.

— А ее бабушка? Что вы о ней думаете?

— Лилиан вредная. Так говорит папа.

— Она говорит, что вы подкрадывались к ее дому и заглядывали в окна. Вы это делали?

— Да, делал. — Не раздумывая ни секунды, Морган кивнул. — Я только хотел посмотреть. Но мама рассердилась, когда я ей это сказал. Она сказала, что так нельзя.

— И вы перестали? — спросил Йоста.

— Да.

— Потому что мама сказала, что так нельзя? — язвительно уточнил Йоста, но Морган его язвительности даже не заметил.

— Да, мама все время говорит мне, что можно и что нельзя. Мы с ней тренируемся, что можно говорить и делать. Она объясняет мне, что иногда человек говорит одно, а подразумевает совсем другое. Иначе я буду говорить и поступать неправильно. — Морган взглянул на свои наручные часы. — Половина одиннадцатого, мне надо работать.

— Мы больше не будем вам мешать, — заверил Мартин, вставая. — Просим прощения, что нарушили ваш распорядок, но полицейские не всегда могут соблюдать такие правила.

Морган, казалось, остался доволен объяснением.

— Хорошенько закройте дверь, когда будете уходить, — уже усевшись за компьютер, напутствовал он их на прощание, — иначе будет сквозняк.

— Ну и фрукт! — высказался Йоста, когда они шли через сад к машине, оставленной в ближнем переулке.

— А мне было интересно, — сказал Мартин. — Я раньше никогда не слыхал про синдром Аспергера. А ты?

— Нет. — Йоста фыркнул. — В мое время ничего такого не было. Это сейчас развелось столько необыкновенных диагнозов. По мне, так слово «идиот» включает в себя их все скопом.

Мартин со вздохом сел на место водителя. Да уж! Йосту вряд ли назовешь гуманистом!

Подсознательно его тревожило неясное сомнение — те ли вопросы он задавал, какие нужно? Он попробовал ухватить ускользающую мысль, но потом бросил. Может быть, ему это только показалось.

Здание амбулатории было окутано серой дымкой, машина на парковке оказалась единственной. Эрнст, все еще не переваривший обиду на Патрика за утреннюю нахлобучку по поводу опоздания, вылез из нее и, широко шагая, направился к подъезду. Патрик в раздражении захлопнул дверцу автомобиля сильнее, чем нужно, и рысцой поспешил туда же. Это ни на что не похоже — ведет себя прямо как маленький! Миновав аптечное окошечко, они свернули налево, где располагались кабинеты. На пути им не встретилось ни души, и их шаги отдавались гулким эхом в пустых коридорах. Наконец они обнаружили сестру и спросили, где Никлас. Она сообщила, что сейчас он принимает пациента, но через десять минут должен освободиться, и предложила посидеть в приемной. Патрик в который раз уже удивился тому, как похожи все приемные в поликлиниках. Везде та же унылая деревянная мебель с некрасивой обивкой, те же невыразительные картины на стенах, и везде одни и те же наводящие тоску журналы. Рассеянно полистав один из них, под названием «Путеводитель пациента», он поразился тому, сколько, оказывается, есть на свете всяких болезней, о которых он вообще никогда и не слышал. Эрнст пристроился как можно дальше от Патрика и сейчас сидел, постукивая ногой по полу, чем страшно раздражал коллегу. Время от времени Патрик ловил на себе его злобный взгляд, но его это мало трогало: пускай думает, что хочет, лишь бы как следует выполнял свою работу.

— Доктор освободился, — объявила наконец сестра и проводила их в кабинет, в котором за заваленным бумагами столом они увидели Никласа.

Вид у него был измученный. Он встал, поздоровался с ними за руку и попробовал изобразить доброжелательную улыбку, но она застыла на губах тревожной гримасой, не затронув глаз.

— Какие-нибудь новости в расследовании дела?

Патрик помотал головой:

— Мы работаем не покладая рук, но пока нам не много удалось выяснить. Однако все еще впереди.

Он постарался, чтобы его слова звучали обнадеживающе, но в глубине души чувствовал все большую неуверенность. Патрик уже сомневался в том, что на этот раз дело будет раскрыто.

— Чем могу служить? — устало спросил Никлас, проведя рукой по белокурым волосам.

Патрик невольно подумал, что портрет сидящего перед ним человека так и просится на обложку одного из дамских романов, героями которых являются медицинские сестры и красавцы доктора. Даже сейчас в нем проглядывало необычайное обаяние, и Патрик мог только догадываться, каким притягательным он должен казаться женщинам. Судя по тому, что он слышал от Эрики, эти качества Никласа не самым благоприятным образом сказывались на его отношениях с Шарлоттой.

— У нас есть к вам несколько вопросов по поводу того, что вы делали в понедельник утром. — Патрик опять взял слово, в то время как Эрнст по-прежнему молчал и дулся, не обращая внимания на коллегу, который взглядом пытался побудить его к участию в разговоре.

— Так что же? — спросил Никлас небрежным тоном, но Патрику показалось, что в глазах у него мелькнуло беспокойство.

— Вы сказали нам, что были на работе.

— Да, я отправился на работу, как всегда, без четверти восемь, — подтвердил Никлас, но сейчас в его голосе ясно слышалась тревога.

— Вот этого мы и не можем понять, — сказал Патрик и сделал последнюю попытку вовлечь в допрос Эрнста, но тот упорно смотрел в окно, за которым находилась парковка. — В течение двух часов мы пытались с вами связаться, но вас не было на месте. Разумеется, мы можем проверить это у сестры. — Он кивнул в сторону двери. — Я полагаю, она записывает, когда и где вы были, и по ее записям можно установить, здесь ли вы находились в понедельник утром.

Никлас беспокойно заерзал на стуле, с его виска скатилась капелька пота. Однако он старался сохранять невозмутимость, и Патрик, услышав его спокойный голос, не мог не признать, что это у него неплохо получается:

— Ах да, вспомнил! Я освободил себе несколько часов, чтобы посмотреть выставленные на продажу дома. Шарлотте я ничего об этом не сказал, хотел сделать ей сюрприз.

Объяснение звучало бы вполне убедительно, если бы не скрытое напряжение, которое уловил Патрик за внешне спокойным тоном. И ни на секунду не поверил тому, что сказал Никлас.

— Вы не могли бы рассказать об этом поподробнее? Какие дома вы осматривали?

Доктор делано улыбнулся и, казалось, старался выиграть время, чтобы придумать новое объяснение.

— Надо сообразить, сейчас я уже в точности не помню, — произнес он задумчиво.

— Наверное, в окрестностях одновременно выставляется не так уж много домов. Вы должны хотя бы помнить, в каком это было районе, — настойчиво продолжал Патрик.

Он видел, что собеседник все больше нервничает. Чем бы он там ни занимался в понедельник утром, это, во всяком случае, был не осмотр домов.

Последовало продолжительное молчание. Видно было, что Никлас лихорадочно пытается придумать средство спасти ситуацию. Затем Патрик заметил, как доктора покинула энергия и он сник. Вот теперь, может быть, чего-то и удастся от него добиться.

— Я… — начал Никлас, но голос ему изменил. — Я не хочу, чтобы об этом узнала Шарлотта, — выдавил он наконец.

— Мы не можем ничего обещать. Вообще-то все тайное, как правило, когда-нибудь выходит наружу. Сейчас вам лучше изложить вашу версию, прежде чем мы узнаем об этом из чужих уст.

— Но вы не понимаете! Это окончательно убьет Шарлотту…

Ему опять изменил голос. И хотя Патрик уже начал догадываться, к чему клонится дело, он невольно почувствовал к Никласу сострадание.

— Как я уже сказал, я не могу ничего обещать.

Патрик ждал, пока доктор преодолеет страх и продолжит объяснения. Но перед его мысленным взором возникло милое, доброе лицо Шарлотты, и сострадание сменилось неприязнью. Иногда он начинал стыдиться своей принадлежности к мужскому полу.

— Я… — Никлас откашлялся, — у меня было свидание.

— И с кем же? — спросил Патрик, уже отказавшийся от надежды привлечь в помощь Эрнста.

Однако теперь его нерадивый напарник перестал глядеть в окно и с большим интересом воззрился на Никласа.

— С Жанеттой Линд.

— Хозяйкой магазина подарков в Галербакен? — уточнил Патрик, в памяти которого всплыл смутный образ миниатюрной, стройной, темноволосой женщины.

— Да, это она. — Никлас кивнул. — Мы… — Он снова помедлил в нерешительности. — Мы с ней уже некоторое время встречаемся.

— И как долго продолжается это «некоторое время»?

— Несколько месяцев. Наверное, около трех.

— И как вам это удавалось? — осведомился Патрик с искренним интересом.

Он никогда не мог понять, откуда у людей находится время для тайных свиданий. И как они на это решались, тем более в таком маленьком городке, как Фьельбака, где достаточно было чужой машине постоять пять минут перед домом, как об этом уже распространялись слухи.

— Иногда в обеденный перерыв, иногда я говорил дома, что задерживаюсь на работе, и забегал к ней на минутку.

Патрик с трудом сдержал желание вскочить и съездить молодчику по морде, но он не имел права проявлять личные чувства. Его привел сюда вопрос насчет алиби.

— И в понедельник вы просто взяли и освободили себе с утра несколько часов, чтобы съездить… повидаться с Жанеттой?

— Да, — подтвердил Никлас осипшим голосом. — Я сказал, что поехал навестить кое-кого из больных на дому, так как давно уже откладывал эти визиты, но, если вдруг возникнет что-нибудь срочное, буду доступен по мобильному телефону.

— Но на самом деле до вас нельзя было дозвониться, мы несколько раз пытались найти вас через сестру, но ваш мобильник не отвечал.

— Я забыл его зарядить. Батарейка села сразу после того, как я выехал, а я этого не заметил.

— В котором часу вы выехали из амбулатории на встречу с любовницей?

Последнее слово подействовало на Никласа как удар хлыста по лицу, но он не стал возражать, а только взъерошил пальцами волосы и устало сказал:

— Кажется, это было сразу после половины десятого. С восьми до девяти у меня был час телефонных консультаций, затем я немного поработал с бумагами, на это ушло около получаса. Так что, думаю, это было между девятью тридцатью и девятью сорока.

— А мы дозвонились до вас без нескольких минут час. Вы в это время вернулись в амбулаторию?

Патрик старался говорить спокойным голосом, но невольно представлял себе Никласа в постели с любовницей в то время, когда его дочь мертвая плавала в море. Как ни посмотри на поступок Никласа Клинги, картина получалась некрасивая.

— Да, именно так. С часу у меня начинался прием пациентов, поэтому я вернулся примерно без десяти час.

— Вам понятно, что для подтверждения ваших слов нам придется поговорить с Жанеттой?

В ответ Никлас покорно кивнул и еще раз повторил свою просьбу:

— Постарайтесь не вмешивать в это Шарлотту, это может ее окончательно сломать.

«Что же ты раньше об этом не вспомнил?» — подумал Патрик, но не стал говорить вслух. Наверное, Никлас и сам не раз успел об этом подумать в последние дни.

~~~

Фьельбака, 1924 год

Времена, когда работа доставляла ему радость, остались так далеко в прошлом, что вспоминались теперь как давнишний счастливый сон. Нескончаемый тяжелый труд убил в нем последние остатки энтузиазма, и Андерс продолжал лишь механически выполнять работу, которую необходимо было сделать. Их с Агнес потребности никогда не совпадали. Денег ей тоже никогда не хватало, в отличие от других жен каменотесов, которым порой приходилось кормить на эти же средства целую ораву детей. Сколько бы он ни заработал, у нее все вытекало, как вода сквозь пальцы, и зачастую ему приходилось голодным уходить из дома, потому что не оставалось денег на еду. Но Андерс все равно приносил жене получку до последнего гроша, что было не в обычаях среди рабочих семей. Главным развлечением каменотесов являлся покер: игра занимала все вечера и выходные дни, и дело часто кончалось тем, что игрок с унылой физиономией и пустыми карманами возвращался домой, где его встречала давно смирившаяся с этой бедой жена, лицо которой от молчаливого горя избороздили ранние морщины.

Теперь и Андерсу пришлось познакомиться с этим чувством молчаливого горя. Жизнь с Агнес, меньше года назад казавшаяся прекрасной мечтой, обернулась для него наказанием за несовершенное преступление. Единственная вина Андерса заключалась в том, что он любил ее и дал ей ребенка, но судьба покарала его так, словно он совершил смертный грех. Он даже не решался радоваться будущему рождению малыша. Беременность проходила не без осложнений, а сейчас, когда Агнес находилась уже на сносях, все стало еще хуже. В течение всего срока она жаловалась на судороги и боли, которые одолевали ее то в одном, то в другом месте, и отказывалась выполнять каждодневную домашнюю работу. Из-за этого ему, ежедневно с утра до вечера надрывавшемуся в каменоломне, приходилось брать на себя еще и те обязанности, которые должна нести жена. Это было само по себе нелегко, а он вдобавок еще и знал: другие каменотесы над ним либо смеются, либо жалеют, видя, что ему приходится делать всю бабскую работу. Но как правило, он так изматывался, что ему уже было не до разговоров за спиной.

Несмотря ни на что, он с надеждой ждал рождения ребенка. Может быть, материнская любовь заставит Агнес изменить взгляд на себя как на пуп земли. Младенец требует к себе большого внимания, и этот опыт может оказать полезное влияние на женщину. Андерс по-прежнему отказывался верить, что их семейная жизнь никогда не наладится. Сам он привык серьезно относиться к своим обещаниям и считал, что, заключив законный союз, они не вправе его разрушать, как бы трудно им ни пришлось.

Конечно же, он видел, как живут другие женщины в бараке, как они трудятся не покладая рук и никогда не жалуются, и понимал, что судьба обошлась с ним несправедливо. Но в то же время сознавал, что, если сказать по совести, виновата не судьба: он сам поставил себя в такое положение, а значит, у него нет права жаловаться.

Еле волоча ноги, он брел по узкой тропинке домой. Нынешний день прошел для него так же монотонно, как и все прочие: он вытесывал камни для мостовой, и теперь у него болело плечо, ныла мышца, которую он перетрудил, так как целый день на нее ложилась основная нагрузка. Живот подвело от голода. Утром в доме не нашлось ничего съестного, чтобы взять с собой на работу, и если бы Андерса не пожалел сосед из комнаты напротив, Янссон, поделившийся бутербродами, ему пришлось бы целый день проработать не евши. Нет, подумал он, с нынешнего дня надо кончать с прежним порядком и больше не отдавать жене всю получку. Придется взять на себя еще и закупку продуктов, как и прочие ее обязанности. Сам он как-нибудь и пережил бы без еды, но не собирался морить голодом своего ребенка, а потому пора было изменить положение вещей.

Прежде чем открыть тонкую деревянную дверь и войти в квартиру к жене, он немного постоял на крыльце и перевел дух.

~~~

Через стеклянную перегородку перед стойкой дежурного Аннике было хорошо видно всех входящих и уходящих посетителей. Но сегодня день выдался спокойный. Только Мельберг еще сидел у себя в кабинете, и никто не являлся в участок по каким-нибудь неотложным делам. Зато для нее в этот день работы нашлось по горло. Газетная публикация вызвала большой отклик в виде телефонных звонков, хотя пока еще рано было судить, насколько они будут способствовать продвижению следствия. Впрочем, не ее дело это решать. Она только записывала все получаемые сведения, включая имя и телефон информатора: эти записи предназначались на просмотр руководителю следствия, в данном случае Патрику. Ему предстояло стать счастливым получателем целого потока сплетен и необоснованных обвинений, к чему, как она знала по опыту, в основном сводится подобная информация.

Расследуемое сейчас дело вызвало больше звонков, чем обычно. Все, что касается детей, как правило, вызывает у публики бурю эмоций, и тем более если речь идет об убийстве. В целом из телефонных обращений, которые принимала Анника, вырисовывалась довольно неприглядная картина массового сознания среднестатистического жителя Швеции. Прежде всего становилось ясно, что в провинции далеко не так прочно, как в больших городах, укоренилось терпимое отношение к гомосексуалистам. Анника получила множество сигналов о подозрительных субъектах, причем в качестве единственного основания для такого обвинения служила доказанная или лишь предполагаемая принадлежность данного лица к сексуальным меньшинствам. В большинстве случаев выдвигаемые аргументы выглядели смехотворно наивными. Достаточно было иметь необычную профессию, чтобы о человеке сообщили в полицию как об одном «из этих самых, извращенцев». По провинциальной логике, только поэтому его уже можно было обвинить в любых грехах. Так, Анника приняла множество звонков по поводу местного парикмахера, продавца цветочного магазина, некоего учителя, за которым, как оказалось, числилось непростительное пристрастие к розовым рубашкам, и в качестве самого подозрительного фигурировал мужчина, работающий воспитателем детского сада.

Но очередной звонок оказался иного сорта. Женщина на другом конце провода пожелала остаться неизвестной, но факт, о котором она сообщила, представлял несомненный интерес. Анника сосредоточилась и слово в слово зафиксировала все сказанное. Эту запись надо будет положить поверх остального. У нее словно ток пробежал по позвоночнику, и появилось такое чувство, что услышанное ею сейчас окажет решающее влияние на раскрытие дела. Ей так редко доводилось оказываться в центре событий в тот момент, когда в расследовании происходит решающий поворот, что тут она невольно испытала чувство удовлетворения. Возможно, сейчас она пережила именно такой момент. Телефон зазвонил снова, и она сняла трубку. Еще один звонок по поводу продавца из цветочного магазина…

Он раздраженно ходил по рядам, раскладывая на скамейках сборники псалмов. Обыкновенно эта работа доставляла ему удовольствие, но не сегодня. Новомодные штучки! Богослужение с музыкой в пятницу вечером, причем с далеко не богоугодной — разухабистой, веселенькой, а уж если называть вещи своими именами, то просто языческой! Музыку полагается исполнять в церкви только в воскресенье, и притом в основном это должны быть псалмы. В нынешнее время стали играть на службах что попало, а порой народ даже принимается аплодировать. Остается только радоваться, что хотя бы не дошло до такого безобразия, как в Стрёмстаде, где священник то и дело приглашает выступать кого-нибудь из популярных певцов. Сегодня, по крайней мере, участвуют только ученики местной музыкальной школы, а не стокгольмские шалопаи, что колесят по стране с легкомысленными песенками, которые они одинаково весело играют и в Божьем храме, и перед пьяной толпой в парке отдыха.

Несколько псалмов все-таки будет исполнено. Арне аккуратно вывесил их номера на доске справа от хора и отступил на шаг, чтобы посмотреть еще раз, все ли правильно. Он гордился тем, что соблюдает идеальный порядок в каждой мелочи.

Если бы только он мог навести такой же порядок и с людьми! Насколько было бы лучше, если бы вместо всяких там глупостей люди прислушались к нему и последовали его поучениям! В Библии ведь все сказано, расписано до мельчайших подробностей, надо только потрудиться и прочесть.

В душе с новой силой вспыхнула обида за то, что ему не удалось получить профессию священника. Осторожно оглядевшись вокруг и убедившись, что в церкви больше никого нет, Арне отворил калитку, ведущую в хор, и с трепетом приблизился к алтарю. Подняв глаза, он взглянул на распятие с изможденным и измученным Иисусом. Вот что главное в жизни! Смотреть на кровь, проступающую из ран Иисуса, на тернии, вонзающиеся в его чело, и почтительно склонять голову перед этим зрелищем. Он обернулся, окинул взглядом ряды пустых скамеек и мысленным взором увидел их полными народом — его паствой. Он простер руки, и торжественные слова, произнесенные его надтреснутым голосом и подхваченные эхом, гулко разнеслись по церкви:

— Лик Господень да воссияет над вами!

Он видел, как люди проникаются его словами, как благодать вливается в их сердца и они взирают на него с посветлевшими лицами. Арне тихо опустил руки и, скосив глаза, поглядел в сторону кафедры. Туда он никогда не смел заходить, но сегодня словно преисполнился Святого Духа. Если бы отец не встал у него на пути, помешав следовать своему призванию, он сейчас мог бы по праву взойти на кафедру, где, стоя высоко над головами собравшихся, проповедовал бы слово Божие.

Арне сделал несколько осторожных шажков в направлении кафедры, но, едва поднявшись на первую ступень, услышал, как отворилась тяжелая церковная дверь. Он быстро убрал ногу и вернулся к своим обязанностям. Обида, переполнявшая грудь, жгла его изнутри, как кислота.

Магазин подарков работал только три летних месяца и по большим праздникам, поэтому в поисках Жанетты они направились туда, где она зарабатывала на жизнь все остальное время года — в качестве официантки в одном из ресторанчиков Греббестада. Переступая порог, Патрик почувствовал, как у него от голода бурчит в животе, однако для ланча было еще слишком рано, и в ресторане не оказалось посетителей. Между столиками, наводя порядок, неторопливо расхаживала молодая женщина.

— Вы Жанетта Линд?

Она подняла голову и кивнула:

— Да, это я.

— Патрик Хедстрём и Эрнст Лундгрен. Мы из полицейского участка Танумсхеде. Если можно, мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

Девушка быстро кивнула еще раз и опустила глаза. Если она была способна делать умозаключения, то должна была догадаться, зачем они пожаловали.

— Не желаете кофе? — спросила Жанетта, и оба радостно закивали.

Пока она хлопотала возле кофеварки, Патрик ее немного рассмотрел. Этот тип был ему хорошо знаком: стройненькая брюнеточка, карие глаза и распущенные волосы ниже плеч. Наверняка считалась первой красавицей в классе, а может быть, и самой хорошенькой девочкой всего выпуска, популярной среди мальчиков, всегда водилась с каким-нибудь старшеклассником из числа самых крутых. С окончанием школы период блестящих успехов для таких девушек завершался, однако они оставались в родных местах, хорошо зная, что тут хотя бы живет воспоминание об их былом звездном статусе, тогда как где-нибудь в более крупном городе, в толпе красоток, они рисковали очутиться на положении серенькой мышки. Глядя на Жанетту, Патрик подумал, что она должна быть гораздо моложе его, а следовательно, и Никласа. Лет двадцать пять, наверное, или чуть меньше.

Она поставила перед каждым по чашке кофе и, слегка встряхнув волосами, подсела к их столику. В старших классах она, наверное, сотни раз репетировала это движение перед зеркалом, и Патрик не мог не признать, что оно отработано у нее в совершенстве.

— Валяйте, или как там еще принято говорить в американских фильмах, — сказала она с кривой усмешкой и, чуть прищурясь, посмотрела в глаза Патрику.

Против воли ему пришлось согласиться, что она недаром понравилась Никласу. Он и сам не один год жизни потратил на ухаживания за признанными школьными красотками. Привычка — вторая натура. Хотя сам Патрик, конечно, не имел бы у нее никаких шансов: малорослый, жилистый, в учебе — середнячок, он был одним из тех, кто составляет серую массу, и мог только издалека восхищаться крутыми ребятами, которые прогуливали математику, чтобы поторчать в курилке с сигаретой во рту. Надо сказать, многих из тех парней ему впоследствии довелось узнать поближе — по причинам служебного характера. Для некоторых из них камера временного заключения в его полицейском отделении стала, можно сказать, родным домом.

— Мы только что беседовали с Никласом Клинга, и, — Патрик помедлил немного, — в разговоре всплыло ваше имя.

— Вот как! — отозвалась Жанетта, по-видимому нисколько не смущенная мыслью о том, в каком контексте ее имя могло упоминаться.

Спокойно глядя на Патрика, она ждала продолжения.

Сидевший рядом Эрнст, как всегда, молчал, маленькими глоточками попивая горячий кофе. Взгляды, которые он бросал на Жанетту, говорили, что он не так еще стар, чтобы годиться ей в отцы. Патрик сердито зыркнул на него, с трудом подавив желание пнуть коллегу под столом по лодыжке.

— Да, он говорит, что вы встречались в понедельник утром. Это так?

Она повторила свой наработанный жест, снова тряхнув головой, и затем кивнула:

— Да, это правда. Мы были у меня дома. В понедельник я взяла выходной.

— Во сколько к вам пришел Никлас?

Задумавшись, она опустила глаза, разглядывая свои ногти — длинные, с прекрасным маникюром, и Патрик даже удивился, как с такими ногтями вообще можно работать.

— Что-то около половины десятого, мне кажется. Впрочем, нет! Я совершенно точно помню, потому что будильник у меня был поставлен на четверть десятого, и когда Никлас пришел, я была в душе.

Она хихикнула, и Патрику стало противно на нее смотреть. Перед глазами у него возникли Шарлотта, Сара и Альбин, но вряд ли такие картины обременяли сознание Жанетты.

— И сколько он у вас пробыл?

— Около одиннадцати мы позавтракали, а на час дня у него было назначено какое-то дело в амбулатории, так что он уехал, кажется, минут за двадцать до этого срока. Я живу на Куллене, от меня ему недалеко до работы.

Она опять хихикнула, и Патрику пришлось сделать над собой серьезное усилие, чтобы не показывать ту неприязнь, которую она ему внушала. У Эрнста Жанетта, кажется, не вызвала никаких враждебных чувств, наоборот: чем дольше он смотрел на нее, тем более масляным становился его взгляд.

— Все это время Никлас оставался у вас дома? Он ни разу не выходил по какому-нибудь делу?

— Нет, — спокойно сказала Жанетта, — он никуда не выходил, могу вас в этом заверить.

Взглянув на Эрнста, Патрик спросил:

— У тебя есть какие-нибудь вопросы?

Тот в ответ только помотал головой, и Патрик закрыл блокнот.

— Мы обязательно еще наведаемся к вам, но на сегодня это все.

— Хорошо. Я рада, если могла вам чем-то помочь, — откликнулась она, вставая с места.

За все время она ни словом не упомянула о том, что дочь ее любовника умерла. Что девочку убили, пока она лежала в постели с ее отцом. Большими способностями к сопереживанию красотка явно не отличалась.

— Да, конечно, — коротко бросил Патрик, надевая куртку, которая висела на спинке стула.

Закрывая за собой дверь, он увидел, что она вернулась к своему прежнему занятию и снова начала прибираться на столиках. При этом она что-то напевала, но что именно, он уже не расслышал.

Она бесцельно ходила взад и вперед по квартире в подвале, где они жили в последние месяцы. Ноющая боль в сердце не давала успокоиться, заставляя все время быть в движении. Шарлотту неотступно мучила совесть из-за того, что она совсем не занимается Альбином, почти целиком бросив его на попечение своей матери, но горе совсем не оставило для него места в ее душе. В улыбке младенца, в его глазах она все время видела только Сару. Мальчик был так сильно похож на сестру в том же возрасте, что ей было больно смотреть на него, на его робость и боязливость. Сара словно вобрала в себя всю энергию, предназначенную для двух детей, ничего не оставив для братца. Но в то же время Шарлотта понимала, что дело не в этом. Утаенная правда не давала ей покоя. Она только надеялась, что все как-нибудь исправится.

Шарлотта жалела о том, что вчера сказала Эрике. Теперь они с Никласом помирятся, станут ближе друг другу, а ее подозрительность только все портит. Она видела, что он тоже страдает, и если уж это их не сблизит, то им вообще больше не на что надеяться.

Выбравшись из лекарственного тумана, она все время надеялась, что Никлас наконец станет таким человеком, каким он всегда жил в ее представлении: нежным, заботливым и любящим. Раньше она видела в нем проблески этих качеств и за них его и любила. Сейчас она мечтала только об одном: прислониться к нему и чтобы он показал себя более сильным из них двоих. Но пока этого не происходило. Он замкнулся в себе, старался как можно скорее уйти на работу, оставляя ее одну среди обломков их общей жизни.

Вдруг она задела что-то ногой. Шарлотта наклонилась и замерла на полдороге. Она просила Никласа убрать подальше с ее глаз все вещи Сары; целое утро он потратил на то, чтобы разложить все по ящикам, и отнес их на чердак. Но одну вещь он не заметил. Старый тряпичный мишка Сары наполовину высовывался из-под кровати, на него-то сейчас и наткнулась Шарлотта. Она осторожно подняла игрушку с пола и присела на кровать, пережидая, пока перестанет кружиться голова. На ощупь мишка был шершавый. Сара не давала его постирать, поэтому у него был такой вид, словно он побывал в уличной драке. Вдобавок от него исходил странный запах. Очевидно, этот запах не изгнала бы даже стиральная машина и не заглушил бы «Ариэль». Один глаз у мишки отсутствовал, и Шарлотта нащупала торчащие на его месте нитки. Последний раз она плакала два часа назад, и это был самый длинный перерыв между приступами горя за все время с тех пор, как стало известно о гибели девочки. И вот слезы вновь начали накипать у нее в груди. Шарлотта прижала к себе мишку и легла на кровать. Плач вырвался наружу.

— Чудо из чудес, — объявил по телефону Педерсен. — Впервые в мировой истории результат анализов пришел раньше обещанного срока.

— Подожди, я отъеду в сторонку, — сказал ему Патрик, уже высматривая подходящее место.

Эрнст указал на лесную дорогу с той стороны шоссе, по которой они ехали, и Патрик решил, что сойдет.

— Ну вот, сейчас я не веду машину. Итак, что показали анализы? — спросил он без особенной надежды.

Вероятно, они выяснили только, что Сара ела на завтрак, а относительно воды в легких он уже проконсультировался и, к своему огорчению, узнал, что вряд ли возможно установить сорт мыла, остатки которого были в ней найдены. Педерсен это как раз подтвердил:

— Вода, как я и говорил, была водой из крана, и содержание различных примесей бесспорно показывает, что это та вода, которая подается во Фьельбаке. Сорт мыла по имевшимся там частицам установить не удалось.

— Не очень-то это продвинуло нас вперед, — недовольно отозвался Патрик, вновь почувствовав, как разгадка дела ускользает.

— Что касается воды в легких, это действительно так, — произнес Педерсен каким-то загадочным тоном.

Патрик напрягся.

— А есть что-то другое? — спросил он и, затаив дыхание, стал ждать ответа.

— Есть, хотя я и не знаю, что это может значить. Анализ содержимого желудка подтверждает то, что сказали о завтраке родственники, но, — тут Педерсен сделал паузу, а Патрик едва не вскрикнул от нетерпения. — В легких и в желудке обнаружилось нечто странное. Похоже, что девочка наглоталась золы.

— Но каким образом, черт возьми, ей могла попасть в желудок зола? — Краем глаза Патрик заметил, как Эрнст подпрыгнул на сиденье и вытаращил глаза.

— Ничего определенного сказать невозможно. Но, просмотрев данные и сверившись с протоколом вскрытия, я пришел к предположению, что зола была введена насильно через рот. Потому что небольшие частицы золы мы обнаружили также в полости рта и в пищеводе, хотя большая часть была смыта водой.

Патрик не сказал ни слова, но в голове завертелся круговорот мыслей. Зачем, скажите на милость, кому-то понадобилось пихать девочке в рот золу? Он попытался собраться и вспомнить все, что ему нужно спросить.

— Зола в легких. Как она попала туда, если ее заставляли эту золу проглотить?

— Это только моя гипотеза, но часть могла угодить не в то горло, когда ее заставляли глотать. Кроме того, поскольку она сидела в ванне, то часть золы могла просыпаться в воду, и когда ее стали топить, зола вместе с водой попала в легкие.

С пугающей ясностью перед глазами Патрика встала эта сцена. Сидящая в ванне Сара, рядом фигура неизвестного человека, который силой запихивает ей в рот горсть золы, а затем ладонью зажимает рот и нос жертвы, заставляя проглотить. Затем те же руки держат ее голову под водой, пока снизу не перестают подыматься пузыри и тело не замирает.

Что-то зашумело в кустах рядом с машиной, прервав тягостное молчание. Патрик тихо спросил Педерсена:

— Вы пришлете нам это по факсу?

— Уже послал. В лаборатории собираются продолжить анализ золы, чтобы посмотреть, нельзя ли извлечь из этого что-то полезное для дела. Но они решили поставить нас в известность, не дожидаясь результатов, считая, что для нас будет важно как можно скорее получить эту информацию.

— И правильно сделали. Когда, по-вашему, мы узнаем побольше про эту золу?

— Думаю, что к середине следующей недели, — сказал Педерсен и тихо добавил: — А как у вас идут дела? Есть что-нибудь новое?

Задавать вопросы о ходе следствия было весьма необычным поступком для судебно-медицинского эксперта, но Патрик не удивился. Смерть Сары взволновала многих, даже самых закаленных людей. Подумав секунду, он сказал:

— Боюсь, что очень немного. А если уж совсем начистоту, то у нас почти ничего нет, за что можно было бы зацепиться. Но я надеюсь, что эти последние сведения помогут нам сдвинуться с мертвой точки. Каким образом, я пока еще и сам не знаю, но это достаточно странное обстоятельство, возможно, оно продвинет следствие дальше.

— Да, будем надеяться, — ответил Педерсен.

Патрик вкратце изложил Эрнсту услышанное, и оба помолчали. За стеклами машины по-прежнему шуршали кусты. Патрик уже подумал, что сейчас на них оттуда выскочит лось, но, вероятно, в рыжей осенней листве возились птицы или белки.

— Как ты думаешь, не пора ли нам еще раз взглянуть на ванную Флоринов?

— Может быть, этим надо было заняться с самого начала? — отозвался Эрнст.

— Может быть, — язвительно повторил Патрик, отлично понимая, что коллега прав и это их упущение. — Но раз уж мы этого не сделали сразу, то лучше поздно, чем никогда.

Эрнст ничего не ответил. Патрик вынул мобильный телефон и позвонил по нужным номерам, чтобы получить официальное разрешение и вызвать техников из Уддеваллы. В ушах у него продолжали звучать слова Эрнста, и он старался сделать все возможное, чтобы ускорить процесс. Ему сказали, что техники прибудут еще до вечера.

Патрик со вздохом включил зажигание и дал задний ход. В голове крутились мысли о золе. О пепле и смерти.

~~~

Фьельбака, 1924 год

Она ненавидела свою жизнь — даже сильнее, чем предполагала, когда переезжала в новый дом. В самых безудержных фантазиях Агнес никогда не представляла себе такой бедности и убожества. И, словно мало было этого ужасного окружения, ее тело распухло, делая непривлекательной и неуклюжей. В летнюю жару она все время ходила потная, и волосы, прежде всегда так тщательно уложенные, теперь висели какими-то сосульками. Больше всего она мечтала о том, чтобы существо, сделавшее ее такой уродкой, поскорее вышло наружу, но в то же время жутко боялась родов — одна мысль о них доводила Агнес чуть не до обморока.

Жить с Андерсом тоже оказалась сплошным мучением. Если бы он хоть не был таким бесхребетным! Но он только преданно смотрел на нее собачьими глазами, вымаливая хоть немножко внимания. Она знала, что другие женщины презирают ее за то, что она не возится целыми днями, как они, наводя чистоту в своем дрянном жилище и ухаживая за неблагодарным мужиком. Но как можно ожидать, чтобы она вела себя как они! Она же не чета им, по рождению принадлежит к совершенно другому слою общества и получила благородное воспитание. Странно было бы, если бы Андерс вздумал требовать от нее, чтобы она корячилась, отмывая грязные полы, или носила ему в каменоломню обед. Он еще имел наглость упрекать ее за то, что она не умеет бережливо тратить те жалкие гроши, которые он приносит. В своем нынешнем состоянии она вообще не должна ничего делать, а уж если она и позволяет себе купить в лавке что-нибудь особенное, то это еще не причина поднимать столько шума. Подумаешь, велика беда, приобрести какую-нибудь вещь вместо того, чтобы экономить деньги на муку или масло!

Агнес со вздохом положила свои распухшие ноги на скамеечку. Сколько вечеров она уже просидела так перед единственным оконцем, представляя, как совершенно иначе могла бы сложиться ее жизнь. Если бы только отец не был упрям как баран! Она уже подумывала отправиться в Стрёмстад, броситься перед отцом на колени и упросить его, чтобы он над ней смилостивился. Если бы она знала, что есть хоть малейший шанс на успех этой затеи, она бы уже давно так и сделала. Но Агнес наизусть выучила все хорошие и плохие стороны своего отца и чувствовала заранее, что не стоит и пробовать. Приходилось терпеть и ждать подходящего случая, когда она сможет вырваться из своего нынешнего положения.

На крыльце послышались шаги. Она вздохнула, поняв, что это вернулся Андерс. Если он воображает, что на столе ждет ужин, то глубоко ошибается. Если подумать о тех страданиях, которые ей приходится терпеть, вынашивая его ребенка, то по справедливости он сам должен бы встать к плите и приготовить еду для нее. Правда, запасов в доме было не много. Деньги кончились уже через неделю после получки, а до следующей тоже еще оставалась неделя. Но при его хороших отношениях с Янссонами из комнаты напротив он мог бы пойти к ним и попросить хлеба, а то и чего-нибудь еще, из чего можно сварить суп.

— Добрый вечер, Агнес, — поздоровался Андерс, нерешительно входя в комнату.

Они прожили в браке уже полгода, однако он все еще чувствовал себя в этой комнате как чужой и смущенно смотрел на нее с порога.

— Добрый вечер, — фыркнула она и поморщилась при виде его перепачканной одежды и чумазого лица. — Не обязательно тащить сюда грязь. Разуйся хотя бы!

Он покорно снял башмаки и поставил их на крыльце.

— Есть что-нибудь съедобное?

Услышав этот вопрос, Агнес так вытаращила глаза, словно он произнес какое-то страшное ругательство.

— Разве по моему виду нельзя понять, что я не могу стоять у плиты и стряпать тебе еду? Я еле держусь на ногах, а ты хочешь, чтобы к твоему приходу на столе был горячий ужин! Да и на какие деньги прикажешь мне покупать продукты? Ты же не приносишь столько денег, сколько надо, чтобы питаться по-человечески, а сейчас вообще в доме не осталось ни одного эре. А лавочник, этот старый пес, больше не дает нам в кредит.

При упоминании кредита Андерс поморщился. Он терпеть не мог брать в долг, но за те полгода, что они с Агнес жили вместе, она постоянно это делала.

— Кстати, я тоже хотел с тобой об этом поговорить, — начал он, растягивая слова, и Агнес сразу же почуяла недоброе: такое начало не обещало ничего хорошего. — Я подумал, что, пожалуй, лучше я сам буду распоряжаться получкой.

Он произнес это, не глядя жене в глаза, и она почувствовала, как в груди закипает ярость. Что это он придумал? Неужели она теперь будет лишена единственной радости, которая у нее еще оставалась в жизни?

Догадываясь о том, какую бурю чувств вызвали его слова, Андерс сказал:

— Ведь тебе уже сейчас стало нелегко ходить в лавку, а когда родится ребенок, трудно будет вырваться из дома, поэтому лучше уж я возьму это дело на себя.

От ярости она не могла вымолвить ни слова. Затем временная немота отпустила ее, и она высказала ему все, что думала об этом решении. Она видела, как мучает его сознание, что весь барак ее слышит, но не обращала на это внимания. Ее совершенно не волновало, что о ней подумает здешняя голытьба, а уж Андерсу она выскажет все, пускай знает, какого она о нем мнения.

Но к ее удивлению, на этот раз Андерс не уступил, несмотря на брань. В первый раз за все время он продолжал стоять на своем, сколько она ни вопила. Когда она наконец была вынуждена сделать паузу, чтобы перевести дыхание, он спокойно заявил, что она может кричать, пока не охрипнет, но как он сказал, так и будет.

Агнес почувствовала, как ей становится трудно дышать, от злости у нее потемнело в глазах. Отец всегда уступал ей, когда она начинала задыхаться и судорожно хватать ртом воздух, но Андерс только молча за этим наблюдал и даже не думал ее успокаивать.

Тут вдруг она почувствовала резкую боль в животе и испугалась. Ей захотелось домой, к папе.

~~~

Моника ощутила испуг, как удар в живот.

— Тут была полиция?

Морган кивнул, не отрывая глаз от экрана. Она понимала, что сейчас не время с ним говорить: согласно своему распорядку, он работал и был недоступен для общения. Но она не могла ничего с собой поделать, ее переполняло беспокойство, заставляя переминаться с ноги на ногу. Ей хотелось подойти к сыну и потрясти его за плечо, заставить рассказать побольше, не дожидаясь бесконечных уточняющих вопросов, но она знала, что это бесполезно. Приходилось расспрашивать с обычной терпеливостью.

— Чего они хотели от тебя?

Он по-прежнему не желал отрываться от экрана и, отвечая, продолжал стучать по клавиатуре, ни на секунду не замедляя темпа:

— Они спрашивали про умершую девочку.

У нее зашлось сердце, пропустив не один, а сразу несколько ударов. Осипшим голосом она уточнила:

— О чем они тебя спрашивали?

— Видел ли я, как она уходила утром, и еще разное другое.

— А ты видел?

— Что видел? — рассеянно переспросил Морган.

— Ее — видел?

— Зачем ты сейчас пришла? — Он проигнорировал ее вопрос. — Ты знаешь, что это не по расписанию. Ты же обычно приходишь тогда, когда я не работаю.

В громком, резком голосе не слышно было возмущения, он просто констатировал факт. Она допустила отклонение от их обычного распорядка, нарушила ритм, и должна была знать, что его это удивит. Но она не могла сдержаться, ей требовалось все узнать.

— Ты видел, как она уходила?

— Да, я видел, как она уходила. Я рассказал об этом полиции, ответил на все их вопросы. Хотя они тоже нарушили мой распорядок.

Сейчас он полуобернулся в ее сторону и смотрел на мать этим своим разумным, но странным взглядом. Его взгляд всегда оставался таким. Эти глаза никогда не меняли своего выражения, не наполнялись чувством — по крайней мере с тех пор, как он научился управлять своим поведением. Когда он был моложе, у него случались страшные приступы ярости и досады из-за вещей, на которые он не мог повлиять или когда он чего-то не мог сделать. Причиной могло быть что угодно, начиная от невозможности решить, в какой день ему принимать душ, или выбрать, что он хочет на обед. Но с тех пор и он, и она многому научились. Жизнь пошла по накатанной колее, а выбор был давно сделан. Он принимал душ через день, его обед состоял из четырех блюд, которые она чередовала согласно выработанному расписанию, а завтрак и ужин всегда были одинаковы. Работа стала для него настоящим спасением. Он занимался тем, что у него хорошо получалось, это занятие давало ему возможность применить свой высокоразвитый интеллект и в то же время вполне соответствовало темпераменту больного с синдромом Аспергера.

Моника очень редко заходила к нему в неположенное время. Она даже не помнила, когда это случалось в последний раз. Но сейчас, коли она все равно уж его потревожила, ничего не мешало продолжить разговор.

Пройдя по тропинке между кипами журналов, она села на кровать.

— Я хочу, чтобы в другой раз ты не разговаривал с ними без меня.

Морган только кивнул. Затем он повернулся к ней окончательно, усевшись лицом к спинке стула и опершись на нее скрещенными руками.

— Как ты думаешь, мне дали бы на нее посмотреть, если бы я попросил?

— На кого посмотреть? — растерялась Моника.

— На Сару.

— Что это тебе приходит в голову! — Монике показалось, что комната закружилась перед ее глазами. Напряжение последних нескольких дней вывело ее из равновесия, и от вопроса Моргана она потеряла самообладание.

— Зачем тебе надо ее видеть? — Она не могла скрыть пробивавшуюся в ее голосе нотку раздражения, но он, как всегда, никак не отреагировал на интонацию. Она даже не была уверена в том, что он воспринимает повышение голоса как знак того, что она сердится.

— Чтобы посмотреть, как она теперь выглядит, — спокойно ответил Морган.

— Зачем тебе это? — Голос Моники звучал все более взволнованно, и она почувствовала, что сжимает кулаки. Ее охватил ужас, и каждое слово Моргана казалось новым шагом навстречу тому мраку, которого она всегда так боялась.

— Чтобы посмотреть, какая она мертвая, — пояснил он, не отрывая взгляда от ее лица.

Монике вдруг стало трудно дышать. Показалось, что стены тесной клетушки надвигаются на нее и вот-вот раздавят. Ей больше не выдержать, нужно глотнуть воздуха.

Не говоря ни слова, она вскочила, кинулась к двери, вылетела наружу и с грохотом захлопнула ее за собой. Холодный, промозглый воздух обжег ей глотку, когда она глубоко вдохнула его полной грудью, и через некоторое время она почувствовала, как пульс начал успокаиваться.

Она осторожно заглянула в одно из окошек. Морган уже сидел, повернувшись к экрану. Пальцы его так и летали по клавиатуре. Прижавшись лицом к стеклу, она смотрела на его затылок. Она любила его так сильно, что от этого было даже больно.

Ничто не доставляло ей такого удовлетворения, как уборка. Другие члены семьи говорили, что это мания, но ее это совсем не беспокоило. Главное, чтобы они не мешались под ногами и не пытались ей помогать, большего она не требовала.

Как всегда, Лилиан начала с кухни. Каждый день то же самое. Протереть все поверхности, пройтись пылесосом, вымыть пол и один раз в неделю вынуть все из ящиков и шкафов и протереть внутри. Покончив с кухней, она перемещалась в прихожую, в гостиную и на веранду. Единственной комнатой на первом этаже, которую она не могла прибрать, была маленькая гостевая, в которой спал Альбин. Ею она займется потом.

Она потащила пылесос на второй этаж. Стиг хотел купить другую модель, не такую громоздкую, однако она вежливо, но решительно отказалась. Этот пылесос служил ей пятнадцать лет и до сих пор был как новый. Гораздо лучше современных агрегатов, которые ломаются по четыре раза в год. Хотя он действительно тяжеловат. Добравшись до площадки второго этажа, Лилиан почувствовала, что немного запыхалась. Стиг не спал и повернулся к ней лицом, когда она вошла.

— Ты совсем себя не жалеешь, — произнес он слабым голосом.

— Лучше так, чем сидеть без дела.

Это был между ними привычный разговор. Он говорил ей, чтобы она себя не перетруждала, а она отвечала какой-нибудь бодрой репликой. Небось в доме была бы совсем другая картина, если бы она перестала сама выполнять всю работу, переложив на них часть обязанностей. Без нее дом пришел бы в запустение и все бы развалилось. Это на ней все держалось, и все они это знали. Могли бы хоть иногда проявить какую-то благодарность. Но куда там! Вместо этого они только бубнят ей, чтобы она себя не перетруждала! Лилиан почувствовала, как в душе поднимается знакомое раздражение. Она зашла к Стигу и заметила, что он бледнее обычного.

— Ты сегодня неважно выглядишь, — сказала она, помогая ему приподнять голову от подушки, чтобы вытащить ее и взбить, а потом вернуть на место.

— Да, у меня неважный день.

— Где больше всего болит? — спросила она, присаживаясь к нему на кровать.

— Кажется, всюду, где только можно, — слабо ответил Стиг, попытавшись изобразить улыбку.

— Неужели нельзя сказать поточнее? — раздраженно откликнулась Лилиан. Она подергала свалявшиеся шерстинки на пледе и требовательно посмотрела на мужа.

— Желудок. Так и крутит все время, а иногда вдруг такая резь!

— Да, надо, чтобы Никлас вечером тебя посмотрел. Нельзя же просто так лежать и лежать!

— Только не в больницу! — Стиг даже замахал на нее руками.

— Это не тебе решать. Как скажет Никлас, так и будет. — Лилиан выдернула из пледа две шерстинки и обвела комнату внимательным взглядом. — Где поднос с завтраком?

Он указал рукой на пол. Лилиан нагнулась и посмотрела.

— Ты же ничего не съел! — сказала она недовольным тоном.

— Мне ничего не хотелось.

— Тебе надо есть, иначе ты никогда не поправишься. Как ты не понимаешь! Я сейчас пойду вниз и приготовлю тебе томатного супа. Надо же откуда-то брать энергию.

Он только кивнул. Когда Лилиан пребывала в таком настроении, спорить с ней оказывалось бессмысленно.

Каблуки Лилиан сердито застучали по ступеням. Никто ничего не делает, все только она да она!

Когда Мартин и Йоста вернулись в участок, за стойкой дежурного никого не было: должно быть, Анника ушла на ланч. Мартин увидел, что на столе лежит большая стопка бумаг, исписанных ее почерком: наверное, первые звонки от общественности.

— Ты скоро собираешься подкрепиться? — спросил Йоста.

— Пока еще нет. Может, в двенадцать?

— До тех пор можно и околеть с голоду, но уж лучше так, чем лопать в одиночестве.

— Ну, значит, договорились, — кивнул Мартин и ушел к себе в кабинет. По пути из Фьельбаки ему пришла в голову одна мысль, и, порывшись в телефонной книге, он нашел нужный номер.

— Я ищу Эву Нестлер, — сказал он принявшей его звонок секретарше.

Та сообщила, что линия занята, и он стал терпеливо дожидаться своей очереди. Как всегда, в трубке заиграла дурацкая музыка, но спустя некоторое время он понял, что она совсем не плохая. Мартин взглянул на часы: он прождал уже почти четверть часа. Он решил вытерпеть еще пять минут, а потом положить трубку и позвонить еще раз, но в эту самую секунду на том конце послышался голос:

— Эва Нестлер.

— Здравствуйте. Я — Мартин Мулин. Не знаю, помните ли вы меня, но мы с вами встречались несколько месяцев назад в связи с расследованием по подозрению в использовании детей. Да, я звоню вам из полицейского участка Танумсхеде, — добавил он поспешно.

— А, точно. Вы работаете в паре с Патриком Хедстрёмом, — вспомнила Эва. — Раньше мне в основном приходилось иметь дело с Патриком, но мы с вами тоже встречались.

Наступило молчание.

— Чем я могу вам помочь?

Мартин откашлялся:

— Вам знакома такая штука — синдром Аспергера?

— Синдром Аспергера? Да, я об этом знаю.

— У нас тут есть один человек, — начал Мартин и замолчал, не зная, как правильно выразиться. Моргана нельзя было назвать подозреваемым, скорее, он был лицом, представлявшим потенциальный интерес.

Тогда Мартин начал сначала:

— Мы столкнулись с этим в деле, над которым сейчас работаем, и мне нужна добавочная информация о том, что такое синдром Аспергера. Могли бы вы мне в этом помочь?

— Да-а, — протянула Эва. — Но мне потребуется некоторое время, чтобы освежить свои знания. — Мартин услышал, как она перелистывает страницы — вероятно, просматривает календарь. — Вообще-то я как раз высвободила себе час времени после ланча, чтобы сделать кое-какие дела, но раз уж так надо полиции… — Она снова принялась переворачивать страницы. — Кроме этого времени, у меня, к сожалению, до вторника нет ни минуты свободной.

— Чем раньше, тем лучше, — быстро согласился Мартин.

Вообще-то он надеялся получить все сведения по телефону, но съездить в Стрёмстад было для него тоже не трудно.

— Тогда встретимся примерно через сорок пять минут?

— Хорошо, — ответил Мартин, а затем ему пришла в голову еще одна мысль: — Купить по дороге что-нибудь для ланча?

— А что! Купите! Списать немного с моих налогов тоже будет неплохо. Шучу! — добавила она тут же, испугавшись, как бы ее слова не приняли всерьез.

— Ничего страшного, — засмеялся Мартин. — Будут какие-нибудь особые пожелания насчет того, какая еда должна получиться из ваших налоговых денег?

— Лучше что-нибудь легкое. Может быть, салатик. В большинстве случаев люди стараются похудеть к лету, а у меня, как видно, что-то там перепуталось, и я стараюсь похудеть к зиме.

— Значит, салат! — заключил Мартин и попрощался.

Взяв куртку, он задержался перед кабинетом Йосты.

— Слушай, придется нам обойтись без ланча. Я еду в Стрёмстад поговорить с Эвой Нестлер. Она — психолог, к которому мы обращаемся за консультацией. — И прибавил, увидев выражение на лице Йосты: — Конечно, ты можешь поехать со мной, если есть желание.

В первое мгновение Йоста, казалось, хотел принять предложение, но в это время за окном разверзлись небесные хляби, и он помотал головой:

— Нет уж, благодарствую. Неохота мне вылезать на улицу. Договорюсь с Патриком и Эрнстом, может, у них найдется что-то съедобное.

— Ладно, как хочешь. А я пошел.

Йоста уже повернулся к нему спиной и ничего не ответил. Помедлив секунду перед дверью, Мартин поднял воротник и бегом припустил к машине. Она была припаркована совсем близко, тем не менее он промок до нитки.

Через полчаса он уже парковался на набережной, в нескольких шагах от конторы, в которой работала Эва. Она располагалась в том же доме, что и полицейский участок Стрёмстада, и Мартин подумал, что у них наверняка много общего. Полиции довольно часто приходилось пользоваться услугами психологов, например в тех случаях, когда жертве жестокого обращения требовалась помощь профессионала.

В коммуне насчитывалось не очень много действующих психологов, но Эва как раз была одной из них и пользовалась репутацией очень знающего специалиста. Патрик говорил о ней много хорошего, и Мартин надеялся, что она ему поможет.

Он сам не мог сказать с уверенностью, почему решил к ней обратиться, ведь Морган не считался подозреваемым. Но Мартину стало интересно узнать, что кроется за странным поведением и манерой речи этого человека. Синдром Аспергера был для Мартина чем-то новым, а расширить свои знания — это никогда не вредно.

Прежде чем повесить в гардеробе свою куртку, он ее хорошенько отряхнул от воды. Рубашка под ней тоже намокла, и Мартин слегка дрожал от холода. С собой он принес пакет с двумя порциями салата, купленными по дороге в кафетерии.

Секретарша в приемной Эвы явно была предупреждена о его приходе, поскольку лишь кивнула ему в сторону двери с табличкой, на которой была написана нужная фамилия. На его вежливый стук из кабинета крикнули:

— Войдите! Вот это скорость! Марш-бросок, да и только. — Когда он вошел, Эва Нестлер посмотрела на часы и добавила, взглянув на гостя с напускной строгостью: — Надеюсь, вы по дороге сюда не превышали дозволенную скорость.

— Да нет! — Он засмеялся. — Не беспокойтесь. К тому же я знаю, что полиция сегодня занята в другом месте, — прошептал он заговорщицки и подмигнул Эве.

Он вспомнил, что эта женщина понравилась ему с первой же встречи: у нее был особый талант настраивать людей так, что в ее обществе они чувствовали себя непринужденно. При ее профессии это было, вероятно, очень ценное качество.

Мартин выложил принесенное на маленький столик:

— Надеюсь, что угодил вам, выбрав салат с креветками.

— Салат с креветками — это замечательно! — Выйдя из-за письменного стола, Эва села на один из четырех стульев, расставленных вокруг столика. — Вообще-то мы сами себя обманываем, — добавила она, вылив на салат полную бутылочку приправы. — Если поливать зелень таким количеством калорийной заправки, то с таким же успехом можно было съесть гамбургер. Но психологически салат воспринимается как более полезная еда. Он поможет мне убедить себя в том, что вечером я могу позволить себе пирожное. — И она захохотала так, что ее бюст заходил ходуном.

Глядя на эти пышные формы, Мартин подумал, что ей частенько удается убедить себя в чем-то подобном. Но Эва была изящно одета, а ее седые, коротко подстриженные волосы были уложены в прическу, которая одновременно выглядела модной и вполне подходила для ее возраста.

— Итак, вы хотели узнать побольше о синдроме Аспергера, — напомнила она.

— Да. Я сегодня впервые столкнулся с этим понятием, и мне чрезвычайно любопытно узнать, что это такое, — подтвердил Мартин, подцепив на вилку креветку.

— Мне оно знакомо, но я сама никогда не сталкивалась с пациентами, у которых был бы этот диагноз, поэтому к вашему приходу я заглянула в книжки. Что вас особенно интересует в этом синдроме? Потому что вообще о нем можно рассказывать очень долго.

— Да-а, — протянул Мартин, обдумывая ответ. — Не могли бы вы рассказать мне о характерных признаках людей, страдающих Аспергером? Как узнать, что у них именно этот синдром?

— Ну, во-первых, этот диагноз начали ставить совсем недавно. По-настоящему он вошел в обиход всего пятнадцать лет назад, хотя документирован и более ранним временем. Это функциональное нарушение, названное в честь Ханса Аспергера. Некоторые исследователи сейчас говорят, что у него самого, вероятно, был этот синдром.

Мартин молча кивнул и стал слушать дальше.

— Это разновидность аутизма, при которой, однако, человек обладает нормальным и даже высоким уровнем интеллекта.

Это Мартин уже слышал от Моргана.

— Трудность, возникающая при описании синдрома Аспергера, заключается в том, что симптомы у разных пациентов могут быть различными, они подразделяются на несколько групп, — продолжала Эва. — В некоторых случаях пациенты уходят в себя по типу классического аутизма, между тем как другие могут проявлять повышенную активность. Кроме того, синдром Аспергера редко обнаруживается на начальной стадии. Родители могут быть обеспокоены, замечая какие-то отклонения в поведении своих детей, хотя конкретно указать, в чем именно заключаются эти отклонения, не могут. Проблема, как уже сказано, состоит в том, что у разных детей это проявляется по-разному. Одни дети с синдромом Аспергера начинают говорить очень рано, другие с большим запозданием, то же самое относится и к началу хождения и множеству других моментов развития. Как правило, проблемы отчетливо проявляются лишь с наступлением школьного возраста, но и тут детям часто ставится ошибочный диагноз в виде СДВГ и НВМВ.

— И в чем же тогда выражаются эти проблемы?

Мартин так увлекся, слушая Эву, что даже забыл про еду.

Перед тем как поступить в школу полиции, он одно время подумывал о специальности психолога и порой начинал сомневаться, не ошибся ли с выбором. Ничто не могло быть интереснее человеческой психики и ее проявлений.

— Самым четким симптомом можно, пожалуй, считать трудности в межличностном общении. Эти люди постоянно допускают ошибки в поведении, не понимают общественных правил. Например, они все время стремятся высказывать правду в глаза, а это, разумеется, приводит к осложнениям. Наблюдается также сильный эгоцентризм — они плохо воспринимают чувства и переживания окружающих и видят только свои потребности. Часто у них отсутствует надобность в общении с людьми. Играя с другими детьми, они желают, чтобы все делалось по их указке, или — эта особенность чаще встречается у девочек — полностью подчиняются чужой воле. Еще один отчетливый сигнал состоит в том, что у ребенка развивается какой-нибудь всепоглощающий специфический интерес. Пациенты с синдромом Аспергера способны невероятно увлекаться деталями и изучить все, что относится к соответствующей теме. Взрослым поначалу иногда очень нравится принимать участие в увлечении ребенка, но интересы этих детей так узко ограниченны и они так одержимы своей областью, что окружающие скоро теряют к этому интерес. В школьном возрасте у ребенка заметно проявляются навязчивые мысли и навязчивые действия. Какие-то вещи они могут делать только строго определенным образом, а также понуждают окружающих делать их именно так, а не иначе.

— А в том, что касается речи? — спросил Мартин, вспомнив странную манеру Моргана выражаться.

— Да, речь тоже служит важным индикатором.

Эва выскребла из пластиковой коробочки последние остатки салата и продолжила свою лекцию:

— С речью связана одна из главных трудностей, с которыми носители синдрома Аспергера сталкиваются в повседневной жизни. Общаясь между собой, мы выражаем обычно гораздо больше того, что высказали словами. Мы пользуемся языком тела, выражением лица, изменяем мелодику фразы, ставим интонационные акценты и смело используем метафоры и сравнения. Все это представляет трудность для носителя синдрома Аспергера. Такое выражение, как, например, «без кофе на этот раз как-нибудь перетопчемся», будет воспринято им или ею в том смысле, что им и в самом деле предлагают встать и потоптаться. Сами они не замечают, чем их речь отличается от речи других людей. Иногда они разговаривают очень тихо, почти шепотом, иногда очень громко и пронзительно. Часто их речь производит впечатление высокопарности или монотонности.

Мартин кивнул — манера речи Моргана соответствовала этому описанию.

— Человек, с которым мне пришлось иметь дело, еще и двигался как-то странно. Это часто встречается?

Эва кивнула:

— Особенности моторики — еще один признак этого синдрома. Она может быть неуклюжей и небрежной, скованной или минималистической. Часто у них также наблюдаются стереотипы. Повторяющиеся стереотипные движения, например помахивание рукой, — пояснила она в ответ на недоуменное выражение лица Мартина.

— Если при синдроме Аспергера имеются проблемы с моторикой, то они проявляются постоянно? — Мартин вспомнил, как легко пальцы Моргана порхали по клавиатуре.

— Нет. Совершенно необязательно. Как правило, когда они заняты тем, что относится к сфере их узкого интереса, или когда они увлечены своим занятием, у них наблюдается прекрасно развитая тонкая моторика.

— Как при таком синдроме протекает подростковый период?

— Это особая тема. Но может быть, вы хотите выпить чашечку кофе, прежде чем мы продолжим? На вас обрушилось очень много новой информации. Может быть, вы хотите сделать какие-то заметки или у вас хорошая память?

Мартин показал на маленький диктофон, который выставил перед собой на столе:

— Этот приборчик все за меня запомнит. Но от чашечки кофе я бы действительно не отказался.

В животе у него урчало от голода. Обыкновенно он не довольствовался на ланч салатиками и сейчас подумал, что на обратном пути надо будет заскочить в сосисочную.

Эва скоро вернулась с двумя чашками дымящегося кофе в обеих руках. Она снова села за стол и продолжила:

— На чем мы остановились? Ах да! Подростковый период. В этом возрасте диагностировать синдром Аспергера опять очень трудно, если он не был определен раньше. Тут появляются обычные проблемы этого возраста, но при синдроме Аспергера они часто усугубляются и значительно обостряются. Большие сложности возникают, например, в связи с вопросами гигиены: многие совершенно не следят за выполнением ежедневных гигиенических процедур, не желают принимать душ, чистить зубы, держать в порядке свое платье. Проблемы возникают и с посещением школы. Им непонятно, зачем нужно утруждать себя этим, вдобавок остаются все трудности, связанные с социальной интеграцией в школьной среде, устанавливанием отношений со сверстниками. Это, в свою очередь, затрудняет, а порой делает невозможной групповую работу, которая все больше применяется в старших классах средней школы и в гимназии. Очень часто встречается депрессия, а также проблемы асоциального поведения.

Тут Мартин навострил уши:

— Какое значение вы вкладываете в этот термин?

— Такие вещи, как преступления, связанные с насилием, грабеж и поджог.

— Так значит, лица с синдромом Аспергера особо склонны к насильственным действиям?

— Ну, нельзя сказать, что в целом в этой категории людей отмечается особая склонность к насильственным преступлениям, однако некоторое превышение среднего уровня все же существует. Как я уже говорила раньше, они отличаются сильной эго-фиксацией, с трудом понимают чувства других людей и не умеют поставить себя на их место. Недостаток эмпатии выражен у них очень сильно. Несколько упрощая дело, можно сказать, что у носителей синдрома Аспергера не стоит искать такую черту, как здравый смысл.

— Скажите, а если… — Мартин помедлил, прежде чем продолжить. — Если лицо с синдромом Аспергера фигурирует в деле об убийстве, нужно ли обратить на него особое внимание?

Эва отнеслась к его вопросу со всей серьезностью и надолго задумалась, прежде чем ответить:

— Этого я не могу сказать. Как я уже говорила, данному диагнозу действительно сопутствуют некоторые черты, способствующие снижению тех барьеров, которые удерживают нас от насильственных действий, но в то же время число людей с этим диагнозом, совершающих убийства, ничтожно мало. Поскольку я читаю газеты, то я догадываюсь, о каком деле вы говорите, — добавила она, задумчиво поворачивая в руках кофейную чашку. — По моему сугубо личному мнению, я сказала бы, что зацикливаться на этой версии было бы в некотором смысле очень опасно.

Мартин кивнул. Он понимал, что она имела в виду. История знает много случаев, когда человека обвиняли в преступлении, которого он не совершал, только потому, что он был не похож на других. Но знание — это сила! И он чувствовал, что возможность заглянуть в мир Моргана принесла ему большую пользу.

— Я искренне благодарю вас за то, что вы не пожалели времени на разговор со мной. Надеюсь, вам не пришлось из-за меня пожертвовать жизненно важными делами.

— Вовсе нет. — Эва встала, чтобы проводить его до двери. — Речь шла только о том, чтобы произвести некоторые необходимые покупки для обновления гардероба. Иными словами, ничего такого, чего нельзя было бы отложить до следующей недели.

Она вышла с ним в прихожую и дождалась, пока он не надел куртку, которая уже немного обсохла, после чего заметила:

— Паршивая погода для прогулок.

Они посмотрели в окно, за которым по-прежнему не переставая лил дождь, образуя огромные лужи.

— Что поделаешь. — Мартин протянул руку для пожатия. — Вот и наступила осень.

— Кстати, спасибо за ланч! И звоните, пожалуйста, если появятся какие-нибудь вопросы. Мне было действительно приятно освежить свои знания в этой области. Не так-то часто с этим сталкиваешься.

— Да, если что, я вам позвоню. И еще раз спасибо.

~~~

Фьельбака, 1924 год

Роды оказались еще ужаснее, чем она себе воображала. Агнес промучилась почти двое суток и едва не умерла, пока наконец доктор всей тяжестью не навалился ей на живот и не выдавил первого ребенка. Оказалось, что у нее двойня. Второй мальчик выскочил сразу же вслед за первым, и ей с гордостью предъявили обоих, вымыв и укутав в теплые одеяльца. Но Агнес отвернулась — она не желала видеть этих созданий, которые разрушили ее жизнь и едва не свели в могилу. Пускай бы их отдали кому-нибудь или кинули в реку — ей это было все равно. Их пронзительные писклявые голоса резали слух, и, послушав некоторое время эти вопли, она в конце концов заткнула уши и прикрикнула на женщину, державшую их на руках, чтобы та их куда-нибудь убрала. Сиделка испуганно унесла детей, и Агнес услышала, как вокруг зашептались. Но детский плач удалился, а у нее была только одна мысль: поскорее заснуть. Проспать сто лет и проснуться от поцелуя принца, который спасет ее из этой нищеты, от двух орущих маленьких чудовищ, выползших из ее чрева.

Очнувшись, она в первый миг подумала, что ее мечта сбылась. Над нею склонилась темная фигура высокого человека, и в первый миг ей почудилось, что это принц, ждущий ее пробуждения. Но затем на нее обрушилась реальность, и она разглядела простоватую физиономию Андерса. От выражения нежности на его лице ей стало тошно. Неужели он думает, что между ними что-то изменится оттого, что она выдавила из себя двух его сыновей? Пускай бы он забрал их и отпустил ее на свободу! При этой мысли она почувствовала приступ ликующей радости. Наконец она перестала быть неуклюжей беременной толстухой! Теперь она может, если захочет, вернуться к той жизни, которой заслуживает, какую вела от рождения. Но затем она вспомнила, что это невозможно. Куда ей идти, если нельзя вернуться к отцу? У нее нет своих денег и нет другой возможности их получить, кроме как пойти торговать своим телом, так что даже ее нынешняя жизнь была все-таки лучше, чем это. С чувством безнадежности она отвернулась к стене и заплакала. Андерс нежно погладил ее по волосам, а она даже не нашла в себе сил отпихнуть его руку.

— Они такие замечательные, Агнес! Они само совершенство! — Его голос немного дрожал.

Она ничего не ответила, а продолжала лежать лицом к стене, отвернувшись от всего света. Хоть бы кто-то пришел и забрал ее отсюда!

~~~

Сара все еще не вернулась. Мама уже объясняла, что она больше и не вернется, но Фрида не верила и думала, что это только так говорится. Ну как это можно просто взять и исчезнуть? Если так, то она теперь очень жалела, что не вела себя с подругой получше. Не надо было ругаться с Сарой, когда та брала Фридины вещи, а лучше было ей уступать. А теперь, наверное, уже поздно.

Фрида подошла к окну и снова посмотрела на небо. Оно было серое и какое-то грязное. Неужели Саре нравится там жить?

А тут еще то, что она знает про дяденьку! Фрида обещала Саре, что никому не расскажет. Мама учила, что надо всегда говорить правду. А не рассказывать то, что знаешь, это же почти то же самое, что соврать?

Фрида уселась перед кукольным домиком. Это была ее любимая игрушка. Раньше, когда мама была маленькая, она сама с ним играла, а теперь отдала Фриде. Ей не удавалось представить маму такой же девочкой, как сейчас Фрида. Ведь мама же очень… взрослая.

Кукольный домик носил на себе явную печать семидесятых годов: двухэтажное здание с черепичной крышей и обстановка в коричнево-оранжевых тонах. Мебель сохранилась с маминых времен. Фрида находила ее замечательной, вот только хотелось бы, чтобы там было больше розового и голубого. Она больше всего любила голубой, а Сара — розовый. Фрида этому удивлялась. Ведь всем известно, что рыжий и розовый не сочетаются, а у Сары были рыжие волосы, значит, ей не должен был нравиться розовый цвет. Но Сара любила именно розовый. Она во всем была такая. Шла наперекор.

В кукольном домике жили четыре куклы: две девочки, мама и папа. Фрида взяла двух кукол-девочек и поставила их друг против дружки. Обыкновенно она сама хотела быть куклой в зеленом платьице, потому что та была красивее, но раз Сара умерла, Фрида решила: пускай она будет в зеленом. Сама Фрида стала куклой в коричневом платье.

— Здравствуй, Фрида! Ты знаешь, что я умерла? — спросила кукла Сара в зеленом платье.

— Да, мама мне сказала, — ответила кукла в коричневом.

— Ну и что она об этом говорит?

— Говорит, что ты, значит, теперь на небе и больше не придешь со мной играть.

— Как грустно! — сказала кукла Сара.

Фрида кивнула кукольной головой:

— Я тоже так думаю. Если бы я знала, что ты умрешь и больше не придешь ко мне поиграть, я бы давала тебе все игрушки, какие захочешь, и ничего бы не говорила.

— Как жалко, — сказала кукла Сара. — Как жалко, что я умерла!

— Да, очень жалко, — сказала кукла в коричневом.

Обе куклы немного помолчали. Затем кукла Сара спросила очень строго:

— Ты ведь никому не говорила про дяденьку?

— Нет. Я же тебе обещала.

— Хорошо. Ведь это секрет.

— Но почему я не должна про это рассказывать? Это же противный дядька? — В голосе «коричневой» куклы послышались пронзительные нотки.

— Поэтому и нельзя. Дядька велел, чтобы я никому не говорила. А когда противный дядька велит, надо выполнять.

— Но ты же умерла. Значит, противный дядька уже ничего не может тебе сделать.

На это у куклы Сары в зеленом платье не нашлось ответа. Фрида бережно положила обеих обратно в домик, а сама снова пошла смотреть в окно. Как же трудно все стало из-за того, что Сара умерла!

Анника вернулась после ланча и, завидев возвращающихся Эрнста и Патрика, сразу окликнула последнего. Он хотел отмахнуться и уже свернул было в свой кабинет, но она настойчиво позвала его снова. Тогда он остановился на пороге и вопросительно посмотрел на нее. Анника взглянула на него поверх очков. У Патрика и впрямь был измученный вид, а так как он побывал под дождем, то стал похож на вынутую из воды кошку. Понятно, что человек, чья жизнь состоит из ухода за новорожденным младенцем и следствия по делу об убийстве ребенка, вряд ли может отличаться избытком энергии.

Уловив сквозившее в глазах Патрика нетерпение, она поспешила изложить ему свою новость:

— Я приняла сегодня много звонков в связи с публикацией в прессе.

— Есть там что-нибудь полезное? — без особого энтузиазма спросил Патрик.

От общественности так редко поступали ценные сообщения, что он не питал больших надежд.

— И да и нет. В основном, как всегда, звонили всякие сплетницы, чтобы наябедничать на своих заклятых врагов, и люди, у которых не все дома. В связи с этим делом поднялась целая волна гомофобии. Судя по всему, человека автоматически начинают подозревать в гомосексуализме и приписывают ему склонность к самым ужасным преступлениям только потому, что он работает в цветочном магазине или в парикмахерской.

Патрик нетерпеливо переступил с ноги на ногу, и Анника поторопилась сообщить самое главное. Она сняла с пачки верхний листок и протянула ему.

— Вот на это, как мне показалось, может быть, стоит обратить внимание. Звонила женщина, отказавшаяся назвать себя, и посоветовала заглянуть в медицинскую карточку младшего братика Сары. Больше она не пожелала ничего говорить, но интуиция мне подсказывает: за этим что-то есть. Во всяком случае, следует поинтересоваться.

Лицо Патрика выражало далеко не тот интерес, какой Анника рассчитывала вызвать своим сообщением. Но ведь он не слышал, с какой настойчивостью звонившая преподносила этот совет. Ее тон резко отличался от того потаенного злорадства, которое обычно сквозило в голосе завзятых сплетниц.

— Да, в этом, вероятно, нужно разобраться, но я не ждал бы слишком многого. Как правило, анонимные звонки не дают значительного результата.

Анника начала было возражать, но Патрик остановил ее, выставив перед собой обе ладони:

— Да-да, я понял. Что-то подсказало тебе, что этот звонок отличается от других. И я обещаю тебе, что займусь им. Но придется немного подождать. У нас есть более неотложные дела, с которыми надо покончить в первую очередь. Собираемся в кухне через пять минут, и я расскажу подробности.

Он нетерпеливо пробарабанил пальцами по дверному косяку и с запиской в руке двинулся дальше.

Анника удивилась, какие же это могли быть внезапно возникшие неотложные задачи. Надо надеяться, что они будут означать новый поворот в расследовании, а то очень уж подавленное настроение царило в последние дни в участке.

Он никак не мог спокойно сосредоточиться на работе. Образ Сары все время стоял перед глазами, а утреннее посещение полицейских всколыхнуло все жившие в душе страхи. Может быть, и правы были окружающие, говорившие, что он слишком рано вернулся на работу. Но для него это было способом как-то выжить, вытеснить то, о чем не хотелось думать, мыслями о язве желудка, о мозолях, трехдневной лихорадке и воспалении среднего уха — о чем угодно, только не о Саре. И не о Шарлотте. Но вот действительность неумолимо вторглась в его жизнь, и он почувствовал, что летит в пропасть. Если уж быть честным, а это с ним случалось не часто, то он и сам не понимал, почему совершает те или иные поступки. В нем словно сидел кто-то, кто безостановочно толкал его дальше и дальше в погоню за чем-то недостижимым. Невзирая на то, что он имел уже так много. И вот его жизнь лежит в осколках, и уже ничто не поможет ее вернуть, что бы он теперь ни сказал и ни сделал.

Никлас рассеянно листал лежащие перед ним карты пациентов. Он всегда ненавидел бумажную работу, а сегодня вообще не мог собраться с мыслями, чтобы покончить с необходимой писаниной. Вдобавок он на послеобеденном приеме вел себя с больными невнимательно и невежливо. Обыкновенно он со всеми, кто бы ни приходил, был одинаково любезен, но вот сегодня у него не хватило терпения канителиться с очередной теткой, явившейся с жалобой на воображаемые судороги. Она повадилась ходить в амбулаторию за приятным общением, но после сегодняшнего вряд ли захочет снова прийти. Неприкрашенная правда, которую она услышала от него о своем здоровье, вряд ли пришлась ей по вкусу. Впрочем, все это сейчас уже было не важно.

Со вздохом Никлас собрал карточки в одну стопку и вдруг, под влиянием нахлынувших чувств, не удержался и одним махом скинул их со стола. Никлас вдруг страшно заторопился, стаскивая с себя докторский халат, — сбросил его прямо на пол, напялил куртку и выскочил из кабинета, словно увидал черта. В каком-то смысле так оно и было. На минуту ему удалось как-то справиться с собой, и он остановился сказать сестре, что нужно предупредить всех, кому было назначено, об отмене вечернего приема. Затем он как ошпаренный выскочил под дождь. Соленая капля, попавшая на губы, вызвала у него перед глазами образ дочери — она плыла по воле волн в сером море, а вокруг ее головы вились белые барашки. Это придало ему еще больше прыти. Он мчался, отчаянно пытаясь убежать от самого себя.

Кофеварка фыркала и шипела, но произвела то же черное варево, что обычно. Патрик остался стоять возле стойки, другие с чашками кофе расселись по стульям. Среди собравшихся он недосчитался только Мартина, но, когда решил спросить, не знает ли кто-нибудь, куда тот делся, его приятель примчался совсем запыхавшийся:

— Простите, я опоздал. Анника позвонила и предупредила, что будет совещание. Я был в пути, и вот…

— Об этом после. — Патрик успокаивающим жестом поднял руку. — Сейчас нужно кое-что обсудить.

Мартин кивнул и, сев с узкой стороны стола, с любопытством посмотрел оттуда на Патрика.

— Мы получили результаты анализов содержимого желудка и легких Сары. Они выявили нечто странное.

Сидящие за столом с интересом ждали продолжения. Мельберг внимательно смотрел на Патрика, и даже Эрнст и Йоста, против обыкновения, казались заинтересованными. Анника, как всегда, вела протокол, с тем чтобы по окончании собрания раздать всем резюме.

— Кто-то насильно заставил девочку глотать золу.

В помещении воцарилась такая тишина, что упади сейчас на пол булавка, это показалось бы ударом грома. Затем откашлялся Мельберг:

— Золу? Вы сказали, золу?

Патрик кивнул:

— Да, она была обнаружена в желудке и в легких. Педерсен предполагает, что кто-то совал ее девочке в рот, когда она уже сидела в ванне. Зола просыпалась в воду, и когда девочка стала захлебываться, попала ей в легкие.

— Но зачем? — недоуменно спросила Анника, забыв на секунду, что ей надлежит делать записи.

— В том-то и вопрос! Спрашивается также, поможет ли это нам продвинуться в расследовании. Я только что позвонил, чтобы подготовить обыск ванной комнаты в доме Флоринов. Если мы найдем там золу, значит, это и есть место преступления.

— Но неужели ты думаешь, что кто-то из членов семьи… — начал Йоста и замолчал, не докончив вопроса.

— Я ничего не думаю, — сказал Патрик. — Но если выяснится, что возможно другое место преступления, мы отыщем его, даже пусть сегодняшний обыск ничего не даст. Дом Флоринов по-прежнему остается последним местом, возле которого ее видели живой, поэтому можно начать с него. Или ты, Бертиль, хочешь предложить что-то другое?

Вопрос был риторический. Мельберг вообще не углублялся в ход расследования, но все знали, что он любит, когда другие делают вид, будто он держит все под контролем.

— Мне эта идея нравится. — Мельберг кивнул. — Но разве не следовало давно уже провести технический осмотр этого дома?

Патрик с трудом сдержался, чтобы не поморщиться. Мало того что недавно то же самое замечание сделал Эрнст, так теперь еще приходится выслушивать его и от начальника. Однако задним умом все крепки. Если говорить честно, то до сих пор у них не было серьезного повода предпринимать что-то большее, чем простой осмотр дома, так что вряд ли ему в тот раз дали бы официальное разрешение. Однако он не стал на это ссылаться, а высказался как можно более нейтрально:

— Может быть, и так. Но я полагаю, сейчас пришел более подходящий момент, поскольку появился конкретный объект для поисков. Во всяком случае, команда из Уддеваллы прибудет туда в четыре часа. Я собираюсь при этом присутствовать и хотел бы, чтобы ты, Мартин, тоже поехал со мной, если у тебя найдется время.

При этих словах Патрик осторожно покосился на Мельберга, надеясь, что тот не станет снова навязывать ему в сопровождающие Эрнста. Патрику повезло — Мельберг ничего не сказал. Может быть, с этой неприятностью покончено.

— Я могу поехать, — согласился Мартин.

— Это все. Собрание закончено.

Анника только собралась открыть рот, чтобы рассказать о принятом ею телефонном звонке, но все уже вставали из-за стола, и она решила не заговаривать об этом, тем более что Патрик получил ее записку и наверняка постарается с ней разобраться в первую очередь.

Записка лежала в заднем кармане Патрика. Он про нее совершенно забыл.

Заслышав шаги на лестнице, Стиг приготовился к борьбе. Снизу до него доносились голоса Никласа и Лилиан, и он понял, что они говорили о нем. Осторожно он приподнялся, приняв полусидячее положение. В желудке возникла такая резь, словно там заворочалась тысяча ножей, но когда в комнату вошел Никлас, Стиг встретил его со спокойным, ничего не выражающим лицом. Перед глазами у него стояла картина: отец на холодной больничной койке, беспомощный и маленький, тихо угасающий, и Стиг в который раз поклялся себе, что с ним такого не будет. То, что сейчас происходит — это лишь временное недомогание. Такое уже бывало раньше и проходило, пройдет и теперь.

— Лилиан говорит, что ты сегодня хуже себя чувствуешь.

Никлас присел на кровать к Стигу и посмотрел на него с озабоченным выражением. Глаза у него покраснели, отметил Стиг: ничего удивительного, если мальчик плакал. Никому не пожелаешь того, через что пришлось пройти Никласу. Потерять ребенка! Стиг и сам горевал по девочке и тоже испытывал душевную боль. Затем он осознал, что Никлас ждет от него ответа.

— Да ну! Сам знаешь — женщины! Из любой мухи сделают слона. Сегодня ночью мне действительно было немного не по себе, но сейчас уже лучше.

Приступ боли заставил его стиснуть челюсти, и ему стоило большого труда не подать виду.

Никлас недоверчиво всмотрелся в его лицо, но потом вытащил какие-то штучки из докторской сумки, которую на этот раз принес с собой.

— Что-то я не знаю, можно ли тебе верить. Но я сейчас померю давление и посмотрю для начала кое-что еще, а там видно будет.

Он надел на исхудалую руку Стига манжетку для измерения давления и стал накачивать воздух. Манжета крепко сдавила руку. Последив за тем, как опускается столбик ртути, Никлас снял ее:

— Сто пятьдесят на восемьдесят — не так уж плохо. Расстегни рубашку, я тебя послушаю.

Стиг сделал, как ему было сказано, и неловкими, дрожащими пальцами расстегнул пуговицы. От прикосновения холодного стетоскопа у него перехватило дыхание, но Никлас строго сказал:

— Дыши глубоко.

Каждый вздох причинял Стигу боль, но он напряг всю свою волю и сумел выполнить приказание. Послушав немного, Никлас вынул стетоскоп из ушей, потом пристально посмотрел в глаза Стигу и сказал:

— Да, я не нахожу ничего конкретного, но если ты чувствуешь себя хуже, надо об этом сказать, это очень важно. Ты действительно не хочешь хорошенько обследоваться? Если мы поедем в Уддеваллу, там они смогут взять у тебя анализы и проверить, нет ли тут чего-то, чего я не заметил.

Стиг резко замотал головой, показывая, как ему не понравилось это предложение:

— Нет, сейчас я чувствую себя совсем неплохо, правда. Совершенно ни к чему понапрасну тратить на меня время и деньги. Я уверен, что просто подхватил какую-нибудь неприятную бациллу и скоро поправлюсь. Такое со мной уже бывало раньше. Или ты мне не веришь? — Голос Стига стал умоляющим.

Никлас покачал головой и вздохнул:

— Только не говори потом, что я тебя не предупреждал! Никакая осторожность не может быть лишней, когда организм сигнализирует, что с ним что-то неладно. Но я не могу заставить тебя насильно. Это твое здоровье, тебе и решать. Хотя что касается меня, то я не жду для себя ничего хорошего от объяснения с Лилиан. Когда я пришел с работы, она, можно сказать, была уже готова звонить и вызывать «скорую».

— Да уж, моя Лилиан как начнет пилить, тут только держись, — хохотнул Стиг, но тотчас же умолк, так как ножи в животе впились в него с новой силой.

Никлас закрыл свою сумку и еще раз бросил на больного недоверчивый взгляд:

— Обещаешь сказать, если что?

Стиг кивнул:

— Непременно.

Услышав, что шаги Никласа удаляются вниз по лестнице, он в изнеможении откинулся снова на подушку. Скоро все пройдет. Только бы не отправили в больницу! Любой ценой нужно этого избежать.

Лицо вышедшей на звонок Лилиан выражало широкую гамму чувств. Ближе всех к двери были Патрик и Мартин, за ними стояла бригада техников из трех человек — двоих мужчин и одной женщины.

— Это что еще за нашествие?

— Мы получили разрешение проверить ванную комнату.

Патрику трудно было смотреть ей в лицо. Поразительно, как часто при его профессии приходилось чувствовать себя последним негодяем!

Лилиан окинула их жестким, как гранит, взглядом, но после короткого молчания отступила в сторону и пропустила пришедших в дом.

— Смотрите не натаскайте мне грязи, я только что сделала уборку, — прошипела она злобно.

Ее замечание лишний раз напомнило Патрику, что надо было как-то исхитриться и произвести эту операцию раньше. Судя по тому, что он наблюдал в доме Флоринов, уборка здесь проводилась более или менее регулярно. Если раньше тут и имелись какие-то следы, то к сегодняшнему дню от них давно уже ничего не осталось.

— Внизу у нас тут есть душевая, а наверху ванная, — сказала Лилиан, указывая на второй этаж. — Уличную обувь снимите, — велела она, и все послушно выполнили ее приказание. — И смотрите не нарушайте покой Стига, он как раз отдыхает.

После чего в раздражении ушла на кухню и принялась там сердито греметь посудой.

Патрик и Мартин обменялись взглядом и, ведя за собой техников, стали подниматься по лестнице на второй этаж. Стараясь не помешать специалистам, которые приступили к работе в ванной, оба полицейских остались в прихожей. Дверь в комнату Стига была закрыта, и они переговаривались приглушенными голосами.

— Ты действительно думаешь, что мы поступаем правильно? — спросил Мартин. — По-моему, тут ничего не указывает на то, что преступление не мог совершить посторонний человек… а у семьи и без нас хватает тяжелых переживаний.

— Ты, конечно, прав, — почти прошептал Патрик. — Но мы не можем исключить и такой вариант, как бы это ни было неприятно. Хотя родственники сейчас не могут нас понять, мы ведь делаем все ради их же блага. Если нам удастся вычеркнуть их из списка подозреваемых, то мы с тем большей энергией сможем заняться поисками в других направлениях. Разве не так?

Мартин кивнул. Он понимал, что Патрик прав. Только очень уж неприятно было то, что они сейчас делали.

Шаги на лестнице заставили обоих обернуться. Снизу на них вопросительно смотрела Шарлотта.

— Что такое у нас происходит? Мама сказала, что вы привели сюда целый отряд осматривать нашу ванную. Но почему? — Шарлотта несколько возвысила голос и сделала попытку пройти мимо них к ванной.

Патрик остановил ее.

— Может быть, сначала сядем и поговорим? — предложил он.

Бросив последний взгляд на техников у него за спиной, Шарлотта повернула назад, собираясь спуститься.

— Пойдемте на кухню, — сказала она, даже не обернувшись к Патрику и Мартину. — Я хочу, чтобы мама при этом присутствовала.

На кухне Лилиан по-прежнему раздраженно гремела посудой. На полу сидел Альбин, широко раскрытыми глазами серьезно наблюдавший за тем, что делала бабушка. Стоило кому-то немного повысить голос, как он вздрагивал, словно перепуганный заяц.

— Надеюсь, если вы собираетесь разобрать там все по винтикам, то потом сами все приведете в порядок! — сказала Лилиан ледяным тоном.

— Я ничего не могу обещать. Может быть, какие-то вещи им понадобится забрать с собой. Но они будут делать все так аккуратно, как только возможно, — заверил Патрик, усаживаясь за стол.

Шарлотта подняла с пола Альбина и села с ним на стул. Мальчик так и прижался к матери. Она осунулась, и под глазами у нее были большие черные круги. По ее виду можно было подумать, что она уже неделю не спит. Возможно, так оно и есть на самом деле. У нее заметно дрожали губы, но она сдержалась и спросила:

— Так зачем же сюда явилась целая орава полицейских? Что вы делаете здесь, вместо того чтобы искать убийцу Сары?

— Мы просто должны исключить все возможности, Шарлотта. Дело в том, что мы… У нас появилась новая информация. Подумайте, не знаете ли, вы из-за чего кто-то мог насильно кормить Сару золой?

Шарлотта взглянула на него как на сумасшедшего. Бессознательно она крепче прижала к себе Альбина, он захныкал.

— Кормить золой? Что это значит?

Патрик сообщил ей сведения, полученные от судебно-медицинского эксперта. С каждым словом она все больше бледнела.

— Это мог сделать только какой-то сумасшедший. После этого я вообще не понимаю, что вы тут делаете! — Последнюю фразу она почти выкрикнула.

Беспокойство матери передалось Альбину, и он громко заплакал. Она стала его укачивать, он понемногу успокоился, но она не спускала глаз с Патрика.

Он повторил то же самое, что недавно говорил Мартину:

— Для нас важно исключить вас из числа тех, кто имеет отношение к данному делу. Нет никаких признаков, которые указывали бы на причастность кого-либо из членов семьи к смерти Сары. Но мы не можем выполнить свою работу, не исследовав все возможности. Вы же знаете, что такое случалось, и поэтому мы при всем желании не можем проявить деликатность.

Лилиан застыла у мойки. Вся ее поза говорила о том, что она думает о словах Патрика.

— Хорошо, в каком-то смысле я могу вас понять, — сказала Шарлотта. — Только зря вы теряете время, которое могли бы потратить с большей пользой на другие версии.

— Мы работаем с полной отдачей, исследуя все возможности, можете мне поверить.

Патрик импульсивно потянулся через стол и положил свою ладонь на ее руку. Она ее не отняла и так испытующе посмотрела ему в глаза, словно хотела заглянуть в самую душу и убедиться, что он говорит правду. Патрик не отвел взгляда, дав ей возможность изучить себя до дна. Очевидно, увиденное удовлетворило ее, так как она отвела взгляд и кивнула.

— Да, придется мне, как видно, положиться на вас. Но вам повезло, что Никласа не оказалось дома.

— Он был здесь недавно, — не оборачиваясь, заявила Лилиан. — Заглянул к Стигу и снова уехал.

— Зачем он приезжал домой? И почему не сказал мне, что он тут?

— Наверное, ты спала. И я совершенно не знаю, зачем это он в разгар рабочего дня вдруг заехал домой. Наверное, ему понадобилось сделать перерыв. Я же говорила, что он слишком поторопился вернуться на работу, но этот мальчик невероятно добросовестно относится к своему делу, можно только восхищаться…

Шарлотта демонстративно вздохнула, прервав восторженные излияния своей матери, и та с яростной энергией вновь принялась тереть посуду. Патрик всей кожей почувствовал напряженные нервные вибрации, разлитые в помещении.

— В любом случае он тоже должен об этом знать. Я позвоню в амбулаторию.

Шарлотта посадила Альбина на коврик и начала звонить по телефону, который висел на стене. Никто не произнес ни слова, пока она набирала номер и вслушивалась в гудки, и Патрика охватило в эту минуту острое желание бежать отсюда как можно дальше. Через несколько минут Шарлотта повесила трубку.

— Его нет на месте, — сказала она удивленно.

— Нет на месте? — Лилиан обернулась к ней. — Где же он тогда?

— Айна не знает. Она сказала только, что он сегодня больше не вернется на работу. Она думала, что он поехал домой.

По-прежнему стоявшая лицом к присутствующим Лилиан нахмурилась:

— А дома он пробыл не больше пятнадцати минут. Ненадолго заглянул к Стигу и снова уехал. У меня было такое впечатление, что он отправился назад в амбулаторию.

Патрик и Мартин переглянулись. У них были свои соображения насчет того, куда мог деться убитый горем отец.

— Это займет у нас несколько часов. — На кухню заглянул старший из техников. — Как только мы закончим, вы получите результаты.

Патрик и Мартин, одинаково расстроенные, поднялись со своих мест и смущенно поклонились Шарлотте и Лилиан.

— Ну, мы, пожалуй, пойдем. И если вам придет что-нибудь в голову по поводу золы, то вы знаете, как с нами связаться.

Побледневшая Шарлотта только кивнула. Лилиан притворилась глухой и не удостоила их ни единым взглядом.

Они молча вышли из дома и направились к автомобилю.

— Ты не мог бы подвезти меня домой? — спросил Патрик.

— Но ведь твоя машина стоит возле участка. Разве она не понадобится тебе в выходные?

— Мне просто не хочется ехать туда сейчас. Кроме того, я собирался зайти на работу в субботу или воскресенье, так что смогу доехать туда на автобусе, а потом на машине вернусь домой.

— Мне казалось, что ты обещал Эрике быть дома все выходные, — осторожно напомнил Мартин.

Патрик поморщился:

— Сам знаю. Но я тогда не рассчитывал, что на нас свалится дело об убийстве.

— Я-то в выходные буду на службе, так что скажи, что надо, и я все сделаю.

— Спасибо. Но у меня такое чувство, что мне нужно хорошенько подумать и спокойно во всем разобраться.

— Ну, с этим только ты сам справишься, — сказал Мартин, садясь в машину.

Патрик устроился на пассажирском сиденье. Он был не так уверен в себе.

Наконец-то свекровь уезжает! Эрике даже не верилось в такое счастье. Нескончаемые наставления, избитые истины и скрытые обвинения истощили ее терпение, и сейчас она не могла дождаться, когда наконец Кристина сядет в свой маленький «форд» и отправится восвояси. Если до приезда свекрови у нее было мало веры в свои материнские таланты, то теперь дело с этим обстояло хуже некуда. Как оказалось, все, что бы она ни делала, она делала не так. Она не умела как следует одеть Майю или правильно ее кормить, она брала ребенка слишком резко или слишком нерешительно, она слишком любила отдохнуть, слишком переутомлялась. Перечень ее недостатков был бесконечен, и сейчас, качая ребенка, она чувствовала себя так, что впору было все бросить и признать свое поражение. Ей никогда с этим не справиться. Ночами ей снилось, как она оставляет Майю Патрику, а сама куда-то уезжает. Далеко-далеко. Куда-нибудь, где можно жить тихо и спокойно, без детского плача, ответственности и требований, где можно съежиться в комочек и быть маленькой девочкой, за которую все решают другие.

Одновременно в ней жило противоположное чувство, которое тянуло ее совсем в другую сторону, — инстинкт защитницы и уверенность, что она никогда не бросит ребенка, которого держит сейчас на руках. Это было так же немыслимо, как отрубить себе руку или ногу. Она и ребенок были одно целое, и они должны как-то пережить трудности вместе. Несмотря на все, Эрика начала размышлять над тем, о чем ей настойчиво говорила Шарлотта до того, как случился этот ужас с Сарой: что ей нужно поговорить с кем-то, кто разбирается в таких переживаниях. Может быть, что-то в ее состоянии было не так. Может быть, оно ненормально.

Задуматься об этом ее заставила именно смерть Сары. После этого события она иначе взглянула на свои переживания, почувствовала, что тот мрак, в который она погрузилась, в отличие от ужаса, который переживает Шарлотта, можно рассеять. Шарлотте придется нести свое горе всю оставшуюся жизнь. Она же, наверное, может как-то изменить ситуацию. Но прежде чем отправляться к кому-то за советом, она решила испробовать методы Анны Вальгрен. Если она сумеет убаюкать Майю каким-то другим способом, кроме укачивания на руках, это будет для нее уже большим достижением. Только прежде чем приниматься за дело, надо, черт возьми, сперва провести еще одно кормление. И выпроводить из дому свекровку.

Кристина вошла в гостиную и озабоченным взглядом посмотрела на Эрику и Майю:

— Опять ты даешь ей грудь! А после предыдущего кормления прошло не больше двух часов.

Не дожидаясь ответа, она продолжала:

— Ну, я хоть помогла вам немножко навести в доме какой-то порядок. Все белье постирано. Вы ужас сколько накопили его с прошлого раза. Не осталось ни одной грязной тарелки, и я постаралась, где только можно, вытереть пыль. Да, еще я нажарила мяса и положила в морозилку. Хоть поедите чего-то домашнего, а не эти ужасные полуфабрикаты. Знаешь, вам надо следить за питанием. Кстати, это касается и Патрика тоже. Он целыми днями пропадает на работе, а вечером, как я видела, с Майей возится в основном тоже он, так что ему нужно хорошенько питаться. Я просто испугалась, когда увидела его. Он такой бледный и замученный, на него просто страшно смотреть!

Проповедь все продолжалась, и Эрике пришлось изо всех сил стиснуть зубы, чтобы не поддаться желанию заткнуть себе уши и запеть, как делают дети. Конечно, нельзя было отрицать, что в присутствии свекрови у нее появились свободные часы, однако неприятные моменты все же перевешивали. Еле сдерживая подступающие слезы, она сидела, уставясь в телевизор. Ну когда же она наконец уйдет?

И тут, словно небо услышало ее молитвы, Кристина вынесла в прихожую собранный чемодан и начала одеваться.

— Ну как? Справитесь вы тут без меня?

Сделав над собой усилие, Эрика отвела глаза от телевизора и даже выдавила улыбку:

— Да, все будет хорошо.

И, поднапрягшись еще больше, она, преодолевая себя, сказала:

— Огромное спасибо вам за помощь!

Эрика надеялась, что Кристина не расслышит в ее словах фальшивой ноты. И свекровь, кажется, ничего не заметила. Она милостиво кивнула:

— Ничего, это только приятно, когда можешь помочь. Скоро я к вам снова наведаюсь.

«Да уходи уж ты наконец!» — нетерпеливо подумала Эрика и попыталась чистым усилием воли выпихнуть свекровку из дома. Каким-то чудом ее попытка сработала, и когда дверь захлопнулась, Эрика глубоко вздохнула от облегчения. Однако так продолжалось недолго. В тишине, наступившей после ухода Кристины, под равномерное посапывание Майи вновь начали возникать мысли об Анне. Ей так и не удалось дозвониться до сестры, и от той по-прежнему не было никаких вестей. Эрика набрала номер мобильного телефона Анны и снова, как это было всю неделю, с чувством разочарования услышала только автоответчик. Оставив для сестры еще одно сообщение, которым уже потеряла счет, она положила трубку. Почему Анна не отвечает? Эрика стала строить разные планы, как узнать, что с ней случилось, но все они тут же рухнули, так как ее опять одолела уже привычная, непобедимая усталость. Она займется этим как-нибудь в другой раз.

Лукас говорил, что пошел искать работу, но она ни на секунду этому не поверила. Он ушел кое-как одетый, небритый и непричесанный. Чем он занимался на самом деле, Анна не имела понятия, но знала, что лучше его не спрашивать. Вопросы — это плохо. За вопросы полагается наказание. Они приводили к жестокому избиению, после которого на теле оставались зримые следы. На прошлой неделе она не смогла отвести детей в детский сад — синяки на лице были такими заметными, что даже Лукас понял, как глупо выпускать ее из дома.

Ее мысли все время вращались вокруг того, чем же это кончится. Все так быстро покатилось под уклон, что у нее голова пошла кругом. Те времена, когда они жили в хорошей квартире в Эстермальме, а Лукас, аккуратно одетый и собранный биржевой маклер, каждый день ходил на работу, казались теперь давно забытым сном. Она помнила, что и тогда хотела от него уйти, но сейчас уже сама не могла понять почему. По сравнению с ее теперешним существованием тогда ей, наверное, жилось не так уж и плохо. Время от времени он ее поколачивал, но случались и хорошие периоды, и условия были такие комфортные, кругом порядок. Сейчас, когда она осматривалась в своей тесной двушке, ее охватывало чувство тяжелой безнадежности. Дети спали в общей комнате на подстеленных прямо на полу матрасах, вокруг всюду валялись игрушки, которые у нее не хватало душевных сил подбирать. Если Лукас вернется прежде, чем она соберется начать уборку, последствия для нее будут тяжелыми, но она была уже не в состоянии думать об этом заранее.

Самым страшным было, заглянув в глаза Лукаса, видеть, что из них как будто ушло все живое. Исчезло скрытое в глубине человеческое выражение, уступив место чему-то темному и страшному. Он потерял, можно сказать, все, и нет ничего опаснее человека, которому больше нечего терять.

На миг ей пришла мысль попробовать выбраться из квартиры и позвать на помощь. Забрать из садика детей, позвонить Эрике и попросить, чтобы та взяла их всех к себе. Или обратиться в полицию.

Но дальше намерения она не пошла. Она никогда не знала, в какой момент Лукас вернется домой — а вдруг как раз тогда, когда она попытается бежать из своей тюрьмы! Второго шанса у нее не будет, да и надежды остаться в живых тоже.

Так и не предприняв никаких действий, она села в кресло и стала смотреть на двор. Она покорно ждала, когда ее жизнь окончательно погрузится во мрак.

~~~

Фьельбака, 1925 год

Забивая клинья, он насвистывал песенку, аккомпанируя себе ударами молотка. С тех пор как родились мальчики, у Андерса снова появился вкус к работе, и каждый день, отправляясь в каменоломню, он думал о том, что теперь у него есть ради кого трудиться. В детях воплотились все его мечты. Им было лишь полгода от роду, но они уже правили его миром и составляли всю его вселенную. Во время работы перед внутренним взором Андерса то и дело вставали их лысенькие головенки и улыбающиеся беззубые рожицы, и каждый раз его переполняла ликующая радость. Он только и мечтал, чтобы скорее наступил вечер, когда он снова их увидит.

При мысли о жене ритм ударов на секунду сбился. Она, похоже, все еще не чувствует привязанности к детям, хотя после родов прошло уже много времени. Доктор говорил, что некоторым женщинам в таких случаях требуется большой срок, чтобы оправиться от пережитого, что иногда должен пройти не один месяц, прежде чем женщина примет ребенка, а в ее случае — детей. Но вот прошло уже полгода. Андерс старался, как только мог, облегчать жизнь супруге. Несмотря на длинный рабочий день, он по ночам вставал к детям, а так как Агнес наотрез отказалась давать им грудь, то сам стал кормить их из соски. Он пеленал близнецов, играл с ними и все делал с великим удовольствием. Однако он каждый день надолго уходил в каменоломню, и без него детьми волей-неволей должна была заниматься Агнес. Это часто его беспокоило. Приходя домой, он нередко заставал мальчиков голодными и заливающимися плачем, зачастую они едва ли не целый день лежали в мокрых пеленках. Андерс пытался говорить об этом с женой, но она отворачивалась и ничего не желала слушать. В конце концов он отправился к Янссонам и спросил Карин, жену Янссона, не могла бы она заходить иногда в его комнату, чтобы посмотреть, как они там справляются. Она пристально взглянула на него, но пообещала заходить. Андерс был ей за это благодарен по гроб жизни — ведь у нее самой дел невпроворот. На своих восьмерых детей и без того уходило все время Карин, и все же она, не колеблясь, пообещала ему заглядывать к его малышам, как только выдастся минутка. Это сняло камень с его души. Порой ему мерещилось, что в глазах Агнес вспыхивает какой-то странный огонек, но он быстро пропадал, и Андерс уговаривал себя, что ему только показалось. Но иногда за работой перед его глазами вдруг вставал этот взгляд, и тогда ему приходилось силой удерживать себя от того, чтобы, бросив молоток, помчаться домой, лишь бы убедиться, что мальчики, краснощекие и здоровенькие, спокойно играют на полу.

С недавних пор он стал набирать еще больше работы, чем раньше. Надо было сделать как-то так, чтобы Агнес ощущала большее довольство жизнью, иначе она сделает несчастной всю семью. Еще в самом начале, после их водворения в бараке, она заговаривала о том, что хорошо бы снять жилье где-то в городе, и Андерс решил сделать все возможное, чтобы исполнить ее желание. Стоит потрудиться сверхурочно, если это заставит ее хоть чуть-чуть подобреть к нему и детям. Он копил деньги, откладывая каждый лишний эре. С тех пор как он сам стал распоряжаться заработком, ему удавалось экономить, хотя их стол из-за этого сделался очень однообразным. У матери он научился стряпать, но лишь кое-что, кроме того, всегда закупал самые дешевые продукты, какие только можно было найти. Наконец Агнес с неохотой все же взяла на себя некоторые обязанности по дому, и после нескольких неудачных попыток научилась готовить более или менее сносно, благодаря чему у Андерса появилась надежда, что в ближайшем будущем с него снимется хотя бы обязанность кашевара.

Может быть, если им удастся переехать в городок, где больше движения и лучше чувствуется жизнь, существование семьи станет не таким мрачным. Возможно, между ними даже возобновятся супружеские отношения, в которых Агнес отказывала ему уже больше года.

Камень перед ним распался на две части, расколовшись точно посредине. Андерс принял это за добрый знак: надо думать, он движется в правильном направлении.

~~~

Поезд подъехал к станции ровно десять минут одиннадцатого, но Мельберг прибыл заранее и ждал его уже полчаса. По дороге сюда он несколько раз готов был повернуть назад, однако это бы его не спасло. Он стал бы спрашивать адрес, и скоро пошли бы разговоры. Лучше уж не оттягивать предстоящую неприятность, а разобраться с ней сразу. Но в то же время он невольно заметил, что в груди разгорается какой-то нетерпеливый жар. Сперва он даже не мог понять, что это такое, поскольку не привык к чувству нетерпеливого ожидания, и ему потребовалось довольно много времени, прежде чем он наконец осознал, что там закипает в душе. А когда до него наконец дошло, он очень удивился.

Мельберг так изнервничался, что не мог спокойно стоять на месте в ожидании поезда: он топтался с ноги на ногу и впервые в жизни пожалел, что не курит — сигарета помогла бы успокоить нервы. Отправляясь на станцию, он бросил тоскливый взгляд на припасенную бутылку «Абсолюта», но все же сумел удержаться. Ни к чему, чтобы при знакомстве от него разило спиртным. Первое впечатление значит очень много.

Затем у него мелькнула новая мысль и застряла в голове. А вдруг она говорила неправду! Он даже растерялся и сам не мог понять, чего больше хочет: чтобы это оказалось правдой или наоборот. До сих пор он склонялся то к одному, то к другому, но вот сейчас понял: он хочет, чтобы ее слова оказались правдой. Хотя ощущение от этого было очень странное.

Далекий гудок возвестил прибытие гётеборгского поезда. Мельберг вздрогнул, и прядь тщательно зачесанных на плешь волос свесилась ему на ухо. Привычным движением он быстро отправил ее обратно и убедился, что все как надо. Не следует срамиться в первую же минуту встречи.

Поезд подъехал к перрону так стремительно, что казалось, не остановится и промчится мимо, пропадет в неведомой дали, а он так и останется стоять со всеми своими ожиданиями и сомнениями. Но тут состав сбавил скорость и, подняв много шума, со скрипом и визгом замер. Мельберг пробежал глазами по всем дверям. Внезапно его поразила мысль: да сможет ли он его узнать? Может быть, следовало вдеть в петлицу гвоздику или озаботиться еще каким-нибудь опознавательным знаком? Затем он сообразил, что, кроме него, на перроне нет ни одного встречающего и приехавший пассажир должен сразу догадаться, кто тут Мельберг.

Открылась дверь в самом конце поезда, и Мельберг ощутил, как у него на секунду замерло сердце. По ступенькам осторожно спустилась дама средних лет, и приступ разочарования позволил сердцу снова забиться. Но вслед за дамой показался он. И как только Мельберг увидел его, все сомнения в тот же миг улетучились и душа вдруг наполнилась странным чувством тихого, болезненного счастья.

Выходные промелькнули так быстро! Эрика радовалась, что Патрик с ней дома. Будни тянулись нескончаемо долго, и, хотя обычно суббота и воскресенье пролетали стрелой, эти дни были самыми главными. Два дня подряд Патрик мог забирать у нее по утрам Майю, а один раз она даже на ночь сцедила молоко, чтобы он без нее покормил ребенка. Таким образом она выиграла целую ночь спокойного сна, расплатой за которую были, правда, болезненно набухшие к утру, подтекающие груди, но все же оно того стоило. Она даже не представляла себе, какое это блаженство — проспать целую ночь напролет.

Однако нынешние выходные выдались непохожими на прежние. В субботу вечером Патрик на несколько часов уехал на работу, а дома был молчалив и задумчив. Она понимала причину, но ей все же было обидно, что он на этот раз не принадлежит целиком ей и Майе, а эта обида заставляла ее чувствовать себя нехорошим человеком. Если размышления, в которые погружен Патрик, могли помочь Шарлотте и Никласу выяснить, кто убил их дочь, то Эрике следовало бы проявить великодушие и не обижаться на невнимание к себе! Однако в настоящее время она не могла похвастаться способностью рассуждать логически и рационально относиться к происходящему.

В воскресенье после обеда дождь, поливавший всю неделю, наконец унялся, и они пошли прогуляться по улицам. Эрика не уставала удивляться тому, насколько светлее и радостнее становилось все вокруг, стоило выглянуть солнцу. В дождь и бурю Фьельбака казалась такой суровой, неприветливой и серой, а сейчас городок, прильнувший к подножию горы, весь искрился светом. На море не осталось и следа пенных гребней, бившихся о набережную и заливавших порой площадь Ингрид Бергман, воздух был так чист, что не надышаться, а морская гладь так безмятежна, словно и не случалось никогда никаких бурь.

Патрик толкал перед собой коляску, а Майя в кои-то веки согласилась в ней спать.

— Как, скажи, ты себя чувствуешь? — спросила Эрика, и Патрик вздрогнул, словно внезапно вернулся к действительности откуда-то издалека.

— Об этом не ты меня, а я тебя должен спрашивать, — виновато ответил он. — У тебя и без того столько забот, что не хватало еще беспокоиться обо мне.

Эрика взяла его под руку и прислонилась головой к его плечу:

— Мы оба беспокоимся друг о друге, хорошо? И если ты хочешь, чтобы я ответила первая, то должна признать, что сейчас стало уже получше, но раньше бывало гораздо хуже. А теперь твой черед отвечать.

Нынешнее настроение Патрика было ей уже знакомо. В таком же расположении духа он находился, когда вел первое расследование убийства, а сейчас к тому же речь шла о гибели ребенка. И мало того, жертва являлась еще и дочерью ее близкой подруги.

— Беда в том, что я не знаю, что делать дальше. И такое чувство у меня с самого начала этого следствия. Вчера, когда я уехал в участок, я перебирал все факты снова и снова, но так ничего и не придумал.

— Неужели действительно никто ничего не видел?

Он вздохнул:

— Видели только, как она вышла из дома. Девочка вдруг пропала без следа — словно растворилась в воздухе, а затем внезапно материализовалась в море.

— Недавно я позвонила Шарлотте, и трубку взяла Лилиан, — осторожно начала Эрика. — Она говорила со мной так резко, как даже она обычно не говорит. Может быть, что-то случилось, о чем мне следовало бы знать?

Патрик помедлил, но затем решился и сказал:

— В эту пятницу мы провели у них в доме тщательный осмотр ванной комнаты. Лилиан из-за этого разволновалась.

Эрика приподняла брови:

— Могу себе представить. Но почему вы решили этим заняться? Я думала, это сделал кто-то посторонний.

Патрик пожал плечами:

— Вероятно, да. Но нельзя принимать это как установленный факт. Мы должны расследовать все возможности.

Его начинало раздражать, что все вокруг подвергают сомнению его методы. Он не мог исключить из сферы расследования семью девочки только потому, что родственникам это неприятно. Изучить их под микроскопом было не менее важно, чем проверить все нити, которые могли вести к постороннему виновнику преступления. Если нет следа, который указывал бы в определенном направлении, все направления становились одинаково важными.

Эрика уловила раздражение в его тоне и пожала локоть Патрика, чтобы показать, что не хотела сказать ничего обидного. И почувствовала, как его напряжение ослабло.

— Нам надо что-нибудь в магазине?

Они как раз подошли к старому зданию амбулатории, в котором теперь располагался детский сад, и впереди показалась вывеска продуктового магазина.

— Что-нибудь вкусненькое.

— Ты имеешь в виду обед или сладкое к чаю? — спросил Патрик, сворачивая на дорожку, спускавшуюся с холма к магазинной парковке.

Эрика выразительно посмотрела на него, и он рассмеялся:

— И то и другое. Как я сразу не понял!

Когда они, накупив всяческих вкусностей и сложив их на решетку внизу коляски, вышли из магазина, Патрик удивленно спросил Эрику:

— Скажи, мне только показалось или женщина, стоявшая за нами в очереди перед кассой, действительно как-то странно на меня посмотрела?

— Нет, тебе не показалось. Это Моника Виберг — соседка Флоринов. Ее мужа зовут Кай, и у них есть сын Морган, он немного со странностями.

Тут Патрик понял, почему эта женщина взглянула на него так сердито. Это не он приходил расспрашивать ее сына, но ей было достаточно того, что он тоже полицейский.

— У него синдром Аспергера, — сказал Патрик.

— У кого? — спросила Эрика, уже позабывшая, о чем они только что говорили. Сейчас она была занята тем, что поправляла на Майе шапочку, съехавшую набок во время сна, так что одно ушко девочки оказалось открыто и она могла простудиться на холодном осеннем воздухе.

— У Моргана Виберга. К нему ходили Йоста и Мартин. Они поговорили с ним, и он сам им сказал, что у него этот самый Аспергер.

— А что это такое? — поинтересовалась Эрика. Она укрыла ушки Майи от холода, снова передала коляску Патрику, и они двинулись дальше.

Патрик поделился с ней тем, что узнал от Мартина. Он был доволен проявленной товарищем инициативой: тот правильно сделал, что сходил проконсультироваться с психологом.

— Он подозреваемый?

— Судя по тому, что известно сейчас, — нет. Но похоже, он был последним, кто видел Сару живой, так что не мешает узнать о нем как можно больше.

— Только бы вы не взяли его на мушку из-за того, что он немного странный. — Эрика сразу прикусила язык, как только у нее это вырвалось. — Прости! Я знаю, что вы настоящие профессионалы и никогда так не поступите. Просто тут у нас в маленьких городках издавна повелось, что чуть случится что-то плохое, все дружно начинают показывать пальцем на людей со странностями. Как в деревне, где стараются все свалить на деревенского дурачка.

— А с другой стороны, в маленьких сельских общинах к странноватым людям всегда относились терпимее, чем в больших городах. Чудаки тут становятся естественной частью каждодневной жизни, и их принимают такими, какие они есть, а в крупных городах они живут в гораздо большей изолированности от общества.

— Ты прав, это так, но наша терпимость всегда держалась на шатком основании. Вот и все, что я хотела сказать.

— Да, действительно, к Моргану, можно сказать, относятся совершенно так же, как к любому другому человеку.

Эрика ничего не ответила, а только снова взяла Патрика под руку. Оставшуюся часть пути до дома они говорили уже о других вещах, но она чувствовала, что его мысли витают где-то далеко.

В понедельник хорошей погоде пришел конец, опять стало пасмурно и сыро, и Патрик, сидя за письменным столом, поеживался, несмотря на толстый шерстяной свитер. Летом в участке не работал кондиционер и там было жарко, как в бане, а сейчас стены пропитались промозглой сыростью, и его пронизывала дрожь. Телефонный звонок заставил его вздрогнуть.

— К тебе посетительница, — раздался в трубке голос Анники.

— Я вроде бы никого не жду.

— С тобой хочет поговорить некая Жанетта Линд.

Патрик живо вспомнил пухленькую брюнетку, и ему стало любопытно, зачем он ей понадобился.

— Пошли ее в мой кабинет, — распорядился он и встал из-за стола, чтобы встретить нежданную посетительницу в дверях.

Они вежливо поздоровались в коридоре у порога его кабинета. У Жанетты был усталый и измученный вид, и Патрик подумал, что же такое могло произойти с тех пор, как они беседовали с ней с пятницу. Много вечерней работы в ресторане или какие-то события в личной жизни?

— Хотите чашечку кофе? — вежливо предложил он.

Она только кивнула.

— Посидите здесь, а я сейчас схожу за кофе. — Патрик жестом предложил ей сесть в одно из кресел.

Он принес кофе и поставил одну чашку перед ней, а другую пододвинул себе.

— Итак, чем могу помочь? — обратился он к Жанетте, сев напротив и облокотившись на стол.

Несколько секунд девушка помолчала, прежде чем ответить. Не поднимая на него глаз, она держалась за чашку, грея озябшие руки, и, казалось, обдумывала, с чего начать. Затем мотнула головой, откинула со лба густые темные волосы и посмотрела ему прямо в глаза:

— Я солгала, что Никлас был у меня в понедельник.

Патрик и бровью не повел, ничем не выдав своего изумления, но почувствовал, как у него сильнее забилось сердце.

— Расскажите поподробнее, — предложил он деловито.

— Я сказала вам то, что попросил сказать Никлас. Он назвал время и попросил, чтобы я сказала вам, что он тогда был у меня.

— А он сказал, зачем ему нужно, чтобы вы ради него солгали?

— Он сказал только, что иначе возникнет много сложностей. Что для всех будет гораздо проще, если я обеспечу ему алиби.

— И вы ни о чем его не спросили?

— У меня не было никаких причин. — Она пожала плечами.

— Несмотря на то что произошло убийство ребенка, вы не усмотрели ничего странного в просьбе обеспечить ему алиби? — недоверчиво спросил Патрик.

Она опять пожала плечами и жестом показала, что ей это было все равно.

— Нет, — коротко бросила она. — Я считала, что Никлас вряд ли стал бы убивать свою дочку. Разве не так?

Патрик ничего не ответил. Помолчав немного, он спросил:

— А Никлас ничего не сказал о том, что он в действительности делал в то утро?

— Нет.

— И у вас нет никаких предположений?

Снова безразличное движение плечами:

— Я только подумала, что ему понадобилось освободиться в это утро от работы. Он же жутко много работает, а жена все время пристает к нему, чтобы он помогал по хозяйству и всякое такое, хотя сама целыми днями торчит дома, вот ему, наверное, и захотелось высвободить немного времени для себя.

— И почему же он решил, рискуя разрушить свой брак, просить вас, чтобы вы обеспечили ему алиби? — спросил Патрик, стараясь разглядеть, что скрывает Жанетта за маской равнодушия.

Но попытка оказалась тщетной. Единственное, что выдавало в ней какие-то чувства, были ее пальцы с длинными ногтями, выбивавшие нервную дробь по чашке.

— Почем мне знать! — бросила она нетерпеливо. — Должно быть, он выбрал из двух зол меньшее: лучше все же попасться с любовницей, чем оказаться подозреваемым в убийстве собственной дочери.

Патрику такое объяснение показалось странным, но под влиянием стресса люди совершают странные поступки, в этом ему уже не раз приходилось убеждаться.

— Но если вы в пятницу согласились обеспечить ему алиби, то отчего сейчас переменили свое мнение?

Ногти продолжали выбивать дробь по чашке. Маникюр на них был идеален, это понимал даже Патрик.

— Я… я много думала об этом в выходные и решила, что это нехорошо. Ведь все-таки речь о том, что погиб ребенок, верно? Я решила, что вы должны знать всю правду.

— Да, это вы правильно решили, — подтвердил Патрик.

Он не знал, можно ли верить в ее объяснение, но это не играло никакой роли. У Никласа больше нет алиби, и неизвестно, где он находился в понедельник утром. Вдобавок он обращался к Жанетте с просьбой обеспечивать ему фальшивое алиби. Этого было достаточно, чтобы сигнальные лампочки начали мигать.

— Во всяком случае, я должен поблагодарить вас за то, что вы пришли, — сказал Патрик, вставая.

На прощание Жанетта протянула ему хорошенькую ручку и чуть дольше, чем следовало, задержала его ладонь в своей. Едва она вышла за порог, Патрик безотчетно вытер руку о джинсы. Что-то в этой молодой женщине вызывало в нем непреодолимую неприязнь. Однако благодаря Жанетте у него теперь появилась возможность сделать следующий шаг. Пора было поплотнее заняться Никласом Клинга.

И тут вдруг Патрик вспомнил про записку, которую ему дала Анника. Всполошившись, он полез в задний карман и, выудив из него клочок бумаги, порадовался, что ни ему, ни Эрике не взбрело в голову устроить на выходных стирку. Он внимательно прочитал то, что было написано на бумажке, и затем стал звонить, чтобы обсудить это поподробнее.

~~~

Фьельбака, 1926 год

Двухлетки страшно расшумелись у нее за спиной, и Агнес раздраженно цыкнула на них. Она еще никогда не встречала таких хулиганистых мальчишек. Конечно, это все из-за того, что они так часто пропадают у Янссонов и научились от тамошних огольцов безобразничать, подумала Агнес, предпочитавшая закрывать глаза на то, что соседка, можно сказать, вынянчила ее сыновей, как своих, с шестимесячного возраста. Теперь-то уж, после того как они переедут в город, все пойдет по-другому. Сидя на подводе, которая перевозила домашний скарб, Агнес с удовлетворением оглянулась назад. Она надеялась, что навсегда распрощалась с убогим бараком и сделала первый шаг навстречу той жизни, которой заслуживает. По крайней мере, там вокруг будут нормальные люди, что-то происходит и чувствуется какое-то движение. Дом, который они сняли, выглядел довольно неказистым, хотя комнаты были и посветлее, и почище, и на несколько квадратных метров просторнее, чем те, которые им достались в бараке. И стоял он не на отшибе, а в самом городке. Сходя с крыльца, ей уже не придется месить ногами глину, у нее появятся знакомые, общаться с которыми будет гораздо интереснее, чем с простоватыми женами каменотесов, которые только и знают, что рожать детей. Наконец-то у нее будет возможность водиться с людьми более широкого кругозора. О том, насколько этим людям будет интересно водиться с нею, ставшей одной из этих самых, презираемых ею жен каменотесов, Агнес предпочитала не задумываться, а возможно, ей даже не приходило в голову, будто кто-то может не заметить, что она им не чета.

— Юхан, Карл! А ну-ка потише! Сидите смирно, а то свалитесь с воза, — сказал Андерс, обернувшись к мальчикам.

Агнес, как всегда, подумала, что он слишком мягко делает им замечания. Она бы на его месте прикрикнула гораздо строже и не только выбранила, но и прибавила бы хорошую оплеуху. Но во всем, что касалось мальчиков, муж был непоколебим. Никто не смеет поднимать руку на его сыновей. Однажды он застал ее врасплох, когда она дала пощечину Юхану, и ей тогда так за это попало, что она больше не смела этого делать. Во всем другом она могла добиться от Андерса, чего хотела, но когда речь заходила о Карле и Юхане, тут уж последнее слово всегда оставалось за ним. Даже имена для них он выбрал сам. Имена, которые годились для королей, годятся и для его мальчиков, сказал он ей. Агнес на это только фыркнула. Но вообще-то ей было совершенно безразлично, как назовут мальчишек, так что раз ему так нравится, то пускай!

Больше всего Агнес радовалась избавлению от этой беспокойной особы Янссон. Разумеется, для Агнес было очень удобно, что та, бог весть почему, добровольно возилась с мальчишками, но в то же время укоризненные взгляды этой женщины действовали ей на нервы. Можно подумать, что ты в чем-то хуже других, если не считаешь, что подтирать детям задницы — смысл твоей жизни!

Подвода не могла подъехать к самому крыльцу домика, расположенного на склоне одного из холмов, что спускались к морю, и пришлось переносить пожитки на руках. Андерсу понадобилось сделать несколько ходок, чтобы перетащить колченогую мебелишку, Агнес же сначала поздоровалась с хозяином, который сдавал им дом, а затем вступила в свое новое жилище. Разве думала она когда-нибудь, что две крошечные комнатенки в маленьком домишке покажутся ей когда-то ступенькой вверх, означающей улучшение жизненных условий! Однако по сравнению с мрачным бараком новое жилище было в ее глазах настоящим дворцом.

Шурша юбками, она переступила порог и с удовольствием отметила, что прежние жильцы оставили после себя чистоту и порядок. Она терпеть не могла жить в грязи, но тесная барачная комнатенка не вдохновляла ее на уборку, да и полученное воспитание к тому не располагало. Но если она выпросит у Андерса денег на хорошенькие занавески и добьется, чтобы этот жадина купил ковер, то квартирка приобретет вполне презентабельный вид.

Прошмыгнув мимо нее в дверь, мальчики ворвались в дом и начали носиться по пустым комнатам как ошалелые. У Агнес все закипело внутри, когда она увидела, как они повсюду оставляют следы грязных ботинок.

— Карл! Юхан! — заорала она, и мальчики замерли, оцепенев от страха.

Едва удержавшись, чтобы не отвесить сыновьям по оплеухе, она схватила обоих за локти, выволокла на улицу и ущипнула каждого за плечо, с удовольствием отметив, как их лица сморщились от плача.

— Папа! — захныкал Карл, и тут же к нему присоединился Юхан:

— Хочу к папе!

— Да замолчите вы! — зашипела на них Агнес, беспокойно оглядываясь.

Не хватало только осрамиться в первый же день. Но мальчики уже не могли остановиться и дружно ревели:

— Папа!

Агнес заставила себя дышать глубоко и ровно, чтобы овладеть собой и не сорваться. Дети разошлись и завопили еще громче.

— Карин! Хотим к Карин! — стали они кричать, бросившись на землю и колотя по ней пятками и кулачками.

Плаксы несчастные! Точно такие же тряпки, как их отец! Это надо же: какая-то деревенская баба им милее родной матери! Агнес почувствовала, как нога сама просится двинуть носком ботинка прямо в мягкий живот, но тут на выручку подоспел Андерс — явился не запылился!

— Что тут у вас происходит? — спросил он на певучем наречии своего родного Блекинге, и мальчики моментально вскочили с земли:

— Папа! Мама злая!

— Ну что такое стряслось? — спросил он безнадежным тоном, бросив на Агнес укоризненный взгляд.

Она мысленно обругала его. Даже не зная, что случилось, он заранее встал на сторону сыновей! Она не потрудилась ничего объяснить, а молча повернулась и ушла в дом убирать глину, которую мальчишки натащили в комнаты. За спиной она слышала приглушенные всхлипывания. Близнецы рыдали, уткнувшись в отцовскую куртку. Каков папенька, таковы и сынки!

~~~

Она позвонила в библиотеку, сказала, что больна, и отпросилась на весь понедельник. Тело девочки было найдено всего лишь неделю назад, а ей казалось, что с тех пор прошло несколько лет. Она слышала, как на кухне гремит посудой Кай, и знала, что это теперь только вопрос времени. Действительно, все случилось так, как она думала.

— Моника-а-а! Где у нас кофе?

Она прикрыла глаза и, набравшись терпения, ответила:

— В шкафчике над плитой стоит банка.

И добавила, не удержавшись:

— Там же, где она всегда стояла последние десять лет.

В ответ из кухни послышалось ворчание. Моника со вздохом встала и отправилась туда сама. Лучше уж пойти и помочь. Ну как взрослый человек может быть таким беспомощным? Как ему удавалось руководить большим предприятием с тридцатью служащими — это вообще выходило за рамки ее разумения.

— Дай я, — сказала она и выдала ему банку.

— Что это с тобой? — отозвался Кай все тем же раздраженным тоном.

Стараясь успокоиться, Моника набрала в грудь побольше воздуха и подала ему мерку. Он стал насыпать кофе. Не стоило ко всему прочему еще и затевать ссору с Каем.

— Ничего, — тихо ответила она. — Просто я немножко устала. И мне неприятно, что здесь была полиция и разговаривала с Морганом.

— Подумаешь, что в этом такого? — Кай уселся за стол в ожидании, когда ему подадут кофе. — Как-никак он же взрослый мужчина, хотя ты и не хочешь это признавать.

— Тебе ли не знать, как трудно такие вещи даются Моргану. Где ты только был все эти годы? Ты что, не участвовал в жизни этой семьи?

Раздражение снова закралось в нее, и она порывистыми движениями стала отрезать куски от сладкого рулета.

— Я так же участвовал в жизни этой семьи, как и ты. Благодарю покорно! Но в отличие от тебя я не согласен был цацкаться с Морганом и таскать его от одного мозгоправа к другому! Ну и что это дало? Теперь он сидит в своей берлоге целыми днями и с каждым годом все больше и больше чудит.

— Не цацкалась я с ним, — процедила Моника сквозь зубы. — Я старалась дать нашему сыну все лучшее, что может предложить медицина, учитывая, с чем ему приходится бороться. Если ты предпочел не замечать его, это твое дело. Если бы ты отдавал ему хоть половину того времени, что тратишь на тренировки…

Она почти швырнула ему тарелку через весь стол и встала перед ним, скрестив на груди руки.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Кай, откусывая кусок рулета. Видимо, и он не стремился затевать с утра скандалы. — Какой прок снова начинать об этом? Я вполне готов согласиться с тобой: нет ничего приятного в том, что сюда повадилась ходить полиция. Лучше бы они тратили свою энергию на ту бабу.

Вспомнив свою излюбленную тему, он отвел в сторону уголок занавески и поглядел на дом Флоринов.

— Там вроде бы все спокойно. Интересно, зачем это они в пятницу понаехали сразу с несколькими машинами? И вошли туда с какими-то штуками и ящиками?

Моника нехотя сменила воинственную позу на мирную и села напротив него за кухонный стол. Даже взяла кусочек рулета, хотя знала, что ей это вредно: от сластей у нее уже отложился лишний жирок на бедрах. Но Кая это, по-видимому, не волновало, так с какой стати ей было себе отказывать в последней радости?

— Почем мне знать! Да и стоит ли над этим ломать голову! Главное, чтобы они Моргана оставили в покое.

Ощущение сосущей пустоты и холода в желудке никак не хотело уходить, а с каждым днем становилось все сильнее. Сладкое на некоторое время успокоило ее нервы, но она знала, что скоро снова накатит страх. В отчаянии Моника посмотрела на сидящего перед ней Кая и подумала, не рассказать ли ему все, но тотчас же осознала всю нелепость такого поступка. Тридцать лет вместе, и ничего общего! Он с аппетитом уплетал второй кусок рулета, не подозревая о том, как мучается в это время его жена.

— Разве тебе не надо на работу? — спросил Кай, перестав жевать.

Очень типично для него! Ей полагалось выйти час назад, а он только сейчас обратил внимание, что она дома.

— Я отпросилась по болезни. Плохо себя чувствую.

— А с виду ты здорова, — заметил он критически. — Разве что немного бледная. Впрочем, ты же знаешь: я за то, чтобы ты совсем отказалась от этой работы. Это же безумие — тянуть лямку, когда тебе не нужно зарабатывать. У нас достаточно средств.

И тут в ней всколыхнулась страшная злость. Она резко встала из-за стола.

— Я не желаю больше об этом слышать. Я двадцать лет просидела дома и только и делала, что гладила твои рубашки и готовила обеды для тебя и твоих деловых партнеров. Неужели я до сих пор не заслужила права на собственную жизнь!

Она схватила со стола тарелку с рулетом, пошла к мусорному ведру и демонстративно выбросила недоеденные остатки на дно к пищевым отходам и кофейной гуще. А затем удалилась, оставив изумленного Кая с разинутым ртом. Она не в силах была терпеть его вид ни минутой дольше.

Поставив коляску позади «Скобяных товаров», Мия на всякий случай еще раз убедилась, что Лиам спит. Ей надо было только на минутку заскочить в лавку, чтобы купить кое-какие мелочи, поэтому не хотелось тащиться туда с коляской. На улице дул ветер, но сильнее всего — с фасада, который смотрел в сторону моря. На задах, за горой Веддерберг, было защищенное от непогоды место, и она решила, что на пять минут спокойно может оставить там ребенка.

Когда она вошла, на двери звякнул колокольчик. Лавка была набита всем, что только можно вообразить, в основном из области инструментов для домашнего мастера и разных мореходных принадлежностей. Ей пришлось сначала свериться по записке, которую дал ей с собой Маркус, чтобы сообразить, что искать. Он собирался доделать на выходных полки в детской комнате, если только она приготовит все нужное.

Мия была рада, что скоро все будет наконец сделано. Не успела она оглянуться, как промелькнуло несколько месяцев, и хотя Лиаму уже исполнилось полгода, детская по-прежнему больше походила на временное пристанище, чем на уютную, ухоженную комнатку, о какой она давно мечтала. Трудность состояла в том, что это зависело от ее парня. Сама она не умела орудовать молотком, а он был мастер на все руки, требовалось только как-то его раскачать. К сожалению, это всегда получалось со скрипом.

Иногда ее начинали одолевать сомнения. Неужели так будет всю оставшуюся жизнь? Сначала, когда они только познакомились, ей очень нравилась его философия: живи так, как тебе приятно, и никогда не делай того, что скучно. Она клюнула на его стиль жизни, и около года они вели беззаботное, чудесное существование, в котором было много праздников и веселых безумств. Но если ей это надоело и взрослая жизнь с ее требованиями все чаще напоминала о себе, особенно когда родился Лиам, то Маркус продолжал жить в своем отгороженном мирке. И тут вдруг она поняла, что на руках у нее фактически не один ребенок, а два, считая Маркуса. Если бы не деньги, которые она получала по уходу за новорожденным, им вообще пришлось бы голодать. У парня был хорошо подвешен язык, и он всегда умел устроиться на работу. Беда заключалась в другом: на какое бы место он ни поступал, оно никогда не оправдывало его ожиданий. Он хотел, чтобы все всегда было клево, и потому, проработав недельку-другую, как правило, увольнялся, потом долго тянул резину и жил за ее счет, прежде чем, пустив в ход свое обаяние, устроиться на новую работу. Днем он подолгу спал и почти не помогал ей ни по хозяйству, ни нянчить Лиама, зато потом просиживал ночь напролет за компьютерными играми.

По правде сказать, ей это порядком уже надоело. Ей было двадцать лет, но чувствовала она себя на все сорок. Постоянно Мия ловила себя на том, что пилит его и ворчит, а порой с ужасом замечала, что в точности повторяет свою мать.

Бредя между стеллажами, она вздохнула и еще раз проглядела записку. Гвозди и кое-что из других нужных вещей она нашла без труда, но, чтобы отыскать винты, пришлось обращаться за помощью. Купив наконец все необходимое и подойдя к кассе, за которой сидела Берит, она взглянула на часы. Пока она собирала все по списку, незаметно пролетела четверть часа! Ее прошиб пот. Только бы Лиам не проснулся! Мия стрелой помчалась с пакетами к выходу и, едва отворив дверь, услышала то, чего так боялась: истошный крик мальчика. Но сейчас он кричал не так, как обычно, когда был недоволен. Крик, полный панического ужаса, гулким эхом отдавался от каменистого склона. Материнский инстинкт подсказал ей: случилось что-то плохое! Бросив коробки, Мия со всех ног ринулась к коляске.

А заглянув в нее, почувствовала, как на миг остановилось сердце. Она никак не могла понять, что такое с ребенком. Личико Лиама было измазано чем-то черным, похожим на золу или сажу. В открытом орущем ротике тоже чернела зола, и мальчик высовывал язычок, стараясь выплюнуть эту гадость. Даже внутри коляски все было испачкано этой черной субстанцией, и когда Мия вынула оттуда заходящегося в крике сынишку и прижала к груди, то измазала себе все пальто. Ее мозг не находил объяснения произошедшему, и, схватив Лиама, она снова вбежала в лавку. До нее доходило только одно: кто-то хотел что-то сделать с ее ребенком. Пока звонили в полицию, она тщетно пыталась очистить ротик малыша с помощью салфетки.

Только сумасшедший мог сделать такое с ребенком!

К двум часам они получили все необходимые данные. Анника выполнила подготовительную работу, и Патрик тихим голосом поблагодарил ее, сгребая в стопку бумаги, которые непрерывным потоком поступали по факсу. Постучав в дверь Мартина, он вошел, не дожидаясь ответа.

— Привет, — произнес Мартин, сумев придать неформальному приветствию вопросительное звучание.

Он знал, какую информацию стараются раздобыть Патрик и Анника, и ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять — проделанная работа дала результаты.

Не отвечая на приветствие, Патрик присел на стул и, ничего не комментируя, положил перед Мартином полученные по факсу тексты.

— Как я понимаю, вам удалось что-то найти, — заметил тот, протягивая руку за пачкой бумаг.

— Да, как только мы нашли способ все это раздобыть, перед нами словно открылся ящик Пандоры. Чего тут только нет! Посмотри сам.

Патрик откинулся на стуле, предоставляя товарищу просмотреть выписки.

— Не очень хорошая складывается картина, — сказал Мартин.

— Что и говорить, — согласился Патрик и покачал головой. — Целых тринадцать раз Альбин отмечен в списках пациентов, обращавшихся по поводу той или иной травмы. Переломы, порезы, ожоги и бог знает что еще. Словно читаешь учебник о плохом обращении с детьми.

— И ты думаешь, что все это дело рук Никласа, а не Шарлотты? — Мартин кивнул на стопку бумаг.

— Во-первых, нет никаких конкретных доказательств того, что мы имеем здесь дело с плохим обращением. До сих пор никто не усматривал в этом повода для вопросов, и чисто теоретически это действительно может быть просто самый неудачливый ребенок на свете. Но как сказано, мы-то с тобой знаем, что вероятность такого варианта минимальна. Скорее всего, кто-то неоднократно наносил Альбину травмы. Кто это делал — Никлас или Шарлотта, сказать трудно. Однако Никлас в данном случае тот человек, который вызывает у нас массу всяких вопросов, поэтому я назвал бы его более вероятным кандидатом на роль виновника этих происшествий.

— Может быть, виновники — они оба. Сам знаешь, такие прецеденты бывали.

— Да, разумеется. Возможно все, и мы не можем исключать ничего. Но, памятуя о том, что Никлас солгал насчет своего алиби и вдобавок побуждал солгать другого человека, я бы пригласил его для серьезного разговора. Ты со мной согласен?

— Да, вполне. — Мартин кивнул. — Я считаю, надо его вызвать, ознакомить с этими данными и посмотреть, что он на это скажет.

— Хорошо. Так и сделаем. Поедем вместе?

Мартин опять кивнул:

— Я готов, как только ты скажешь.

Через час Никлас уже сидел перед ними в комнате для допросов. Вид у него был напряженный, но, когда они пришли за ним в амбулаторию, он без возражений последовал за полицейскими — словно на возражения просто не осталось сил. В машине по дороге в участок он ни разу не спросил, в чем дело, а лишь смотрел невидящим взглядом в пространство за окном и хранил молчание, которое было выразительнее всяких слов. Глядя на него, Патрик в какой-то момент ощутил острую жалость. Казалось, Никлас только сейчас осознал смерть дочери и теперь вся его энергия была направлена на то, чтобы как-то примириться с этим знанием. Но тут Патрик вспомнил записи в медицинской карточке, и это моментально погасило невольную вспышку сострадания.

— Вы знаете, почему вас привезли сюда для беседы? — спокойно начал Патрик.

— Нет, — ответил Никлас, внимательно разглядывая столешницу.

— Мы получили некие сведения, которые, — тут Патрик сделал эффектную паузу, — вызывают беспокойство.

Ответом было молчание. Никлас понурился, его сложенные на столе руки заметно дрожали.

— Вам не интересно узнать, какие это сведения? — дружелюбным тоном спросил Мартин, но Никлас продолжал молчать. — Придется тогда нам самим рассказать вам, о чем идет речь, — констатировал Мартин и взглянул на Патрика, передавая ему слово.

Патрик откашлялся:

— Во-первых, ваши утверждения относительно того, где вы были в понедельник утром, оказались несоответствующими действительности.

Тут Никлас в первый раз поднял голову и взглянул на полицейских. Патрику показалось, что на его лице промелькнуло удивленное выражение, но тут же исчезло. Не дождавшись ответа, Патрик продолжил:

— Лицо, подтвердившее ваше алиби, отказалось от прежних показаний. То есть, прямо говоря, Жанетта рассказала нам, что вы не были у нее, как утверждали ранее, и, кроме того, сказала, что она солгала нам по вашей просьбе.

Никакой реакции. Казалось, из Никласа выкачали все чувства, оставив только пустую оболочку: он не выразил ни злости, ни возмущения, ни удивления — ничего из того, на что рассчитывал Патрик, ждавший какого-то ответа. В кабинете по-прежнему царило молчание.

— Могли бы вы это как-то прокомментировать? — вступил в разговор Мартин.

Никлас помотал головой:

— Раз она говорит…

— Может быть, вы желаете сообщить нам, где вы находились в эти часы?

Никлас пожал плечами. Затем тихо произнес:

— Я не намерен делать никаких заявлений. Я даже не понимаю, почему я здесь нахожусь и должен выслушивать такие вопросы. Ведь это моя дочь умерла. Почему вы считаете, что я мог причинить ей зло?

Подняв взгляд, он посмотрел на Патрика, который воспользовался этим как поводом для продолжения разговора:

— Может быть, потому, что вы привыкли плохо обращаться со своими детьми. По крайней мере, с Альбином.

Тут Никлас вздрогнул и с разинутым ртом уставился на Патрика. Губы у него слегка задрожали, и это было первым признаком какого-то чувства, которое он выказал за все это время.

— О чем вы говорите? — растерянно спросил Никлас, тревожно переводя взгляд с одного полицейского на другого и обратно.

— Нам это известно, — спокойно сказал Мартин, демонстративно начав перелистывать лежавшие перед ним бумаги.

Он снял копию с факсов, и теперь у них с Патриком имелся у каждого свой экземпляр.

— Альбину тринадцать раз оказывалась медицинская помощь по поводу разного рода травм. О чем это говорит вам как врачу? Какие выводы вы сделали бы сами на нашем месте, если бы чей-то ребенок тринадцать раз попадал к вам на лечение по поводу таких вещей, как переломы и ожоги?

Никлас сжал губы.

Патрик продолжал:

— Вы, правда, не обращались с ним каждый раз в одно и то же место. Это значило бы дразнить судьбу, верно? Но если собрать воедино все записи, которые хранятся в Уддевалле и окрестных амбулаториях, то в целом набирается тринадцать обращений. Что же он у вас, какой-то особо неудачливый ребенок? В чем тут дело?

Никакого ответа. Патрик посмотрел на руки доктора: неужели они способны причинить вред маленькому ребенку?

— Возможно, этому есть какое-то объяснение, — заговорил Мартин намеренно мягким тоном. — Я хочу сказать, что способен это понять — порой у человека может лопнуть терпение. У вас, докторов, многочасовая работа, вы устаете и испытываете стрессы. К тому же Сара была нелегким ребенком, а когда к этому добавляется еще и малыш, тут уж любой может не выдержать. Столько поводов для раздражения, которому надо дать какой-то выход! Все мы ведь только люди. И возможно, есть объяснение тому, почему прекратились обращения по поводу «несчастных случаев», после того как вы переехали во Фьельбаку. Уход за садом, меньше стрессов на службе. Вероятно, стало как-то полегче. Давать выход раздражению уже не было необходимости.

— Вы ничего не знаете обо мне и моей жизни. И нечего выдумывать то, чего не знаете! — неожиданно резко вскинулся Никлас и снова уперся взглядом в столешницу. — Я не собираюсь обсуждать с вами это, так что не пытайтесь применять ко мне ваши психологические подходы!

— То есть вы хотите сказать, что не будете давать по этому поводу никаких комментариев? — спросил Патрик, помахивая пачкой выписок из медицинских карточек.

— Нет. Я уже сказал, что не буду, — ответил Никлас и упрямо уставился в столешницу.

— Вы понимаете, что мы должны передать эти данные в социальную службу? — спросил Патрик и, перегнувшись через стол, приблизил свое лицо к Никласу.

В ответ снова только подрагивание губ.

— Делайте, что вам положено, — произнес Никлас хриплым голосом. — Вы хотите задержать меня или я могу идти?

Патрик встал:

— Вы можете идти. Но у нас еще будут к вам вопросы.

Он проводил Никласа к выходу из участка, и они расстались, не сделав даже попытки пожать друг другу руки.

Потом Патрик вернулся в комнату для допросов, где его ждал Мартин.

— Что ты думаешь об этом? — спросил тот.

— Совершенно не знаю, что и думать. Начать с того, что я ожидал более бурной реакции.

— Да. Впечатление такое, словно он наглухо замкнулся в себе. Но думаю, что так может выражаться горе, которое он переживает. По твоим рассказам, он так набросился на работу, словно у него ничего не случилось, а кроме того, дома он должен был оставаться сильным, когда сломалась Шарлотта. Если она как-то держится, то его, может быть, наоборот, только сейчас настигло горе. То есть я хочу сказать, что мы не должны исходить из того, что он что-то такое сделал, несмотря на его странное поведение. Обстоятельства как-никак необычные.

— Да, в этом ты прав, — со вздохом согласился Патрик. — Но от некоторых фактов мы не можем просто так отмахнуться. Он просил Жанетту солгать, чтобы обеспечить ему алиби, и мы по-прежнему не знаем, где он в это время находился. Но если эти медицинские записи не доказывают, что Альбин стал жертвой жестокого обращения, значит, я вообще ничего не понимаю. И если ты спросишь меня, кто является наиболее вероятным виновником, то я определенно скажу, что это Никлас.

— Значит, мы направляем официальное письмо в социальную службу?

Патрик заколебался:

— Вообще-то мы должны направить его немедленно, но что-то подсказывает мне, что лучше подождать с этим несколько дней, пока не узнаем обо всем побольше.

— Тебе решать, — кивнул Мартин. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Честно говоря, я ничегошеньки не знаю, — сказал Патрик с кривоватой улыбкой. — Ни черта не знаю и не понимаю.

Эрика вздрогнула, разбуженная стуком в дверь. Майя лежала на спинке в манеже, а Эрика тем временем задремала, прикорнув в углу дивана. Она вскочила и пошла открывать. Увидев, кто пришел, она в изумлении приподняла брови.

— Здравствуй, Никлас, — сказала Эрика, но не сдвинулась с места, чтобы впустить гостя.

Они встречались только мельком, и она удивилась, не понимая, почему он вдруг к ней пришел.

— Здравствуй, — ответил он неуверенным голосом и снова замолчал. Затем, спустя, казалось, очень долгое время, заговорил снова:

— Можно мне зайти ненадолго? Мне нужно поговорить с тобой.

— Да, конечно, — отозвалась Эрика все таким же недоумевающим тоном. — Заходи, пожалуйста. Сейчас я сварю кофе.

Пока она на кухне готовила кофе, Никлас снял в передней верхнюю одежду.

Она подняла Майю, которая уже захныкала на полу, и свободной рукой разлила в чашки кофе, затем села за кухонный стол.

— Знакомая картина! — рассмеялся Никлас, усаживаясь напротив. — Мамаши вырабатывают способность управляться со всеми делами одной рукой не хуже, чем двумя. Не понимаю, как это у вас получается.

Эрика улыбнулась ему в ответ. Удивительно, как менялось лицо Никласа, когда он смеялся! Но тут же он снова посерьезнел, и лицо его приняло замкнутое выражение.

Он неторопливо попивал кофе, словно хотел выиграть время. В душу Эрики закралось любопытство. Что ему от нее нужно?

— Ты, конечно, спрашиваешь себя, зачем я пришел, — произнес он, словно прочитав ее мысли.

Эрика промолчала. Никлас отпил еще глоток и продолжил:

— Я знаю, что Шарлотта приходила поговорить с тобой.

— Я не могу пересказывать, о чем мы с ней…

Он остановил ее предупреждающим жестом:

— Нет, я пришел не для того, чтобы выспрашивать у тебя, о чем вы говорили с Шарлоттой. Я пришел потому, что ты самая близкая ее подруга. И, судя по тому, что я видел, когда ты приходила к нам, ты хороший друг. В ближайшее время Шарлотте очень нужен будет друг.

Эрика вопросительно посмотрела на него, но нехорошее предчувствие уже подсказало ей, что он скажет дальше. Она ощутила на своей щеке прикосновение маленькой ручки и, опустив взгляд, посмотрела на Майю, которая весело глядела на нее и старалась поймать прядку ее волос. Если честно, то она не знала, хочет ли услышать то, что он собирается ей сказать. Часть Эрики хотела оставаться в том замкнутом мирке, в котором она жила последние месяцы. Несмотря на то что ей часто бывало в нем душно, он все же был безопасен и привычен. Но она подавила это инстинктивное чувство, перевела взгляд с Майи на Никласа и сказала:

— Я с удовольствием помогу всем, чем возможно.

Никлас кивнул, но затем словно бы заколебался. Повертев некоторое время чашку, он сделал глубокий вдох и признался:

— Я обманывал Шарлотту. Я обманывал свою семью самым бессовестным образом. Но есть и другое. То, что давило на нас, что нас разъединяло. И этим вещам мы теперь должны посмотреть в лицо. Шарлотта еще не знает о моем обмане, но я должен буду ей об этом рассказать, и тогда ей понадобится твоя поддержка.

— Расскажи мне, — мягко предложила Эрика, и Никлас с очевидным облегчением излил перед ней весь поток бессвязных, грязных и противных признаний.

Когда он закончил, на лице его отразилось явное облегчение. А Эрика не знала, что сказать. Она погладила щечку Майи, как бы защищаясь от реальной действительности, которая оказалась такой гадкой и страшной. Ей хотелось встать и крикнуть, чтобы он убирался к черту, и одновременно она готова была обнять его и утешать, гладя по спине. Вместо этого она сказала:

— Тебе нужно во всем признаться Шарлотте. Поезжай прямо сейчас домой и расскажи ей то, что рассказал мне. А если ей нужно будет с кем-то поговорить, я буду дома. А потом, — Эрика помолчала, не уверенная, надо ли это сейчас говорить, — потом вы должны взять свою жизнь в собственные руки. Если Шарлотта — я повторяю, если — сможет простить, то от тебя будет зависеть, сумеете ли вы наладить совместную жизнь. Самое первое, что ты должен сделать, это позаботиться о том, чтобы вы уехали из этого дома. Шарлотте с самого начала плохо жилось с Лилиан, и я знаю, что после смерти Сары все стало еще хуже. Вам нужно жить отдельно, своей семьей. Вам нужно место, где бы вы снова могли сблизиться, где вам ничто не помешает оплакать гибель Сары.

Никлас кивнул:

— Да, я понимаю, что ты права. Я должен был давно уже все это устроить, но я настолько зарылся в свои дела, что не замечал…

Он склонил голову и уставился на столешницу. Когда он поднял взгляд, в глазах его стояли слезы.

— Я чувствую такое горе, когда думаю о ней, Эрика! Такое горе, что, кажется, оно меня вот-вот раздавит. Нет больше Сары, Эрика! Я, кажется, только сейчас это осознал. Нет больше Сары!

В выходные это снова случилось. С последнего раза прошло несколько недель, и он едва начал надеяться, что все это ему лишь приснилось или что с этим покончено раз и навсегда. И вдруг вновь то же самое! Этот миг отвращения, возмущения и боли.

Знать бы хоть, как против этого бороться! Когда это происходило, он делался точно парализованным и безвольным и просто плыл туда, куда его несло.

Себастьян сидел на горе Веддерберг, обхватив коленки руками. Отсюда, с высоты, открывался широкий вид на залив. Было холодно и ветрено, но в каком-то смысле это даже хорошо: словно все одинаково внутри и снаружи. Вот бы еще дождик пошел! Потому что именно так было у него на душе — словно идет дождь, льет как из ведра, унося прочь все хорошее и здоровое в гигантскую сливную трубу.

А тут еще и Руне ругался в придачу ко всему остальному. Орал и говорил, мол, теперь-то видно, что Себастьян даже не старается. Что надо прилагать какие-то усилия. Что если не трудиться как следует, у него впереди нет будущего. Когда голова плохо работает, тем более надо стараться. Но ведь он старался! Старался, насколько это возможно в таких обстоятельствах. Он же не виноват, что все получилось не так!

В глазах защипало, и Себастьян яростно стал тереть их рукавом куртки. Не хватало только разреветься, как маленькому! Кто же виноват, если не он. Был бы он немножечко посильнее, ничего бы этого не случилось. Ни в первый раз. Ни во второй. Не случалось бы все время раз за разом.

Тут слезы хлынули и потекли по щекам, и он только успевал сердито утирать их жестким рукавом, так что теперь глаза будут красные.

На секунду у него возникло желание покончить все разом. Это было бы так просто! Подойти к обрыву и броситься с него. Через несколько секунд все будет кончено. Никому же до него дела нет. Руне точно почувствует только облегчение — ему больше не придется возиться с чьим-то чужим мальчишкой. Может быть, он тогда встретит другую женщину и появится у него родной ребенок, как он хотел.

Себастьян встал с земли. Пришедшая в голову мысль по-прежнему оставалась заманчивой. Он осторожно подошел к обрыву и заглянул за край. Высоко! Он попытался представить себе, что он почувствует за несколько секунд безвольного полета по воздуху, а затем — бац, когда тело стукнется о преграду. Почувствует ли он вообще что-нибудь в этот миг? Он попробовал высунуть одну ногу за край обрыва, чтобы она свободно свисала в пустоте. Потом ему вдруг пришло в голову, что, может быть, он и не умрет от падения. Что, если он выживет и останется хромым или что-то вроде? Всю оставшуюся жизнь сидеть как мешок и пускать слюни. По крайней мере, у Руне действительно появится причина для нытья! Хотя, скорее всего, он тогда быстренько сбагрит Себастьяна куда-нибудь в инвалидный дом.

Он стоял в нерешительности, высунув ногу за обрыв. Затем снова встал обеими ногами на землю и медленно попятился от края. Скрестив руки на груди, он стоял, устремив взгляд к горизонту. Долго, долго стоял.

Не успел он войти в дом, как к нему бросилась Лилиан:

— Что случилось? Айна звонила и сказала, что тебя прямо на работе забрали и увезли в полицию!

Голос у нее был встревоженный, в нем слышались панические нотки.

— Шарлотте я ничего не сказала, — добавила она.

Никлас замахал на нее рукой, но от Лилиан было так просто не отделаться. Когда он пошел на кухню, она потащилась за ним по пятам, засыпая вопросами. Не обращая на них внимания, он направился к выключенной кофеварке и налил себе большую чашку чуть теплого кофе. Но какое это имеет значение? Ему требовалось выпить кофе или большую порцию виски, так что из двух зол кофе был все же предпочтительнее.

Он сел за стол, и Лилиан последовала его примеру, не сводя внимательных глаз с лица зятя. Какие еще глупости выдумала эта полиция? Разве они не знают, что Никлас — уважаемый человек, доктор, что он многого добился? В который раз она удивилась тому, как ее дочери повезло отхватить такого мужа. Познакомились они, правда, еще совсем молодыми, но Лилиан сразу разглядела, что у Никласа впереди большое будущее, и поспособствовала тому, чтобы все это получило продолжение. Узнав, что Никлас из всех девушек, которые за ним гонялись, выбрал Шарлотту, Лилиан сочла это случайной удачей. Принарядившись, ее дочь, конечно, выглядела довольно мило, но еще в старших классах она набрала лишние килограммы, а главное, отличалась полным отсутствием амбициозности. И все же ей удалось то, о чем больше всего мечтала Лилиан. Успехи зятя она выставляла напоказ, как орденскую звезду, а теперь все это оказалось под угрозой. Лилиан безумно боялась, что местные кумушки начнут судачить о том, как за Никласом приходила полиция и забрала его на допрос. Глаза-то у него вон как покраснели, значит, в полиции ему досталось по полной программе.

— Ну так что им было надо?

— Просто задать кое-какие вопросы, — сказал Никлас, чтобы отделаться, и большими глотками принялся пить остывший кофе.

— И какие же вопросы? — не сдавалась Лилиан.

Если уж при следующем выходе в город ей предстоит отбиваться от расспросов, она, по крайней мере, хотела знать, из-за чего шум.

Однако Никлас не стал разводить китайские церемонии. Он поднялся и поставил пустую чашку в моечную машину.

— Шарлотта в подвале?

— Отдыхает, — бросила Лилиан, не скрывая своей обиды.

— Я пойду к ней поговорить.

— О чем ты с ней собираешься говорить?

Но тут у Никласа лопнуло терпение:

— Нам с Шарлоттой надо поговорить вдвоем. Я уже сказал, что ничего особенного не случилось. Полагаю, я могу поговорить со своей женой, не информируя тебя о содержании разговора? Эрика права, нам с Шарлоттой действительно пора найти квартиру и жить отдельно.

При первом же слове Никласа Лилиан отпрянула, точно он ее оттолкнул. Зять всегда обращался с ней почтительно, и эта отповедь была для нее словно пощечина. Тем более после всего, что она для него сделала — для него и Шарлотты. От такой несправедливости она вся закипела и стала придумывать язвительный ответ, но так ничего и не придумала, между тем как он уже спускался по лестнице в подвал.

Она снова уселась за кухонный стол. Голова гудела от всяких мыслей. Как он мог так с ней разговаривать? Это с ней-то, которая только и думала о том, как все устроить наилучшим образом для них же, которая все время жертвовала собой и своими интересами. А они, как пиявки, высасывали из нее последние силы. Лилиан вдруг точно прозрела. Стиг, Шарлотта, а теперь еще и Никлас! Все ее только использовали. Только брали и брали, но ничего не давали взамен.

Шарлотта у себя в комнате думала об отце. Странно, но на протяжении всех восьми лет, прошедших со дня его смерти, она вспоминала о нем все реже и реже. Ее воспоминания превратились в выцветшие моментальные снимки, снятые не в фокусе, но после того как умерла Сара, она вспомнила отца так ясно, словно его не стало только вчера.

Они всегда были очень близки с ним — гораздо ближе, чем с матерью. Иногда ей казалось, что у них с папой одна душа на двоих. Он всегда умел рассмешить ее. Мать смеялась редко, и Шарлотта не могла припомнить ни единого случая, когда они с матерью смеялись бы вместе. Отец был в семье дипломатом: всегда всех мирил и старался объяснить, почему у них так, почему Лилиан вечно придирается к Шарлотте и вечно ею недовольна. Почему она никак не могла угодить матери. Вот отца она никогда не разочаровывала. В его глазах она была само совершенство и знала это.

Его болезнь стала для Шарлотты внезапным ударом. Все начиналось так незаметно, постепенно, и потребовалось долгое время, прежде чем они заметили, что с ним происходит. Шарлотта иногда спрашивала себя, могла ли она предотвратить его смерть, если была бы повнимательнее и раньше увидела признаки. Но они с Никласом жили в Уддевалле, она ждала Сару и была слишком занята своими заботами. Поняв наконец, что отец нездоров, она впервые встала на сторону Лилиан и не отставала от него, пока он не пошел обследоваться. Но оказалось уже поздно. Затем все произошло очень быстро, и всего через месяц он умер. Врачи сказали, что у него была какая-то редкая болезнь, поражающая нервы, и это постепенно разрушило его организм. Они сказали, что даже приди он раньше, это бы все равно его не спасло. Но угрызения совести не прошли.

Она спрашивала себя, не остались ли бы у нее более живые воспоминания, если бы она больше времени посвящала заботам об отце. Однако Лилиан не отходила от него ни на минуту, узурпировала все права на больного и оттеснила всех остальных. В первые недели после кончины Леннарта в их дом потоками хлынули люди, которые относились к Шарлотте так, словно она была чем-то вроде мебели. Все соболезнования, все слова сочувствия люди обращали к Лилиан, а та давала аудиенции, как королева. В эти минуты Шарлотта ненавидела свою мать. По иронии судьбы незадолго до того, как они узнали о болезни Леннарта, он, кажется, собирался уйти от Лилиан. Непрестанная брань и ворчание так усилились, что развод казался неминуемым. Но тут Леннарт заболел, и Шарлотта вынуждена была признать, что ее мать, отбросив разногласия, целиком и полностью посвятила себя уходу за супругом. И уже только потом у Шарлотты появился неприятный привкус от неутолимой потребности матери постоянно находиться в центре внимания.

Но шли годы, и Шарлотта забыла старые обиды. Слишком много всего происходило в ее жизни, чтобы лелеять эти чувства. У нее даже не оставалось времени задумываться и вспоминать об отце. Но теперь все переменилось. Жизнь настигла ее, переехала и оставила раздавленной на обочине. У Шарлотты появилось сколько угодно времени, чтобы подумать о том, кто сейчас должен был бы находиться рядом. Кто нашел бы для нее самые нужные слова, погладил бы по голове и сказал, что все будет хорошо. Лилиан, как всегда, была слишком занята собой, чтобы выслушать ее, а Никлас…

Ну, Никлас — это Никлас! Мелькнувшая надежда на то, что горе их сблизит, уже погасла. Он словно спрятался в каком-то коконе. Конечно, он и прежде не допускал ее в святая святых своей души, но сейчас и вовсе превратился в призрачную фигуру, которая лишь украдкой и ненадолго появлялась в ее жизни. Каждый вечер его голова опускалась рядом на подушку, но, лежа бок о бок, они старались нечаянно не соприкоснуться из страха, как бы от неожиданного контакта не вскрылось то, чего лучше не трогать и не будить. Они уже столько всего пережили вместе! Вопреки вероятности им удалось сохранить хотя бы внешнее единство, но сейчас она подумала, не пришел ли конец и ему.

Шаги на лестнице оторвали ее от тяжких дум. Она подняла голову и увидела Никласа. Одного взгляда на часы было достаточно, чтобы понять: до конца рабочего дня, когда он обычно возвращался домой, оставалось еще несколько часов.

— Здравствуй! Ты уже вернулся? — спросила она удивленно, приподнимаясь ему навстречу.

— Не вставай. Нам нужно поговорить.

У нее упало сердце. Что бы он ни вознамерился сказать, едва ли ей будет приятно это услышать.

~~~

Фьельбака, 1928 год

Жить в городском доме оказалось не настолько хорошо, как она ожидала. Нынешнее положение Агнес по-прежнему не шло ни в какое сравнение с тем, что она утратила. И с каждым годом она все больше озлоблялась, все больше кляла выпавшую ей долю, а былая жизнь в отцовском особняке все более превращалась в давно прошедший сон. Неужели она действительно носила когда-то изысканные платья, сидела за роялем на роскошных праздниках, неужели толпы поклонников наперебой добивались права пригласить ее на танец, а главное, неужели у нее тогда было, сколько душа пожелает, еды и разных вкусностей?

Она навела справки о том, как живется ее отцу, и с удовлетворением узнала, что судьба сокрушила его и он уже не тот. Он обитал теперь один в своем большом доме и нигде не бывал, кроме службы. Агнес этому очень обрадовалась, и для нее забрезжила искорка надежды, что, может быть, когда его существование станет совсем уж невыносимым, он простит ее и примет обратно. Но надежда оказалась тщетной: годы шли, а все оставалось по-старому.

Мальчикам исполнилось уже четыре года, они росли безнадежными оболтусами, уличными мальчишками, и у Агнес не было ни сил, ни желания их воспитывать. Андерс же пропадал на работе еще дольше и еще позже возвращался домой, тем более что теперь ему приходилось тратить больше времени на дорогу до каменоломни. Он уходил, когда мальчики еще не вставали, и приходил, когда они уже лежали в кровати. Только по воскресеньям он мог провести с ними часть свободного времени, а они от радости, что он дома, вели себя как ангелочки. Новых детей в семье не прибавилась, Агнес тщательно следила, чтобы больше этого не случилось. Андерс пробовал с ней заговаривать о том, чтобы вернуться на супружеское ложе, но она отказала ему без всякого сожаления. Влечение к нему у нее совершенно прошло. Теперь муж вызывал у нее одно лишь отвращение, и ее передергивало при мысли о том, чтобы его грязные, мозолистые руки прикоснулись к ее коже. Видя, что он даже не протестует против навязанного воздержания, она еще больше презирала его. То, что другие назвали бы добротой, она считала бесхребетностью, а его готовность по-прежнему делать почти всю работу по дому только укрепляла ее в этом мнении. Никогда настоящий мужчина не стал бы стирать одежду своих детей, сам готовить и собирать еду, чтобы взять с собой на работу, думала она, старательно закрывая глаза на то, что его вынуждает к этому ее отказ выполнять обязанности хозяйки.

— Мама, Юхан меня бьет! — прибежал к ней Карл.

Она курила сигарету, сидя на крылечке. Эту дурную привычку Агнес приобрела в последние годы и упорно требовала у Андерса денег на курево, почти надеясь, что он ей наконец откажет.

Холодными глазами посмотрев на плачущего мальчика, Агнес выдохнула ему в лицо облако дыма — тот закашлялся и стал тереть глаза. Он прижался к ней, ожидая утешения, но она, как уже бывало не раз, не пожелала отвечать на его нежности. Пускай этим занимается Андерс. Достаточно того, что он забаловал детей, а уж она не будет растить из них маменькиных сыночков. Она резко оттолкнула его и еще шлепнула.

— Не реви, а дай ему сдачи! — спокойно сказала Агнес и выпустила в свежий весенний воздух новое облако дыма.

Карл бросил на нее огорченный взгляд, в котором отразилась вся обида отвергнутого ребенка, и понурившись поплелся назад к брату.

Вскоре после того, как они въехали, хозяйка дома однажды имела наглость сунуться к ней с советами, чтобы она получше присматривала за своими мальчиками, а то она-де застала их без присмотра играющими на мостках грузового причала. Агнес посмотрела на толстуху без всякого выражения и спокойно сказала, чтобы она занималась своими делами: не ей, мол, учить Агнес, как надо воспитывать детей, когда ее старшая дочь, которая переехала в город, по слухам, зарабатывает себе на жизнь тем, что красуется перед людьми в чем мать родила.

Она запрокинула голову, подставив лицо солнцу, и напомнила себе, что, как ни приятны его лучи, слишком долго ими нельзя наслаждаться. Загар ей не нужен, если она хочет сохранить белизну кожи, которая отличает женщин высших слоев общества. Единственное, что осталось у нее от прежней жизни, была ее наружность, и она пользовалась ею, как только могла, чтобы хоть немного скрасить свое печальное существование. К примеру, у лавочника удавалось раздобыть поразительно много за то, чтобы позволить себя обнять или нечто в этом роде. Таким образом она получала сласти и другие вкусные вещи в дополнение к обычной еде, но с домашними не делилась. Тем же способом она разжилась даже отрезом на платье, который благоразумно припрятала подальше от глаз Андерса, до поры до времени довольствуясь тем, что только иногда вынимала его потрогать и приложить к щеке, чтобы ощутить шелковистую нежность материи. Мясник тоже подъезжал к ней с намеками, однако всему есть границы, и надо понимать, чего можно требовать даже за самый лучший кусочек отборного мяса. В то время как лавочник был молодой еще мужчина, целоваться с которым в кладовке было даже довольно приятно, мясник был жирный, расплывшийся шестидесятилетний мужик, и Агнес никогда не позволила бы ему всего лишь за какой-то несчастный кусок вырезки залезть себе под юбку толстыми, как сосиски, пальцами с засохшей под ногтями кровью.

Она знала, что за спиной о ней судачат. Но, поняв, что ей уже никогда не вернуть своего прежнего статуса, она перестала обращать внимание на такие вещи. Пускай говорят! Если можно было урвать от жизни что-то хорошее, она не собиралась отказываться от этого из-за оглядки на мнение ограниченных работяг. А если это вдобавок причиняет неприятность Андерсу, до которого порой доходят слухи о его жене, то тем лучше. В глазах Агнес он был виноват в том, что с ней произошло, и если она могла ему чем-то досадить, ее это только радовало.

Но в последние недели ее мучило какое-то беспокойство. У нее было такое ощущение, будто за спиной что-то происходит. Несколько раз она заставала Андерса, когда он с отсутствующим видом смотрел в пустоту, словно задумавшись о чем-то важном. Как-то она даже спросила его, не размышляет ли он о чем-то особенном, и он ответил, что нет, но прозвучало это довольно неубедительно. Она была уверена: он что-то задумал. Что-то касавшееся ее, о чем он почему-то пока не хотел ей сообщать. Агнес это доводило до бешенства, однако она уже достаточно хорошо изучила своего мужа и знала, что бесполезно добиваться от него правды, пока он сам не решит ее открыть. Иногда он становился упрям как осел.

Агнес задумчиво взяла пачку сигарет и встала, собираясь уйти в дом. Лениво подумала, куда запропали дети, но тут же пожала плечами и решила, что никуда они не денутся. Пожалуй, надо пойти немножко вздремнуть.

~~~

День тянулся медленно. Патрик слишком много времени провел, читая и перечитывая медицинские карточки Альбина, и теперь спрашивал себя, правильно ли он поступил, решив пока не подключать к делу социальное ведомство. Однако что-то подсказывало ему собрать побольше информации, прежде чем принимать окончательное решение. Когда завертятся бюрократические жернова, этот процесс уже трудно будет остановить, а он знал, что как полиция, так и медики всегда предпочитают быть осторожными, когда предстоит сообщить свои подозрения о плохом обращении с детьми. Поводы для сомнения имелись, поскольку травмы можно было объяснить обычными житейскими причинами, но как только колесо покатится, никто уже не станет ничего слушать. Кроме того, со времен переезда семейство Клинга во Фьельбаку инциденты прекратились. По-видимому, ситуация стабилизировалась. Однако это нельзя было утверждать с уверенностью, и он понимал: если с Альбином опять что-то случится, то ответственность ляжет на него.

Звонок телефона прервал его тяжелые мысли.

— Патрик Хедстрём.

— Здравствуйте. Это Ларс Карлфорс из гётеборгской полиции.

— Да? — вопросительно отозвался Патрик.

Собеседник, очевидно, предполагал, что здесь его знают, но Патрик слышал это имя впервые и даже не догадывался, по какому делу тот звонит.

— Так вот. Мы передавали вам информацию о деле, которым занимаемся. Я подумал, что вам она пригодится.

— Да? — теперь Патрик удивился по-настоящему. — Вот так сразу я что-то не могу припомнить, чтобы мне на стол ложилась какая-то информация из Гётеборга. Когда она должна была к нам прийти и о чем идет речь?

— Я связывался с вами три недели тому назад. Я работаю в отделе по борьбе с сексуальной эксплуатацией детей, и мы занимаемся сетью, распространяющей детскую порнографию. В ходе расследования мы наткнулись на фигуранта из вашего округа, поэтому я и связался с вами.

Патрик почувствовал себя полным идиотом, но он действительно не понимал, о чем говорит собеседник.

— С кем из наших вы тогда общались?

— Вас не оказалось на месте, так как у вас был свободный день по уходу за ребенком, и я связался с неким… Сейчас проверю… — Стало слышно, как на том конце провода перелистывают еженедельник. — Ага, нашел! Я говорил с неким Эрнстом Лундгреном.

У Патрика от злости потемнело в глазах. Перед внутренним взором встала картина, как он обеими руками хватает Эрнста за глотку и начинает душить, однако он ответил с напускным спокойствием:

— Очевидно, у нас в участке случились какие-то неполадки со связью. Может быть, вы могли бы повторить мне эту информацию, и тогда я проверю, что с тех пор было сделано.

— Да, разумеется, я могу повторить.

Ларс Карлфорс рассказал в общих чертах, чем занимается его отдел и с чего началась работа по борьбе с распространением детской порнографии, которая сейчас стояла у них на первом месте. Когда он подошел к тому, какую помощь мог бы оказать в этом расследовании участок Танумсхеде, Патрик чуть не задохнулся. Он заставил себя спокойно дослушать все до конца, пообещал заняться этим делом в первую очередь и завершил беседу обычными вежливыми фразами. Но затем он вскочил, не успев еще положить трубку, в два прыжка очутился у двери и рявкнул на весь коридор:

— Эрнст!

Эрика сидела одна, пытаясь привести в порядок мысли, и вдруг снова раздался стук в дверь. От неожиданности она вздрогнула и, уже догадываясь, кто мог прийти, пошла открывать. На пороге стояла Шарлотта — без верхней одежды, и, судя по ее виду, можно было подумать, что она всю дорогу бежала. На лбу у нее виднелась испарина, а тело сотрясала неудержимая дрожь.

— Господи, на кого ты похожа! — невольно воскликнула Эрика, но тотчас же пожалела о своих словах и поторопилась поскорей затащить Шарлотту с холода в дом.

— Я не помешала? — жалким голосом спросила гостья.

Эрика энергично помотала головой:

— Разумеется, нет! Я всегда тебе рада, ты же знаешь.

Гостья только кивнула. Она все еще тряслась от холода и стояла, обхватив себя руками. Волосы ее прилипли ко лбу от пота и уличной сырости, одна прядь свисала на глаза. Она была похожа на брошенного, мокрого и несчастного щенка.

— Чаю хочешь? — предложила Эрика.

В глазах Шарлотты ей почудилось что-то от затравленного зверя, добавившееся к мрачному выражению, которое не проходило у нее со дня смерти Сары, однако предложение она приняла с благодарностью.

— Посиди, я сейчас приду, — попросила Эрика и отправилась в кухню.

По пути она заглянула в гостиную к Майе и убедилась, что ребенок сидит довольный.

— Если я сяду, то промокнет диван, — сказала Шарлотта с таким выражением, точно речь шла о конце света.

— Ну и наплевать! Высохнет. Слушай, у меня чай только земляничный. Сойдет или для тебя это чересчур сладко?

— Очень хорошо, — пробормотала Шарлотта, но Эрика подумала, что она, наверное, сказала бы то же самое, если бы ей предложили вместо заварки сено.

Эрика скоро вернулась, неся поднос с двумя большими чашками чаю, банкой меда и двумя ложечками. Поставив его на диванный столик, она села напротив Шарлотты. Та осторожно взяла чашку и отпила глоток. Эрика молча сделала то же самое. Она не торопила Шарлотту начинать разговор, но почти физически ощущала, как тянет подругу поделиться накипевшим. Должно быть, она не могла придумать, с чего начать. Эрика не знала, сказал ли Никлас Шарлотте, что тоже побывал у нее. Посидев еще некоторое время в молчании, прерываемом только радостными возгласами Майи, Шарлотта сама ответила на этот вопрос.

— Я знаю, что он тут был. Он мне рассказал. Так что ты уже знаешь. У него была другая. И не первая, могу добавить. — У Шарлотты вырвался горький смешок, и тут наконец прорвались давно копившиеся слезы.

— Да, я знаю.

Эрика понимала, что подразумевала подруга, говоря «не первая». Шарлотта уже рассказывала ей о постоянных изменах мужа, но считала, что теперь с этим покончено. Переехав во Фьельбаку, они решили начать жизнь с чистого листа, и Никлас обещал ей, что в этом отношении все тоже пойдет по-другому.

— Он встречался с ней на протяжении нескольких месяцев. Ты можешь это представить? Несколько месяцев! Здесь, во Фьельбаке. И никто ничего не замечал. Такое вот необыкновенное везение!

Тут в хохоте Шарлотты послышались истерические нотки, и Эрика успокаивающим жестом положила ей ладонь на колено.

— Кто она? — тихо спросила Эрика.

— Разве Никлас тебе не сказал? — удивилась Шарлотта.

Эрика помотала головой, и она пояснила, махнув рукой:

— Какая-то двадцатипятилетняя девчонка. Что она собой представляет, я не знаю. Какая-то Жанетта.

Все это уже случалось в ее жизни, и неважно, кто такая эта девчонка. Просто переменился объект. Главное то, что Никлас опять ей изменил.

— Сколько же таких гадостей было за эти годы! Я все прощала и надеялась на лучшее, обещала простить и забыть и что мы останемся вместе. И на этот раз все действительно должно было измениться. Мы решили уйти от всего, что там произошло, переехать в другое место, собирались, кажется, сами измениться.

И снова она засмеялась тем зловещим смехом, но в то же время по щекам у нее по-прежнему катились слезы.

— Мне так жаль, Шарлотта, — сказала Эрика, поглаживая ее по спине.

— Мы столько лет прожили вместе. У нас родились двое детей, мы пережили такое, что другим людям даже трудно себе представить, потеряли ребенка, а тут вот это!

— Почему сейчас он решил тебе об этом рассказать? — спросила Эрика и поднесла к губам чашку.

— Разве он тебе не сказал? — удивилась Шарлотта. — Ты, наверное, не поверишь! Но он рассказал это, потому что полиция сегодня забирала его на допрос.

— Да что ты? — воскликнула Эрика.

Хотя Патрик не докладывал жене обо всех служебных делах, Эрика удивилась, что не замечала до сих пор никаких признаков особого интереса полиции к Никласу.

— И почему же?

— Он сказал, что толком так и не понял. Но они разузнали про его связь с этой девушкой и, может быть, поэтому решили прощупать как следует. Хотя там все выяснено, сказал он. Они знают, что он ни в коем случае не причинил бы вреда собственной дочери, и просто хотели задать ему несколько вопросов.

— Ты уверена, что дело только в этом? — Эрика не смогла удержаться, чтобы не задать этот вопрос.

Эрика достаточно хорошо была знакома с работой Патрика, поэтому ей показалось, что такое объяснение служило лишь прикрытием истинного повода, из-за которого Никласа в сопровождении полицейских отвезли на допрос. Тем более что он являлся отцом жертвы. В то же время у нее появились сомнения относительно мотивов, приведших Никласа к ней. Все-таки она была не только подругой его жены, а еще и спутницей жизни того полицейского, который возглавлял следствие.

Шарлотта посмотрела на нее растерянно:

— Ну да! По крайней мере, он так сказал. Но в то же время что-то…

— Да?

— Ну, я не знаю. Но сейчас, после твоих слов, мне кажется, он чего-то недоговаривал. Когда я его слушала, я была так поглощена тем, что у него, оказывается, есть любовница, что ничего другого не замечала.

В словах Шарлотты слышалось столько горечи, что Эрике хотелось обнять ее и баюкать, как маленького ребенка. Однако у нее всегда появлялось чувство неловкости от слишком близкого физического контакта с другими людьми, поэтому она довольствовалась тем, что продолжала гладить подругу по спине.

— У тебя нет догадок, какие тут еще могли быть причины?

Показалось ей это или на лице Шарлотты действительно промелькнула на миг черная тень?

Ее ответ последовал быстро и уверенно:

— Нет, у меня нет никаких догадок о том, какие тут могли быть причины.

Умолкнув, Шарлотта пригубила чай. Сейчас она выглядела спокойнее, чем при первом своем появлении, и перестала плакать. Но вид у нее был по-прежнему мрачный, и если действительно по внешности можно узнать человека с разбитым сердцем, то именно это сейчас отражалось на лице Шарлотты.

— Как вы с Никласом познакомились и решили пожениться? С чего у вас все началось? — спросила Эрика скорее из любопытства, нежели из стремления выступать в роли психоаналитика.

— Ой, это была такая запутанная история, скажу я тебе! — Впервые с тех пор, как Шарлотта ступила на порог к Эрике, она искренне рассмеялась. — Мы учились в одной гимназии, и он был классом старше. Вообще-то я не обращала на него внимания, а заглядывалась на его приятеля, но тут Никлас почему-то почувствовал ко мне интерес и стал его проявлять, и вот потихоньку я тоже увлеклась им. Мы с ним сошлись, а через месяц или два мне это как-то надоело.

— Ты порвала с ним?

— А что ты так удивленно спрашиваешь? Я могу и обидеться. — Шарлотта опять засмеялась, и Эрика вслед за ней. — Я не выдержала и месяца. Но однажды вечером вернулась, и закрутилась карусель! На этот раз мы провели вместе целое лето, а потом он с дружками отправился в поход по барам. Придя домой, он сначала стал навешивать мне лапшу, что если дружки скажут, будто бы он прошлым вечером куда-то от них смылся, то на самом деле это неправда — он просто перепил и заснул в углу. Это объяснение продержалось недолго, и когда правда вылезла наружу, между нами снова все было кончено. После этого случая я, поплакав немного, честно сказать, была даже рада, что отделалась легким испугом. Никлас пустился в такой загул с девушками Уддеваллы, словно каждый день для него был последним. Ты даже не представляешь себе, каких историй о нем я тогда наслушалась! К стыду своему, должна признаться, что несколько раз и со мной бывали случаи, когда дух оказывался слабее плоти, но эти единичные инциденты оставили горькое послевкусие. Может, было бы лучше, если бы все на том кончилось и Никлас стал бы для меня не более чем ошибкой ранней молодости, однако при всем презрении, которое я испытывала к тому, что он делает и в кого превратился, где-то в моем подсознании он застрял прочно. А через несколько лет мы как-то случайно встретились, ну и вот: остальное уже принадлежит истории. Так что, похоже, я должна была понимать, что делаю, как ты считаешь?

— Обычно люди меняются. Если он так вел себя, когда ему не было двадцати, это не обязательно значит, что он точно так же поведет себя, став взрослым мужчиной. В большинстве случаев люди с годами умнеют.

— К Никласу это явно не относится. — В голосе Шарлотты снова послышалась горечь. — В то же время я не могу его просто так взять и возненавидеть. Мы столько пережили вместе, и порой я видела в нем проблески его настоящего «я» — ранимого и искреннего человека, и за эти редкие минуты я и люблю его. Я же знаю все про то, как ему жилось дома, знаю, что произошло между ним и его отцом, когда ему было еще только семнадцать лет, так что в каком-то смысле я видела смягчающие обстоятельства. Но в то же время мне трудно понять, как он мог так сильно меня обидеть.

— И как ты теперь собираешься поступить? — спросила Эрика.

Бросив взгляд на дочку, она не поверила своим глазам: девочка сама заснула в детском креслице. Раньше такого еще никогда не случалось.

— Не знаю. Пока что у меня нет сил об этом думать. С одной стороны, это как бы подвело черту. Сара умерла, и что бы ни сделал и ни сказал Никлас, хуже этого все равно ничего быть не может. Никлас хочет, чтобы мы вместе начали все заново, собирается найти новый дом и как можно скорее переехать туда от мамы и Стига. Но в настоящий момент я не знаю, как будет правильно…

Она опустила голову, а затем вдруг резко встала с дивана.

— Мне пора домой. Мама и так уже возится с Альбином почти весь день. Спасибо, что дала мне выговориться.

— Я всегда тебе рада, ты же знаешь.

— Спасибо. — Шарлотта торопливо обняла Эрику и исчезла так же неожиданно, как пришла.

Осторожно ступая, Эрика вернулась в комнату и, в удивлении остановившись перед детским креслицем, посмотрела на спящую дочь. Может быть, у нее еще есть надежда наладить нормальную жизнь! Но, к большому сожалению, о Шарлотте нельзя сказать того же самого.

Работая, он подошел к своей любимой части компьютерной игры — когда меч срубает первую голову. Слетев с плеч, голова катилась по земле, и здесь, согласно сценарию, должны размещаться разные спецэффекты. Пальцы так и летали по клавиатуре, и сцена на экране моментально обрастала деталями. Морган действительно с восхищением и завистью смотрел на тех, кто способен сочинять истории, которые он затем воплощал в виртуальную реальность. Если ему чего-то и не хватало в жизни, то, скорее всего, это была фантазия, которой обладали другие люди, способная преодолевать любые границы и отправляться в свободный полет. Он, конечно, делал какие-то попытки. Иногда его заставляли, как, например, в школе, где надо было писать сочинения. Для него это оборачивалось сущим кошмаром. Иногда им задавали какую-нибудь тему, иногда просто показывали картинку, и вокруг нее надо было наплести целую сеть событий и персонажей. Но он никогда не проникал дальше первого значения, а затем его мозг словно отключался, совершенно отказываясь функционировать. Оставалась одна пустота. Только белый лист перед глазами и ужасный страх при мысли, что все это нужно заполнить словами, а те никак не шли, и учителя бранили его. Так было, пока мама не пошла в школу и не поговорила там, когда ему уже поставили диагноз. С тех пор они с любопытством наблюдали за его попытками, будто он был каким-то неизвестным существом. Они даже не понимали, насколько правы. Он и сам ощущал себя в школе пришельцем, когда смотрел на белый лист перед собой и слушал, как вокруг скрипят перьями одноклассники. Пришельцем из неведомых миров.

Познакомившись со сферой компьютеров, он впервые в жизни почувствовал себя дома. Здесь все давалось легко, позволяя достичь совершенства, — словно ему, одиночному кусочку пазла, наконец нашелся парный кусочек, который сложился с ним в одно целое.

В юные годы он с маниакальным упорством изучал шифры. Он прочитал все, что находил на эту тему, и мог рассказывать о них часами. Ему нравились эти сочетания цифр и слов, из которых создавались замысловатые комбинации. Но когда появился интерес к компьютерам, он внезапно охладел к шифрам. Знания остались при нем, и он мог когда угодно извлечь из памяти все усвоенное прежде, просто эта тема стала ему уже неинтересна.

Текущая по лезвию меча кровь заставила Моргана вспомнить о девчонке. Его заинтересовал вопрос: свернулась ли ее кровь, когда она умерла? Может быть, она превратилась в плотную массу, заполнившую сосуды, или побурела, как бывает со старыми пятнами крови, которые он наблюдал, когда однажды пробовал перерезать себе вены на запястьях. Будто зачарованный, он следил за тем, как кровь потекла из пореза, затем остановилась и стала сворачиваться, а цвет ее изменился.

Мама тогда испугалась, застав его за этим занятием. Он попытался объяснить ей, что только хотел узнать, каково это — умирать, но она, не говоря ни слова, запихала его в машину и отвезла в амбулаторию. Вообще-то в этом не было необходимости. Резать руку оказалось больно, поэтому порез получился неглубокий, и кровь сама остановилась. Но с мамой в тот раз случилась истерика.

Морган не мог понять, почему нормальные люди так боятся слова «смерть». Ведь смерть — это так же, как жизнь, просто определенное состояние организма. И порой состояние смерти представлялось ему гораздо более привлекательным и заманчивым, чем жизнь. Иногда он завидовал девчонке. Она теперь знала разгадку.

Он заставил себя снова сосредоточиться на игре. О смерти Морган мог думать часами, не замечая, как летит время, но эти размышления сбивали ему все расписание.

Эрнст сидел перед Патриком с упрямым выражением на лице и, стараясь не встречаться с ним взглядом, упорно изучал свои ботинки.

— Да отвечай же ты, наконец! — рявкнул Патрик. — Ты принимал звонок из Гётеборга по поводу детской порнографии?

— Да, — угрюмо буркнул Эрнст.

— И почему это сообщение не было доведено до нашего сведения?

В ответ последовало долгое молчание.

— Повторяю, — обратился к нему Патрик тихим голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Почему ты не доложил нам об этом?

— Я не думал, что это важно, — попытался увильнуть Эрнст.

— Не думал, что это важно! — произнес Патрик ледяным тоном и так стукнул по столу, что на нем подпрыгнула клавиатура компьютера.

— Не думал, — повторил Эрнст.

— И почему же не думал?

— Ну, тогда было столько всего другого… И вообще это показалось маловероятным. Такими вещами больше занимаются в крупных городах.

— Перестань нести чепуху, — бросил Патрик, не пытаясь скрыть свое презрение. Он так и не сел за стол и вел разговор стоя. Гнев, казалось, увеличивал его рост сантиметров на десять. — Тебе прекрасно известно, что детская порнография не связана с местоположением. С таким же успехом она встречается и в маленьких населенных пунктах. Так что перестань городить чушь и отвечай ближе к делу. И поверь, тебе, насколько я могу представить, придется очень несладко!

Эрнст поднял взгляд от ботинок и враждебно посмотрел на Патрика, понимая, однако, что дальше тянуть резину нельзя.

— Мне просто показалось, что это маловероятно. Я же его знаю, и мне показалось, что он такими делами не будет заниматься. Поэтому я решил, что гётеборгские сыскари чего-то там напортачили, а теперь, если я вам доложу о звонке, из-за их ошибки пострадает невинный человек. Ты же сам знаешь, как это бывает, — добавил он, бросив злобный взгляд на Патрика. — Потом уже будет поздно, если они через некоторое время позвонят и скажут: «Ах, извините, пожалуйста. У нас тут вышла маленькая промашка. Мы назвали вам одного человечка, так вот забудьте о нем». А человек уже ославлен на всю округу. Вот я и решил обождать немного и посмотреть, как развернутся события.

— Ты решил подождать и посмотреть, как развернутся события! — Патрик от ярости чуть не начал заикаться и с трудом выговаривал слова.

— Ну да. Я считаю, ты и сам понимаешь, что это полная ерунда. Все же знают, какой он заслуженный человек и как много работал с молодежью. Он, знаешь ли, сделал много добра.

— Да плевать я хотел на то, какое он делает добро! Если коллеги из Гётеборга звонят и сообщают, что его имя всплыло в связи с расследованием дела о детской порнографии, мы это проверяем. Это же наша работа, черт побери! И если вы с ним дружки не разлей вода…

— Мы не дружки, — промямлил Эрнст.

— Или знакомые, или не знаю что там еще, это не имеет никакого отношения к делу. Понимаешь ты или нет! Ты не имеешь права решать, расследовать это дело или нет, в зависимости от того, знаком ты или не знаком с этим человеком.

— После стольких лет работы в полиции, как у меня…

Но Патрик не дал ему договорить:

— После стольких лет работы в полиции тебе пора бы уже знать правила! И ты даже не заикнулся ни о чем, когда его имя всплыло в деле об убийстве! Не кажется ли тебе, что тут было самое время сообщить нам эту информацию, а?

Эрнст снова занялся разглядыванием своих ботинок и даже не попытался ответить на вопрос. Патрик со вздохом сел за стол. Сцепив пальцы, он сурово посмотрел на собеседника.

— Что ж, сейчас мы уже ничего поделать не можем. Из Гётеборга нам передали все данные, так что вызовем его для допроса. Только что мы получили разрешение на проведение обыска. Моли бога, чтобы за это время наш клиент не успел ничего проведать и все припрятать. Мельбергу уже доложено о случившемся, и он наверняка захочет с тобой побеседовать.

Эрнст молча поднялся. Он понимал, что совершил, по-видимому, самую непоправимую оплошность за всю свою карьеру. А в его случае это значило немало.

— Мама, если человек обещал не выдавать тайну, как долго ее нужно хранить?

— Не знаю, — ответила Вероника. — Вообще-то тайну нельзя выдавать никогда, так ведь?

— Гмм, — отозвалась Фрида, продолжая водить ложкой в йогурте.

— Не шали с едой, — сделала замечание Вероника и раздраженно вытерла поверхность стола. Потом вдруг замерла с тряпкой в руке и обернулась к дочке:

— А почему ты об этом спрашиваешь?

— Не знаю. — Фрида пожала плечами.

— Ох, знаешь! А ну-ка расскажи, почему ты это спросила?

Вероника села за стол напротив дочери и внимательно посмотрела ей в лицо.

— Но раз секреты нельзя выдавать, то, значит, я не могу ничего рассказывать, так ведь? Но…

— Что «но»? — осторожно подтолкнула Вероника.

— Но если кто-то, кому ты дала какое-то обещание, умер, тогда тоже надо держать слово? А вдруг, если ты скажешь, тот, кто умер, вернется и будет злой-презлой?

— Слушай, голубушка, уж не Сара ли взяла с тебя обещание не выдавать какой-то секрет?

Фрида продолжала крутить ложкой в баночке с йогуртом.

— Мы с тобой уже говорили об этом, и, можешь поверить, мне очень-очень жалко, но Сара уже никогда больше не вернется. Сара на небе и будет там всегда-всегда.

— Всегда-всегда, на веки вечные? Миллионы миллионов лет?

— Да. Миллионы миллионов лет. А что касается тайны, то Сара не рассердится на тебя, если ты расскажешь ее только мне.

— Это точно? — Фрида тревожно взглянула на серое небо за окном кухни.

— Совершенно точно. — Вероника успокаивающим жестом положила ладонь на плечо дочери.

Помолчав немного и обдумав то, что сказала мама, Фрида неуверенно начала:

— Сара ужасно напугалась. Ее напугал противный дядька.

— Противный дядька? Когда это было? — Вероника напряженно ждала, что скажет дочь.

— За день до того, как она улетела на небо.

— Ты точно помнишь, что это было тогда?

Обидевшись, что ей не доверяют, Фрида насупилась:

— Да! Точно. Я уже знаю все дни недели. Я же не маленькая.

— Нет, нет! Я знаю, что ты уже большая девочка. Конечно же, ты помнишь, в какой день это случилось, — успокоила дочку Вероника.

Осторожно она попыталась выведать побольше. Фрида все еще обижалась, что мать ей не поверила, но искушение поделиться тайной оказалось слишком велико.

— Сара сказала, что дядька был ужасно противный. Он подошел к ней, когда она играла на берегу, и пристал с разговорами, он был очень нехороший.

— А Сара сказала, что он сделал нехорошего?

— Ага, — промолвила Фрида, полагая, что вполне ответила на заданный вопрос.

Вероника терпеливо продолжала расспрашивать:

— Что же он сказал? Что он сделал нехорошего?

— Он так схватил ее за плечо, что сделал ей больно. Вот так, говорила Сара. — Фрида показала, как он ее схватил, крепко взяв себя правой рукой за левое плечо. — А еще он говорил разные глупости.

— Какие же глупости?

— Сара не все поняла. Она поняла только, что слова были нехорошие. Какая-то там танинская родька или что-то похожее.

— Танинская родька? — повторила Вероника, сделавшись похожей на живой вопросительный знак.

— Ну да, я же сказала, что это были какие-то чудные слова и она ничего не поняла. Но это было что-то нехорошее, так она сказала. И говорил он не так, как обычно разговаривают, а кричал на нее. Ужасно громко. Так громко, что у нее в ушах стало больно. — Тут Фрида проиллюстрировала свой рассказ, зажав уши руками.

Вероника осторожно отвела ее руки от ушей и сказала:

— Знаешь что, эту тайну нельзя так оставить, чтобы только я ее услышала.

— Но ты же сама говорила… — В голосе Фриды послышалось волнение, и она опять с тревогой посмотрела на серое небо.

— Я помню, что я говорила. Но знаешь что: мне кажется, Сара тоже хотела бы, чтобы ты рассказала этот секрет в полиции.

— А почему? — спросила Фрида. Взгляд ее по-прежнему был тревожным.

— Потому что когда человек умирает и улетает на небо, полиции требуется знать все его тайны. И эти люди сами хотят, чтобы полиция узнала их тайны. Полиция должна выяснить все, как и что было.

— Полиция должна знать все тайны? — удивилась Фрида. — А я должна рассказать в полиции, как я не хотела есть бутерброд и спрятала его в диване?

Вероника не удержалась от улыбки:

— Нет, эту тайну полиции, я думаю, не обязательно знать.

— Это сейчас не надо, пока я живая. А когда я умру, ты должна будешь им про нее рассказать?

С лица Вероники сразу сбежала улыбка. Она энергично помотала головой. Разговор свернул в слишком мрачную сторону. Ласково погладив дочку по светлым волосам, она тихо сказала:

— Не думай об этом, доченька. Ты не умрешь.

— А откуда ты знаешь, мама? — с любопытством спросила Фрида.

— Знаю, вот и все!

Вероника резко встала и вышла в прихожую. Сердце у нее сжалось так сильно, что трудно было дышать. Не оборачиваясь, чтобы дочка не видела ее слез, она неоправданно жестким тоном приказала:

— Надень пальто и шапку. Мы едем прямо в полицию, чтобы все там рассказать.

Фрида сделала, как ей было велено. Но, очутившись под серым, пасмурным небом, она, направляясь к машине, бессознательно втянула голову в плечи. Только бы Сара не очень рассердилась!

~~~

Фьельбака, 1928 год

С нежной заботливостью он одел и причесал детей. Было воскресенье, стояла солнечная погода, и он собирался вести мальчиков на прогулку. Одевание было нелегким делом, так как дети на радостях, что пойдут гулять с отцом, вертелись и прыгали. Наконец он закончил, и они были готовы идти. Агнес даже не откликнулась, когда дети крикнули ей «до свиданья», и у него больно кольнуло сердце при виде обиженного выражения, которое появилось в их глазах, когда они посмотрели на мать. Дети тянулись к ней, хотя она их не понимала. Им так нужно было ощутить материнский запах, почувствовать ее объятия. Ему даже не приходило в голову, что она все понимает и нарочно отказывается отвечать на их любовь, но одна мысль посещала его все чаще. Сейчас, когда мальчикам исполнилось четыре года, он стал замечать в ее отношении к детям что-то неестественное. Сначала он думал, что это последствия тяжелых родов, но годы шли, а материнская привязанность у нее все не появлялась.

Сам он, выходя из дома с сыновьями, держа в каждой руке по детской ладошке, чувствовал себя настоящим богачом. Они были еще такими маленькими, что не столько шли, сколько бежали вприпрыжку, и порой ему, несмотря на его длинные ноги, приходилось пускаться бегом, чтобы поспеть за ними. При встрече с этой бегущей рысцой компанией прохожие улыбались и приподнимали шляпы. Он знал, что они представляют трогательное зрелище: долговязый и широкоплечий отец в выходном костюме и мальчики, принаряженные так, как только позволяли средства простого каменотеса, оба с одинаковыми светлыми шевелюрами в точности такого же оттенка, как у отца. Оба также получили от него карие глаза. Андерсу часто приходилось слышать, до чего они на него похожи, и это каждый раз наполняло его гордостью. Иногда он позволял себе со вздохом облегчения втихомолку порадоваться, что они ни в чем не пошли в мать и не напоминали ее ни наружностью, ни нравом. С годами он стал замечать в ней жесткость и только надеялся, что дети ее не унаследовали.

Проходя мимо лавочника, он ускорял шаг и старался не смотреть в его сторону. Иногда ему, конечно, приходилось заходить в лавку, чтобы запастись теми или иными товарами, нужными в хозяйстве, но, узнав, что говорят про него за спиной, он с тех пор норовил пореже там бывать. Если бы он знал, что в бабьих пересудах все неправда, он, наверное, входил бы туда с высоко поднятой головой, однако вся беда была в том, что он ни секунды не сомневался: все так и есть. А если бы и сомневался, то все сомнения исчезли бы от презрительной усмешки и наглого тона, которым говорил с ним лавочник. Иногда он спрашивал себя, где лежит предел его терпению, и если бы не мальчики, он давно забрал бы свое барахло и был таков. Но из-за мальчиков он не мог ее бросить, и приходилось искать другой выход.

В конце концов он, кажется, придумал-таки, как поступить. У Андерса созрел план, и потребовался год тяжелой работы, чтобы его осуществить. Но теперь спасение было уже близко. Оставалось доделать самую малость, и тогда он сможет предложить своей семье начать новую жизнь. Это будет шанс повернуть все к лучшему, и, возможно, он сумеет, хотя бы отчасти, дать Агнес то, о чем она так мечтала, и тогда уйдут те черные чувства, которые росли в ее душе. Ему мнилось, что он уже воочию видит, какой станет новая жизнь. Он, Агнес и мальчики — все вместе начнут эту жизнь, в которой будет гораздо больше возможностей, чем здесь.

Он крепче сжал ручки сыновей и улыбнулся им, видя, как они задирают головки, заглядывая ему в лицо.

— Папа, ты купишь нам колу? — спросил Юхан в надежде, что хорошее настроение отца обеспечит положительный ответ на такую просьбу.

И оказался прав. Подумав немного, Андерс кивнул в знак согласия, и мальчики заскакали и засмеялись, ликуя от восторга. Покупка колы означала поход в лавку, однако оно того стоило. А скоро он от всего этого избавится.

~~~

Йоста сидел, согнувшись над столом в своем кабинете. У него было подавленное настроение с тех пор, как выплыла на свет сделанная Эрнстом глупость. Думая о ней, Йоста только качал головой. Казалось бы, этот сотрудник и без того наломал достаточно дров за годы службы, но то, что он натворил в этот раз, вообще выходило за грань допустимого и шло вразрез со всеми правилами, которыми должны руководствоваться полицейские. Впервые Йоста подумал, что из-за такого нарушения Эрнсту придется уйти в отставку. После подобного поступка даже Мельберг не сможет его больше защитить.

С унынием он взглянул в окно. Это время года было ему отвратительнее всего — хуже, чем даже зима. Лето все еще оставалось свежо в памяти, и он помнил каждую партию в гольф, сыгранную в этот сезон. Ближе к зиме хотя бы приходило спасительное забвение, и тогда он уже сам начинал сомневаться, действительно ли ему довелось сделать тот или иной великолепный бросок или все это был только дивный сон.

Телефонный звонок прервал его грёзы.

— Йоста Флюгаре.

— Здравствуй, Йоста! Это Анника. Слушай, у меня тут на проводе Педерсен, ему нужен Патрик, но Патрика в последнее время стало трудно разыскать. Ты можешь поговорить с ним?

— Да, конечно. Соедини меня.

Он подождал несколько секунд, потом в трубке раздался щелчок и зазвучал голос судебно-медицинского эксперта:

— Алло?

— Да, я слушаю. Это Йоста Флюгаре.

— Да, я слышал, что Патрик куда-то выехал по делам. Но ты ведь, кажется, тоже работаешь над расследованием убийства девочки?

— Да у нас весь участок над этим работает, в большей или меньшей степени.

— Отлично. Значит, ты можешь принять сообщение о новых данных, которые мы получили. Только учти, важно, чтобы Хедстрём их увидел.

У Йосты мелькнула мысль, не дошли ли до Педерсена слухи о том, что учудил Эрнст, но это подозрение он сразу отмел. Вероятно, Педерсен просто подчеркивал важность того, чтобы руководитель следствия получил все данные. И Йоста твердо решил, что ни в коем случае не повторит ошибки Лундгрена. Хедстрёму стоит только свистнуть, и вся информация будет перед ним.

— Я все подробно запишу, а вы ведь, как всегда, пришлете нам факс.

— Само собой, — подтвердил Педерсен. — Дело в том, что к нам как раз пришли результаты анализов золы, которая была у девочки в желудке и в легких.

— Да, мне знакомы эти детали.

Отвечая, Йоста не смог скрыть некоторое раздражение. Неужели Педерсен считает, что он тут в участке служит кем-то вроде мальчика на побегушках?

Если собеседник и расслышал раздражение в его голосе, то никак на него не отреагировал и спокойно продолжил:

— Нам удалось выяснить несколько интересных подробностей. Во-первых, зола оказалась не совсем свежей. Ее состав, по крайней мере отчасти, можно охарактеризовать, — тут он немного помедлил, — как весьма старый.

— Весьма старый, — повторил Йоста по-прежнему несколько сварливым тоном, однако не мог скрыть любопытство. — Что значит «весьма старый»? Каменного века или веселых шестидесятых?

— В том-то и закавыка. Согласно выводам Государственной криминалистической лаборатории, ее возраст очень сложно установить. По их приблизительной оценке, он колеблется в пределах от пятидесяти до ста лет.

— Зола столетней давности? — изумленно переспросил Йоста.

— Да, или пятидесятилетней. Или где-то посередине. Но даже не это самое удивительное. В золе обнаружены мелкие каменные частицы. А если точнее, гранитная пыль.

— Гранитная? Откуда же могла взяться такая зола? Ведь не может быть, что это остатки сгоревшего гранита?

— Нет. Камень, как известно, не горит. Камень изначально был в очень измельченном состоянии. Они пока оставили у себя материал, чтобы уточнить данные. Но…

Йоста понял, что сейчас откроется что-то важное.

— Да? — поторопил он собеседника.

— Пока они только могут сказать, что речь идет о смеси. Они обнаружили остатки дерева, — тут Педерсен сделал паузу, затем продолжил, — и остатки биологического происхождения.

— Биологического происхождения? То есть я правильно тебя понял: это человеческие останки?

— Ну, это потом покажут дальнейшие анализы. Пока что не удалось установить, идет ли речь об останках человека или животного. И как явствует из отчета, у них нет твердой уверенности, что они сумеют это выяснить. Но криминалистическая лаборатория намерена сделать все возможное. Во всяком случае, как я уже сказал, там смешаны остатки различного происхождения: и дерево, и, как я упоминал, гранит.

— Это надо же! — воскликнул Йоста. — И кто-то, значит, хранил эту золу.

— Хранил или где-то нашел.

— Да, действительно. Могло быть и так.

— Так что вам есть в чем покопаться, — сухо заметил Педерсен. — Возможно, через несколько дней мы выясним еще что-то. Например, были ли это человеческие останки. А до тех пор вам будет над чем поработать.

— Уж это точно, — подтвердил Йоста, представляя, какие лица будут у коллег, когда он расскажет им только что услышанные новости. Эта информация была настоящей бомбой. Вопрос только в том, как использовать ее в дальнейшей работе.

Он медленно положил трубку и направился к факсу. Больше всего в голове засели слова Педерсена о частицах гранита. Эти частицы наводили его на какую-то мысль, но она ускользала, и он никак не мог ее ухватить.

Отдуваясь, Аста поднялась на ноги. Старые деревянные полы были положены, когда еще строился дом, и их можно было мыть только мылом, но с годами вставать на коленки и оттирать их становилось все трудней. Ну, еще какое-то время старые кости послужат!

Она огляделась. Вот уже сорок лет она тут живет. Со своим мужем Арне. Когда-то они делили этот дом с ее родителями, а в первые годы тут же обитали и свекор со свекровью, пока не померли один за другим, с промежутком в несколько месяцев. Ей было стыдно своих мыслей, но когда-то она считала эти годы очень трудными. Отец Арне был строгий, командовал, как генерал, да и свекровь не очень-то от него отличалась. Арне никогда с ней об этом не говорил, но из обмолвок она поняла, что в детстве его частенько били. Может быть, поэтому он так сурово обращался с Никласом. Кого в детстве воспитывали плеткой, тот и сам со временем возьмет ее в руки. Впрочем, у Арне плетку заменил ремень — широкий, коричневый, который всегда висел в чулане на дверце, и Арне использовал его, когда сын ему чем-то не угодит. Но кто она такая, чтобы спорить с Арне, как надо воспитывать сына? Конечно, у нее сжималось сердце, когда она слышала приглушенные крики, и ласково вытирала его слезы после наказания, но все равно Арне был умнее.

С натугой она залезла на табуретку и стала снимать занавески. Вроде бы они пока еще не грязные, но, как всегда говорил Арне, если видишь, что вещь еще не такая уж грязная, это значит, ее давно пора постирать. Собираясь приподнять карниз, она вдруг так и застыла с поднятыми руками. Вот так же точно она, кажется, стояла, занимаясь тем же делом, в тот страшный день? Да, верно. Так оно и было. Она меняла занавески, как вдруг услышала из сада возбужденные голоса. Сердитый голос Арне был ей привычен, непривычно было то, что и Никлас отвечал на повышенных тонах. Это казалось настолько невероятным, что она, предвидя возможные последствия, соскочила с табуретки и выбежала в сад. Они стояли напротив, как два врага. Голоса, которые из дома показались ей громкими, здесь болезненно ударили в уши, грозя разорвать барабанные перепонки. Не в силах сдержать себя, она подбежала и вцепилась в руку Арне.

— Что это вы?

Она сама услышала, как отчаянно звучит ее голос. И едва успев схватить Арне за руку, тут же почувствовала, что этого нельзя было делать. Он умолк и, обернувшись, посмотрел на нее совершенно бесчувственным взглядом. Затем поднял руку и ударил ее по щеке. Последовало зловещее молчание. Они застыли, словно каменная статуя о трех головах. Затем она, будто при замедленной съемке, увидела, как Никлас занес руку, стиснул кулак и нацелил его в лицо отца. Звук ударившего по лицу кулака прервал безмолвную тишину, и тут все снова пришло в движение. Арне, еще не веря в то, что произошло, потрогал свое лицо и изумленно воззрился на сына. Затем она увидела, как рука снова замахнулась и снова опустилась на лицо Арне. А дальше он уже словно не мог остановиться; Никлас двигался будто робот: замах — удар, замах — удар. На Арне сыпались тумаки, а тот словно не понимал, что происходит. Под конец ноги у него подогнулись, и он упал на колени. Дыша тяжело и с натугой, Никлас смотрел на отца, стоящего перед ним на коленях, с разбитым носом, из которого стекала струйка крови. Затем повернулся и убежал.

С этого дня ей было запрещено упоминать имя Никласа. Ему сравнялось тогда семнадцать лет.

С занавесками под мышкой Аста осторожно слезла с табуретки. В последнее время ее одолевали всякие тревожные мысли, и, наверное, не случайно ей сейчас вспомнился тот день. Смерть девочки всколыхнула немало всяких чувств и столько такого, что она годами старалась забыть! В ее душу закралась догадка, сколько она потеряла из-за непримиримого упрямства Арне, и пробудила многое, что сделало жизнь еще тяжелее. Уже когда она пошла к сыну в амбулаторию, Аста начала сомневаться во многих вещах, которые раньше принимала как должное. Может быть, Арне не всегда все знает. Может быть, он не имел права решать за всех и даже за нее, когда как поступать. Она имеет право сама принимать решения о том, как ей жить. Эти мысли тревожили ее, и она прогнала их, оставив на потом. Сейчас ее дело — постирать занавески.

Властным движением Патрик постучал в дверь. Еще по дороге сюда он работал над собой, стараясь сохранять нейтральное выражение лица, но в душе чувствовал нахлынувшее отвращение, от которого во рту появился неприятный вкус. Сейчас ему придется иметь дело с самой мерзейшей мерзостью, с самым отвратительным человеческим типом, какой он только мог себе представить. Единственным утешением, в котором он никогда не признался бы вслух, была мысль о том, что когда эта мразь окажется за решеткой, ее ждет там нелегкая жизнь. Педофилы занимали самую низшую ступень иерархической лестницы, и с ними соответственно обращались. И они этого заслуживали.

Он услышал приближающиеся шаги и отступил немного назад. Рядом с ним напряженно ждал Мартин, а позади стояли несколько коллег из Уддеваллы, в том числе эксперты, обладавшие бесценными для данного случая знаниями: специалисты по компьютерам.

Дверь отворилась, и на пороге показалась тощая фигура Кая. Как всегда, он был прилично и благопристойно одет, и Патрик подумал, неужели у него нет для дома другой одежды, поудобнее этой. Сам Патрик, приходя домой, сразу же облачался в вытянутые на коленках спортивные штаны и футболку.

— Ну, что еще вам нужно?

Кай выглянул из дверей и нахмурился, увидев, что прямо перед домом стоят два полицейских автомобиля.

— Неужели необходимо показывать всему свету, что вы явились сюда с визитом? Теперь эта баба, поди, от радости потирает руки. Если надо меня о чем-то спросить, могли бы просто позвонить или послать человека, вместо того чтобы являться сюда целой толпой!

Патрик задумчиво разглядывал его, спрашивая себя, неужели он действительно настолько самоуверен, что появление целой группы одетых в форму полицейских не вызвало у него мыслей о разоблачении. Или он такой хороший актер? Впрочем, очень скоро это выяснится.

— У нас есть ордер на обыск. А вас просят проехать с нами в участок для беседы. — Патрик говорил очень официальным тоном, не выдавая переполнявших его эмоций.

— Обыск у меня дома? Какого черта! Неужели опять эта негодяйка что-то придумала. Да я сейчас…

Кай вышел на крыльцо, словно собирался немедленно отправиться к Флоринам. Патрик жестом остановил его, а Мартин выступил вперед, загораживая дорогу.

— К Лилиан Флорин это не имеет никакого отношения. Мы получили сведения о том, что вы связаны с детской порнографией.

Кай оцепенел. Теперь уже Патрику не казалось, что он до сих пор притворялся и показал себя как хороший актер. Он действительно не подозревал, что такое может случиться.

— Ч-что, ч-что, ч-что такое вы говорите? — начал он, заикаясь и стараясь взять себя в руки. Но в этих словах не чувствовалось уверенности, и он на глазах поник от пережитого шока.

— Как уже сказано, у нас есть ордер на обыск, и если вы любезно согласитесь сесть с нами в машину, то мы можем продолжить наш разговор в спокойной обстановке в участке.

Вкус желчи во рту заставлял Патрика то и дело производить глотательные движения. Больше всего ему хотелось наброситься на Кая и потрясти его хорошенько, спросить, почему и зачем, что такого заманчивого он видит в детях, в мальчиках, чего не может найти во взрослых партнерах. Ничего, еще немного, и вопросы будут заданы. А сейчас главное — это собрать доказательства.

Кай был так ошарашен, что, не говоря ни слова и не взяв с собой даже куртку, спустился с ними с крыльца и покорно сел в машину на заднее сиденье.

Патрик обратился к коллегам из Уддеваллы:

— Мы заберем его и приступим к допросу. А вы занимайтесь тут, чем надо, и позвоните мне, если найдете что-то полезное. Я знаю, что вам не надо об этом напоминать, но на всякий случай все же скажу: заберите с собой все компьютеры и не забудьте, что ордер относится также и ко второму строению на этом участке. Я знаю, что в нем есть по крайней мере еще один компьютер.

Коллеги кивнули и с решительным видом зашли в дом.

Возвращаясь к себе, Лилиан неторопливо прошла мимо полицейских машин, наслаждаясь этим зрелищем. Казалось, сбылись ее мечты. Целый кортеж с полным нарядом полиции перед домом соседа, а в довершение всего — выползающий из дома с пришибленным видом Кай, которого сажают в один из автомобилей! После стольких лет неприятностей, которые она претерпела из-за него и его семейства, наконец-то негодяя настигла карма. Вот она, например, всегда действовала корректно. Разве она виновата, если хотела только одного — чтобы все шло по справедливости? Разве она виновата, если он в своих поступках нарушал правила добрососедского поведения и ей приходилось как-то от него защищаться? И люди еще смеют говорить о ней, что она склочница! Она слышала, какие по городу ходят пересуды. Но она отказывалась брать на себя какую бы то ни было ответственность за все происходящие безобразия. Если бы он отвязался и не мешал ее семье спокойно жить, не выдумывал бы разные глупости, она бы не стала затевать распри. В нормальных условиях мало найдется людей таких же кротких и покладистых, как она. И у нее не было ни малейших угрызений совести по поводу того, что она сообщила полиции о странном сыночке соседей. Всем известно, что такие, как он, с больной головой, рано или поздно обязательно что-нибудь натворят. И даже если она немного преувеличила, жалуясь на то, как Морган за ней подглядывал, то делала это для того, чтобы предотвратить будущие проблемы, и только! Такие, как он, способны учудить что угодно, если их распускать. У них же повышенное сексуальное влечение, кто этого не знает!

И вот теперь наконец люди узнают, как обстоит дело в действительности. Слава богу, полиция ведь не к ней понаехала! Скрестив на груди руки, Лилиан злорадно улыбалась, наблюдая со своего крыльца за спектаклем перед соседским домом.

Когда машина с Каем отъехала, она нехотя отправилась к себе. Сперва она было прикинула, не пойти ли туда, чтобы со всей гражданской ответственностью спросить, из-за чего переполох, но полицейские исчезли за дверью, прежде чем она до этого додумалась, а идти и стучаться она не хотела, чтобы не показаться назойливой.

Снимая башмаки и вешая на крючок куртку, она думала, знает ли Моника о том, что там делается. Может быть, позвонить в библиотеку и сообщить ей новости? Конечно, по-добрососедски. Но не успела она принять решение, как ее мысли прервал голос Стига, позвавший со второго этажа:

— Это ты, Лилиан?

Она пошла наверх.

— Да, дорогой, это я.

— Куда ты ходила?

Стиг жалобно смотрел на вошедшую к нему в спальню жену. Сегодня он выглядел очень слабым, точно жизнь в нем еле теплилась. При мысли о том, что он полностью зависит от ее забот, она почувствовала прилив нежности. Так было и с Шарлоттой, когда та была маленькой. Какое ощущение власти давало ей сознание ответственности за беспомощное живое существо! Этот период был, пожалуй, самым лучшим в ее жизни. По мере того как Шарлотта подрастала, она постепенно ускользала из рук матери. Если бы Лилиан могла, она остановила бы время, чтобы девочка не взрослела. Но чем больше она старалась привязать дочь к себе, тем сильнее этому противилась Шарлотта, и вся любовь и уважение, которые по праву принадлежали ей, совершенно незаслуженно достались отцу. А ведь матерью Шарлотты была она, и ей полагалось первое место в сердце ребенка! Ведь не отец, а она родила дочь и в первые годы давала ей все, что нужно. А затем муж вытеснил ее и стал пожинать плоды чужих трудов, сделал Шарлотту папочкиной дочкой. А когда та уехала от них, он завел речь о разводе, как будто все эти годы семья нужна была только ради Шарлотты.

При этих воспоминаниях Лилиан стала душить злость, и она с трудом заставляла себя улыбаться Стигу. Ему она, по крайней мере, необходима. И отчасти Никласу, хотя он сам и не отдает себе в этом отчета. Шарлотта вообще не ценит своего счастья. Вместо того чтобы радоваться, она все время ворчит на мужа, что он совсем не помогает ей с детьми. Неблагодарность — вот как называется ее поведение! Но и Никлас стал вызывать у Лилиан глубокое разочарование. Прийти домой и рычать на нее, вести разговоры о том, чтобы разъехаться! Но уж она-то знала, откуда эти фокусы! До сих пор она не думала, что он так легко поддается чужому влиянию.

— Какой у тебя сердитый вид! — сказал Стиг, протягивая к ней руку.

Она притворилась, что не заметила его жеста, и принялась подтыкать одеяло.

Стиг всегда принимал сторону Шарлотты, так что она не могла поделиться с ним своими мыслями, а вместо этого сказала:

— У соседей целое нашествие. Перед домом все кишит полицейскими и их машинами. Да уж, мало приятного, скажу я тебе, жить рядом с такими людьми!

Стиг взволнованно приподнялся. От такого усилия он сморщился и схватился за живот, однако лицо его осветилось надеждой:

— Это, наверное, по поводу Сары. Как ты думаешь: они что-то выяснили о ней?

Лилиан раздраженно кивнула:

— Не удивлюсь, если это так. С чего бы еще им устраивать такую кутерьму?

— Как хорошо для Шарлотты и Никласа, если наконец в этом деле будет поставлена точка!

— Конечно. Ты же знаешь, Стиг, как меня это все время мучило. Наконец-то ко мне, может быть, вернется душевный покой.

Тут она все-таки позволила мужу погладить свою руку, и он тем же нежным голосом, каким всегда говорил с ней, ответил:

— Ну конечно же, дорогая! Для тебя, при твоем добром сердце, это было просто ужасное время.

Повернув ее руку, он поцеловал в ладошку.

Она дала ему еще немного подержать себя за руку, затем выдернула ее и сказала бодрым тоном:

— Приятно слышать иногда для разнообразия, что кто-то беспокоится обо мне. Будем надеяться, что мы не ошиблись и Кая забрали из-за Сары.

— А из-за чего еще его могли забрать? — удивился Стиг.

— Ну, не знаю. Я ничего определенного не имела в виду. Но такие люди, как он, способны на что угодно.

— Когда будут похороны? — спросил Стиг, не дав ей закончить.

Лилиан поднялась с кровати, на которой сидела.

— Мы все еще ждем разрешения забрать тело. Наверное, как-нибудь на той неделе.

— Ой, не надо употреблять слово «тело». Мы же говорим о Саре.

— Вообще-то она моя внучка, а не твоя, — разозлилась Лилиан.

— Я тоже любил ее, ты ведь знаешь, — кротко ответил Стиг.

— Знаю, дорогой. Прости! Но на меня столько всего свалилось, и никому вроде бы до этого дела нет. — Она утерла слезинку и отметила, что на лице мужа появилось виноватое выражение.

— Нет, это, наоборот, ты меня извини! Я сказал глупость? Ты можешь простить меня, родная?

— Ну конечно, — великодушно согласилась Лилиан. — А теперь, по-моему, тебе надо отдохнуть и поменьше обо всем этом думать. Я пойду вниз, приготовлю чайку и принесу тебе чашечку. Тогда ты, может быть, часок поспишь.

— И за какие заслуги мне досталась такая жена? — сказал Стиг и с улыбкой посмотрел на Лилиан.

Сосредоточиться на работе было нелегко. Это не значило, что он ставил эту часть своей жизни на первое место, но что-то все-таки надо было сделать. Ситуация, возникшая по вине Эрнста, должна была бы занимать сейчас главное место в мыслях его начальника, но с субботы все слишком переменилось. Дома у него сидел мальчик и развлекался электронной игрой. Той новой, которую он купил для него вчера. На Мельберга, никогда не отличавшегося расточительностью, внезапно напало непреодолимое желание делать подарки. Электронные игры, очевидно, возглавляли список ценностей, поэтому была куплена игровая приставка и к ней три игры. И хотя цена произвела на него ошеломляющее впечатление, это его ни на минуту не остановило.

Ведь это был его мальчик. Его сын Симон. Если в глубине души он и питал какие-то сомнения, то они улетучились, как только тот показался из вагона. Мельберг словно увидел самого себя в юности — та же прекрасная, приятно округлая фигура, те же выразительные черты лица. Чувства, которые в нем тогда всколыхнулись, удивили его самого. Мельберг все еще находился под впечатлением пережитого — он и не знал, что способен на такие глубокие эмоции. Это он-то, всегда гордившийся тем, что ему никто не нужен! Ну разве что кроме матушки.

Она всегда повторяла: до чего обидно, что такие превосходные гены, как у него, никому не переданы по наследству. И в этом она, несомненно, была права. Это являлось одной из главных причин, почему он мечтал, чтобы матушка посмотрела на его сына — чтобы увидела, как была права. С одного взгляда делалось ясно, как много сын унаследовал от отца. Определенно, яблоко упало недалеко от яблони. А все то, что написала о нем мать мальчика — о его лености, об отсутствии положительных стремлений, упрямстве и плохой успеваемости в школе, — это уж, скорее всего, больше говорило о ее собственном неумении воспитывать сына. Достаточно ему побыть рядом с отцом, и он, видя перед собой достойный пример, наверняка вырастет настоящим мужчиной.

Хотелось бы, конечно, чтобы Симон, по крайней мере, сказал «спасибо» за игру, но подарок, вероятно, произвел на мальчика такое сильное впечатление, что от потрясения он забыл все на свете. Хорошо, что отец у него такой знаток человеческой натуры! В подобный момент не стоило добиваться от парня выражений признательности. Уж настолько-то Мельберг разбирается в вопросах воспитания! Практического опыта в этой области, надо признать, у него не имелось. Но что тут может быть такого уж трудного? Наверняка нужно всего лишь руководствоваться простым здравым смыслом! Надо, конечно, учесть, что это подросток, и все говорят, что в таком возрасте с ними всегда бывает трудно. Но Мельберг считал, что тут главное — уметь говорить с каждым человеком на его языке: с простыми людьми — по-простому, с учеными — на латыни. И уж что-что, а это он умел. Никто не способен так хорошо находить с любым человеком общий язык, как он, поэтому Мельберг был уверен, что тут у него не возникнет проблем.

Гомон, доносившийся из коридора, говорил о том, что вернулись Патрик и Мартин. Надо надеяться, притащили на буксире этого несчастного педофила. В предстоящем допросе Мельберг, в виде исключения, решил поучаствовать. К таким людям нужен жесткий подход.

~~~

Фьельбака, 1928 год

День начался как обычно. Мальчики еще с утра убежали к соседке и — такая удача! — пробыли там до самого вечера. Соседка пожалела их и накормила, так что Агнес не пришлось самой становиться к плите и стряпать. Впрочем, как правило, она ограничивалась тем, что делала им бутерброды. Это привело ее в хорошее настроение, и она даже снизошла до того, чтобы подмести пол, поэтому вечер встретила в предвкушении заслуженной похвалы от мужа. Вообще ее не слишком заботило его мнение, однако похвала вещь все-таки приятная.

Когда на крыльце послышались шаги Андерса, Карл и Юхан уже спали в кроватках, а она сидела за кухонным столом с дамским журналом. Рассеянно взглянув на мужа, Агнес кивнула, но тут же насторожилась. Сегодня он пришел не такой усталый и понурый, как обычно, в глазах горел огонек, которого она давно не замечала, и в ней шевельнулась смутная тревога.

Тяжело опустившись на стул напротив, Андерс сложил на столе руки и выжидательно посмотрел на жену.

— Агнес, — начал он и умолк.

Молчание длилось достаточно долго, чтобы неприятное ощущение, которое появилось у нее с первой минуты, превратилось в тяжелый камень. Он явно хотел сообщить нечто важное, а судьба уже научила ее, что нежданные новости, как правило, бывают не к добру.

— Агнес, — заговорил он снова, — я много думал о нашем будущем и о нашей семье и решил, что нам надо что-то менять в нашей жизни.

Что ж, с этим она была согласна. Только не представляла себе, что он может сделать, чтобы изменить ее жизнь к лучшему.

Андерс с видимой гордостью продолжал:

— Поэтому в этом году я брал столько сверхурочной работы, сколько возможно, и откладывал все деньги, чтобы купить нам билеты.

— Билеты? И куда же? — спросила Агнес с нарастающим беспокойством, причем в ней стало подниматься раздражение, как только до нее дошло, что он утаивал от нее какие-то деньги.

— В Америку, — сказал Андерс, по всей видимости ожидая от жены радости по поводу этой замечательной идеи.

Между тем Агнес почувствовала, как от внезапного испуга у нее с лица сбежала краска. Что еще додумался натворить этот идиот?

— В Америку? — только и выговорила она.

Он воодушевленно закивал.

— Да. Мы уезжаем на следующей неделе. Я уже все устроил. Я связался со шведами из Фьельбаки, которые туда уехали, и они уверили меня, что там для таких, как я, всегда найдется работа, и если человек не боится работы, то «over there»[14] можно обеспечить себе хорошее будущее, — произнес он на своем неторопливом блекингском наречии, явно гордясь тем, что уже знает два слова на новом языке.

Ее так и подмывало протянуть руку и ударить изо всей силы по радостной, улыбающейся роже. Что это еще за выдумки! Неужели он так глуп, чтобы воображать, будто она сядет на пароход и отправится с ним и с мальчишками в чужую страну! Очутиться в еще большей зависимости от него в неведомом краю с чужим языком и незнакомыми людьми! Да, она ненавидела свое здешнее существование, но тут у нее хотя бы оставалась надежда выбраться когда-нибудь из проклятой ямы, в которой она очутилась. Честно говоря, она и сама порой подумывала, а не отправиться ли ей в Америку, но только одной, без него и мальчишек, которые висели у нее камнем на шее.

Но Андерс не разглядел написанного на ее лице ужаса, а радостно вынул билеты и выложил на стол. Агнес в отчаянии уставилась на четыре бумажонки, веером разложенные перед ней. Ей хотелось только уткнуться головой в руки и заплакать.

Впереди у нее оставалась одна неделя. Какая-то жалкая неделя, чтобы выпутаться из этой ситуации. Непослушными губами она улыбнулась Андерсу.

~~~

Моника отправилась в «Консум» за продуктами, но, очутившись внутри, вдруг отставила тележку и вышла на улицу, так ничего и не купив. Что-то подсказало ей: надо ехать домой. Такое бывало и с ее матерью и бабушкой. Они чувствовали, когда что-то случалось, и привыкли прислушиваться к внутреннему голосу.

Она вдавила в пол педаль газа, и ее маленький «фиат» рванул вокруг горы, мимо Куллена. Свернув на дорогу, ведущую к Сельвику, она увидела возле своего дома полицейские машины и поняла, что поступила правильно, доверившись инстинкту. Она припарковалась вплотную за ними и осторожно вылезла из автомобиля, сжимаясь от страха при мысли, что могло случиться у нее дома. Всю последнюю неделю ей каждую ночь снился один и тот же сон: к ним приехала полиция и заставила рассказать то, что она изо всех сил старалась выбросить из головы. И вот это случилось не во сне, а наяву. Еле переставляя ноги, она поплелась к дому. Только бы оттянуть неизбежный момент! Затем она услышала сердитый крик Моргана и тотчас же припустила бегом по садовой дорожке к его хибаре. Он стоял перед входной дверью и орал на двух полицейских, загородив проем раскинутыми руками и не давая им войти.

— Никто не войдет в мой дом! Он — мой!

— У нас есть ордер, — сказал один из полицейских, пытаясь договориться спокойно. — Мы обязаны выполнить свою работу, поэтому впустите нас!

— Нет, вы все раскурочите! — Морган раскинул руки еще шире.

— Мы обещаем, что сделаем все аккуратно и постараемся не устраивать беспорядка. Правда, нам придется кое-что забрать с собой. Например, если тут есть компьютер.

Морган прервал речь полицейского яростным воплем. Он вращал глазами и начал непроизвольно дергаться.

— Нет, нет, нет, нет, — завелся он, как пластинка, готовый, по-видимому, стоять насмерть, защищая свой компьютер.

И Моника поняла, что такое предположение очень близко к истине. Она бросилась к полицейским:

— О чем идет речь? Могу ли я чем-то помочь?

— Кто вы такая? — спросил тот, который стоял ближе, не спуская глаз с Моргана.

— Я — мать Моргана. Я здесь живу, — махнула она в сторону большого дома.

— Если можете, объясните вашему сыну, что мы пришли с ордером, чтобы осмотреть этот дом и забрать компьютерное оборудование, которое тут найдется.

При упоминании о компьютере Морган отчаянно замотал головой, повторяя «нет, нет, нет, нет»…

Моника спокойно подошла к нему и, не сводя глаз с полицейского, обняла сына и стала гладить его по спине.

— Если вы сначала скажете мне, почему вы к нам пришли, то я, конечно, вам помогу.

Полицейский, который был помоложе, смущенно отвернулся и уставился в землю, но тот, что постарше, оказался более закаленным и спокойно ответил:

— Мы забрали вашего мужа на допрос, у нас также есть ордер на обыск в доме.

— Но почему, хотела бы я знать? Если вам мой вопрос не очень понятен, я с удовольствием готова объяснить.

Моника понимала, что говорит излишне холодным тоном, но она не собиралась спокойно смотреть, как они полезут в дом, оттолкнув Моргана и даже не дав ей толкового объяснения.

— Имя вашего мужа всплыло в связи с хранением детской порнографии.

Рука, поглаживавшая Моргана по спине, внезапно замерла. Моника попыталась что-то сказать, но из ее уст вырвался только хриплый шепот.

— Детская порнография? — Она откашлялась, стараясь избавиться от внезапной хрипоты. — Вы, вероятно, ошиблись. Мой муж связан с детской порнографией?

Голова у нее пошла кругом. В памяти возникли вещи, которые давно вызывали ее удивление, заставляли задумываться, но главным оказалось чувство облегчения. Все-таки они не обнаружили того, из-за чего она больше всего боялась.

Она дала себе несколько секунд передышки, чтобы собраться, и затем обратилась к Моргану:

— Послушай меня, пожалуйста. Ты должен впустить их в комнату. И позволить им забрать компьютеры. У тебя нет выбора. Они из полиции, и это их право.

— Но подумай, если они все испортят! А мой распорядок? — Резкий и громкий голос не был таким невыразительным, как обычно, в нем слышалось необычайное волнение.

— Они обязательно будут делать все осторожно, как обещали. И у тебя нет выбора!

Она сделала особенное ударение на последней фразе и почувствовала, что он начал успокаиваться. Морган всегда легче справлялся с такими ситуациями, в которых не требовалось делать выбор.

— Вы обещаете ничего не испортить?

Полицейские закивали, и Морган медленно отодвинулся, освободив проход.

— Только осторожно с тем, что записано в компьютере. У меня там много работы.

Они снова закивали, и тогда он окончательно отошел от порога и дал им пройти.

— А почему они это делают, мама?

— Не знаю, — соврала Моника.

По-прежнему главным ее чувством было облегчение. Но постепенно до нее стало доходить сказанное полицейскими. Где-то в животе появилось противное ощущение, оно поднималось все выше. Взяв Моргана под руку, она повела его мимо дома к воротам. Он все время оборачивался и беспокойно оглядывался на свое жилище.

— Не беспокойся, пожалуйста. Они обещали делать все осторожно.

— Мы пойдем в большой дом? — спросил Морган. — В это время дня я никогда не хожу туда.

— Я знаю. Но сегодня мы сделаем все по-другому. Мы не должны мешать полицейским. Поэтому ты пойдешь со мной к тетушке Гудрун.

Он посмотрел на нее растерянно:

— Я езжу к ней только на Рождество или когда у них празднуют день рождения.

— Знаю, — терпеливо согласилась Моника. — Но сегодня мы сделаем исключение.

Подумав немного, он решил, что в этом есть своя логика.

Подходя к машине, Моника заметила, как отдернулась занавеска в кухонном окне Флоринов. За стеклом стояла Лилиан и с усмешкой глядела на них.

— Да, Кай! Малоприятная история, что и говорить!

Патрик сидел напротив Кая, рядом с ним Мартин, в уголке скромно пристроился Мельберг. К большому облегчению Патрика, шеф сам предложил, что будет присутствовать на допросе в качестве пассивного наблюдателя. Патрик предпочел бы вообще обойтись без него, но что поделаешь, раз это начальник.

Кай не отвечал. Он сидел, повеся голову, выставив на обозрение Патрика и Мартина лысеющее темечко, на котором сквозь поредевшие волосы просвечивала розовая кожа.

— Вы сами можете объяснить, почему ваше имя оказалось на бланке заказа детской порнографии? И пожалуйста, не заводите песню про то, что фамилию нечаянно перепутали. Там есть ваше имя и адрес, так что не может быть никаких сомнений в том, что заказчик — вы.

— Должно быть, кто-то нарочно меня подставил, — промямлил Кай, не поднимая глаз.

— Вот как? — произнес Патрик с преувеличенным удивлением. — Тогда не можете ли вы объяснить, почему кто-то не пожалел труда, чтобы вас посадить? Каких таких заклятых врагов вы себе нажили?

Кай ничего не ответил. Мартин хлопнул ладонью по столу, чтобы привлечь его внимание, и тот вздрогнул.

— Вы не слышали вопроса? Какое лицо либо группа лиц заинтересованы в том, чтобы вас посадить?

Снова молчание. Мартин продолжил:

— Что, не так-то легко найти ответ? Потому что не было никого.

Перед полицейскими лежала большая пачка бумаг. Пока длилось молчание, Патрик просмотрел их, отобрал несколько листков и сложил в отдельную стопку.

— Поймите, у нас тут на вас очень много материала. Перечислены имена других людей… — он задумался, подыскивая подходящее слово, — с теми же интересами, с которыми вы находились в контакте. Есть данные о том, когда вы заказывали у них материалы, мы знаем, что вы сами пересылали материалы, и у нас даже имеются записи переговоров в чатах, предусмотрительно зафиксированные гётеборгскими коллегами. Среди них, знаете ли, есть толковые компьютерщики. Им не помешали уловки, к которым вы прибегали из предосторожности, чтобы никто не мог затесаться в вашу теплую компанию и выяснить, какие интересные вещи вы там обсуждаете. Как известно, нет такого замка, который невозможно взломать.

Тут Кай наконец поднял голову, переводя затравленный взгляд с Патрика на лежащие перед ним бумаги. Стрелка на часах у него за спиной успела отмерить несколько секунд, но за это время рухнул весь его мир. Патрик видел, что он потрясен разоблачением, тем, что кто-то сумел проникнуть в его файлы, которые, казалось, были так хорошо защищены, и теперь прикидывал, сколько им уже известно. Пришло самое время хорошенько на него надавить.

— Сейчас, в эту самую минуту, по всему вашему дому идет обыск. Наши сотрудники отнюдь не дилетанты. От них не укроются никакие гениальные тайники. А ваш компьютер будет отправлен в Уддеваллу, чтобы его прочесали ребята, которые владеют этим искусством, как настоящие хакеры. Это такие парни, которые при желании, если бы не стояли на стороне закона, могли бы залезть через Интернет в любой банк и перевести оттуда желаемую сумму.

Патрик не был уверен, что не преувеличил способности своих коллег, но ведь Кай этого не знал. А главное, эта тактика сработала. На лбу Кая выступили капельки пота, и Патрик не столько увидел, сколько чутьем понял, что того начинает трясти неудержимая дрожь.

— Кстати, вы, как любитель, могли этого не знать, хотя, может быть, Морган вам говорил: уничтожить файл не значит стереть его окончательно. Наши компьютерщики извлекут большую часть уничтоженного, если только жесткий диск не окажется поврежденным.

Тут Мартин подхватил и продолжил начатое Патриком:

— Как только они все просмотрят, нам позвонят. Тогда мы точно будем знать, чем вы занимались. И мы, и коллеги из Гётеборга работаем сейчас на полную катушку над установлением личности тех, кто фигурирует в материалах, конфискованных полицией. По имеющимся пока данным, вашими излюбленными жертвами были мальчики? Так или не так, Кай? Вы предпочитаете мальчиков без волос на груди, молоденьких, неиспорченных?

У Кая задрожал подбородок, но он по-прежнему ничего не говорил.

Патрик придвинулся к нему через стол и понизил голос. Сейчас он подошел к тому моменту допроса, к которому вел все это время:

— Ну а как насчет девочек? Девочки тоже годятся? Какой соблазн, когда она так близко, прямо в соседнем доме. Это же просто невозможно устоять! Тем более что заодно можно было достать Лилиан. Какое ощущение! Прямо перед носом у нее отомстить за все обиды, которые копились годами! Но что-то пошло не так, верно? Как это было? Девочка боролась, сказала, что пожалуется маме, и пришлось ее утопить, чтобы она замолчала?

Кай ошеломленно переводил взгляд с Патрика на Мартина и обратно. Глаза его округлились и смотрели без выражения. Он отчаянно замотал головой.

— Нет, к этому я не имею никакого отношения. Клянусь, я ее не трогал!

Это был уже крик, и вид у Кая стал такой, словно с ним вот-вот случится инфаркт. Патрик подумал, не пора ли прервать допрос, но все-таки решил продолжить.

— А почему мы должны вам верить? У нас есть доказательства, что вы питали сексуальный интерес к детям, и скоро будут доказательства, что вы совершали над ними развратные действия. И вот оказывается, что кто-то утопил семилетнюю девочку из соседнего с вами дома. Странное совпадение.

Патрик не сказал, что на теле не было обнаружено следов изнасилования. Однако, со слов Педерсена, это не обязательно свидетельствовало о том, что ничего такого не происходило.

— Но я клянусь! Я не имею никакого отношения к смерти девочки! Она никогда не заходила к нам в дом, клянусь!

— Это можно проверить, — резко заметил Мартин и переглянулся с Патриком.

Оба они в это время мысленно выругались. Патрик кивнул, и Мартин вышел, чтобы переговорить по телефону. Они забыли сказать, чтобы специальная команда криминалистов проверила ванную комнату. Исправив этот недосмотр и получив подтверждение, что группа немедленно выедет по нужному адресу, он вернулся в кабинет для допросов. В его отсутствие Патрик продолжал задавать вопросы о Саре.

— И вы ожидаете, мы так и поверим, если вы скажете, что никогда не испытывали соблазна… заняться этой девочкой? Прелестный был ребенок!

— Я же говорю, я ее не трогал. И ничего прелестного я в ней не видел. Прямо бес какой-то, а не ребенок. Лазила летом в сад и вырывала у Моники все цветы. Наверное, ее подбивала чертова бабка.

Патрик удивился, как быстро у Кая прошла вдруг нервозность, сменившись ненавистью к Лилиан. Как видно, это чувство так глубоко засело в душе, что даже в такой обстановке он на какое-то время забыл, почему здесь оказался. Затем Патрик увидел, что Кай вернулся к действительности и опять поник, опустив плечи.

— Не убивал я чертову девчонку, — тихо произнес он. — И не трогал ее, клянусь.

Патрик опять переглянулся с Мартином и принял решение. Допрос топтался на месте. Оставалось надеяться на результаты, которые будут получены при обыске в доме Вибергов, и информацию из его компьютера. А если очень повезет, то, может быть, криминалисты обнаружат что-то при осмотре ванной.

Мартин отвел Кая в камеру, Мельберг тут же ушел, и Патрик остался один. Взглянул на часы: пожалуй, и с него уже хватит. Пора ехать домой, чтобы поцеловать Эрику, прижаться лицом к Майе и вдохнуть ее младенческий запах. Наверное, это было единственным средством, чтобы избавиться от мерзкого ощущения, которое поселилось в нем, пока он сидел в одной комнате с Каем. Ощущение безумия происходящего тоже толкало его поскорее вернуться в надежную гавань домашнего очага. Ему никак не удавалось отделаться от этой гадости. Таким, как Кай, не место на свободе. Особенно когда на их совести смерть маленькой девочки.

У выхода его остановила Анника:

— У тебя посетители, они ждут уже около часа. Еще тебя, как только освободишься, хотел срочно видеть Йоста. Кроме того, я получила сообщение, которое тебе надо просмотреть. Безотлагательно.

Патрик вздохнул и отпустил дверь. Мысленно он только что был уже дома, и вот оказалось, надо позвонить Эрике и предупредить, что он задерживается на работе. Предстоящий разговор его не радовал.

Приставив палец к кнопке звонка, Шарлотта помедлила, затем решилась и, сделав глубокий вдох, нажала. За дверью послышалась трель, и на секунду ее охватило желание повернуться и убежать. Затем внутри раздались шаги, и она заставила себя остаться.

Когда дверь открылась, она смутно вспомнила это лицо. Городок был слишком мал, чтобы они могли нигде не встретиться, а по лицу хозяйки она поняла, что та отлично ее знает. Немного поколебавшись, Жанетта отворила дверь и пропустила гостью.

Шарлотту удивило, как молодо та выглядит. Когда она добилась от Никласа ответа, тот сказал, что его любовнице двадцать пять лет. Она сама не понимала, зачем ей такие подробности. В ней говорил какой-то глубинный инстинкт, потребность выяснить как можно больше. Возможно, она надеялась узнать, что ему нужно такое, чего она не способна ему дать. И вероятно, по этой же причине какая-то неодолимая сила влекла ее сюда. Она еще никогда не встречалась лицом к лицу ни с одной из его женщин. Ей хотелось посмотреть на них, но она не решалась. Однако со смертью Сары все так изменилось, она словно стала неуязвимой, все страхи куда-то исчезли. Она уже пережила самый страшный удар, какой только мог выпасть на ее долю. И очень многое из того, что прежде привело бы ее в ужас и отпугнуло, теперь казалось пустяком. Конечно, она не могла сказать, что решение прийти сюда далось ей легко, но она пошла. Сара была мертва, и она это сделала.

Рядом с Жанеттой Шарлотта показалась себе очень крупной: рост красотки не превышал метра шестидесяти, и Шарлотта при своих ста семидесяти пяти выглядела великаншей. Фигура Жанетты, не рожавшей двоих детей, выглядела безупречно, и Шарлотта не могла не отметить мысленно, что эту грудь, обтянутую топиком, не нужно поддерживать бюстгальтером. Перед ее глазами встала картина голой Жанетты в постели с Никласом, ласкающим ее идеальную грудь, и она тряхнула головой, чтобы отогнать этот образ. Такого рода самоистязаниям она уже и без того отдала слишком большую дань за прошедшие годы, и теперь подобные картины перестали ее так сильно терзать. В голове у нее жил образ пострашнее этого — плавающая в воде Сара.

Шарлотта заставила себя возвратиться к действительности и спокойным голосом обратилась к Жанетте:

— Я хочу поговорить с вами. Мы можем посидеть за чашечкой кофе?

Она не знала, ожидала ли Жанетта ее прихода или эта ситуация произвела на нее такое дикое впечатление, что она растерялась. Впрочем, лицо Жанетты не выдавало удивления — она только кивнула и направилась на кухню. Следуя за ней, Шарлотта с любопытством оглядывалась по сторонам. Квартира имела ухоженный вид и приблизительно соответствовала ее ожиданиям: маленькая двушка с сосновой мебелью, занавесочки с фестончиками и, как главное украшение, — сувениры из заграничных поездок. Вероятно, ее хозяйка откладывает каждый лишний эре на туристические поездки в южные страны и эти путешествия представляют собой главные события в ее жизни. Кроме того, конечно, нервно и зло добавила мысленно Шарлотта, что она еще спит с женатыми мужчинами. Но ей обязательно требовалось увидеть соперницу своими глазами и узнать, что же это за существа, ради постельных приключений с которыми приносится в жертву семья, дети и порядочность.

К собственному удивлению, Шарлотта почувствовала разочарование. Она всегда представляла себе любовниц Никласа куда более интересными. Жанетта была, конечно, хорошенькая девушка с аппетитной фигуркой, в этом ей не откажешь, но притом такая — Шарлотта не сразу подыскала слово, — такая пустышка. Она не излучала тепла, особой энергетики и, насколько могла судить Шарлотта по впечатлению от нее самой и ее квартиры, по-видимому, не обладала ни характером, ни амбициями, чтобы чего-то добиваться от жизни, а была способна только плыть по течению.

— Вот, — неприветливо сказала хозяйка, ставя перед гостьей чашку кофе.

Затем она села за другой конец стола и начала нервно прихлебывать из своей чашки. Шарлотта обратила внимание на ее длинные ногти с идеальным маникюром — вот еще одна деталь, не встречающаяся в мире мамаш, которые нянчатся с малыми детьми.

— Вы удивлены, что видите меня здесь? — спросила Шарлотта, с напускным спокойствием поглядев на женщину напротив.

Жанетта пожала плечами:

— Не знаю. Может быть. Я о вас как-то не думала.

«По крайней мере, честная», — отметила Шарлотта. Она не могла решить, искренность это была или глупость.

— Вы знали, что Никлас мне о вас рассказал?

Снова тот же равнодушный жест:

— Я так и думала, что рано или поздно это выплывет наружу.

— Почему вы так думали?

— Народ у нас много болтает. Всегда найдется кто-нибудь, кто что-то видел, и тогда ему не терпится с кем-нибудь поделиться.

— Похоже, что вам не впервой играть в эти игры.

На губах Жанетты промелькнула улыбка:

— Разве я виновата, что все лучшие, как правило, уже заняты! Хотя их это не слишком-то беспокоит.

Шарлотта сощурилась:

— Так значит, и Никласа это не очень-то беспокоило? Тот факт, что он женат и что у него двое детей? — Она запнулась на слове «двое» и поняла, что подавленные чувства вот-вот готовы снова прорваться, но кое-как с собой совладала.

Заметив запинку Шарлотты, Жанетта, очевидно, вспомнила о том, что следует проявить сочувствие, и заученно произнесла:

— Я искренне соболезную вам по поводу вашей дочери. По поводу Сары.

— Благодарю, но не смейте произносить имя моей дочери, — ответила Шарлотта таким ледяным тоном, что Жанетта вздрогнула и, потупившись, принялась помешивать ложечкой в чашке.

— Ответьте мне лучше: беспокоился ли Никлас когда-нибудь по поводу того, что он спит с вами, тогда как дома его ждет семья?

— Он о вас не говорил, — уклончиво ответила Жанетта.

— Никогда?

— У нас были другие занятия и кроме разговоров, — вырвалось у Жанетты, прежде чем она успела подумать о том, что хотя бы из чувства приличия ей следовало держаться поскромнее.

Шарлотта посмотрела на нее с отвращением. Но еще большее отвращение и презрение вызывал у нее Никлас, готовый бросить все, что было у них, за это вот: глупую, ограниченную девицу, которая только потому, что однажды в старших классах ее избрали Люсией,[15] вообразила, будто весь мир лежит у ее ног. Да, этот тип женщин был Шарлотте знаком. От усиленного внимания, оказанного ей в том возрасте, когда личность наиболее внушаема, ее эго непомерно раздулось. Для таких девушек, как Жанетта, не имело никакого значение то, что они берут чужое, не принадлежащее им, причиняя страдания другому человеку.

Шарлотта встала. Она уже пожалела о том, что пришла сюда. Ей было бы приятнее представлять себе любовницу Никласа красивой, умной, страстной женщиной. Человеком, способным испытывать сочувствие к сопернице. Но эта была просто пошлой девицей. Когда она представляла себе Никласа с Жанеттой, ей становилось тошно от этой картины, и Шарлотта чувствовала, что остатки уважения к мужу тают в ней с каждой секундой.

— Не надо меня провожать, — сказала она и вышла, оставив Жанетту за кухонным столом.

По пути она «нечаянно» задела стоявшего на тумбочке в прихожей керамического ослика с надписью «Lanzarote 1998». Он упал на пол и разбился вдребезги. «Осла за осла», — мстительно подумала Шарлотта и, с наслаждением топча осколки, вышла за порог и захлопнула за собой дверь.

~~~

Фьельбака, 1928 год

Катастрофа разразилась однажды в понедельник. Пароход в Америку отплывал из Гётеборга в пятницу, и почти все пожитки были уже упакованы. Андерс послал Агнес в лавку купить кое-какие вещи, которые, как он считал, понадобятся им «over there», и на этот раз в виде исключения доверил ей деньги.

Выйдя с полной корзиной покупок, она завернула за угол и начала подниматься по склону. Не доходя до дома, она услышала крики и прибавила шагу. Уже неподалеку от своего жилища она увидела дым, и он становился все гуще. Агнес кинула корзину и бегом бросилась к дому. Перед ней предстало зрелище пожара: большие языки пламени вырывались из окон, а перед зданием, как одуревшие куры, метались люди; мужчины и некоторые из женщин бегали с ведрами, остальные, схватившись за голову, в панике голосили. Огонь перекинулся на несколько соседних построек и, казалось, охватил уже большую часть квартала, распространяясь с немыслимой быстротой. Агнес смотрела с открытым ртом и выпученными от ужаса глазами — она ведь очутилась перед этой сценой совершенно неподготовленная.

Густая прядь темно-серого дыма начала обволакивать здание сверху, внизу у земли воздух стал сероватым и мутным, словно вокруг легла легкая дымка. Она все еще стояла в оцепенении, пока к ней не подбежала соседка и не дернула за руку:

— Агнес, пойдем отсюда, незачем тебе на это глядеть!

Женщина пыталась ее увести, но Агнес не двинулась с места. У нее слезились глаза от долгого стояния в дыму, которым окутался ее пылающий дом — казалось, он полыхает жарче всех остальных.

— Андерс… Мальчики… — промолвила она беззвучно, и соседка в отчаянии потянула ее за кофту, чтобы увести подальше от огня.

— Мы еще ничего не знаем, — сказала женщина, которую, как смутно помнилось Агнес, звали не то Бритт, не то Бритта. — Велено всем собраться на площади. Может быть, они уже там.

Но Агнес расслышала в ее словах неуверенность. Женщина не хуже ее знала, что их там не будет.

Она тихо повернулась — спину обдало жаром — и безвольно последовала за Бритт или Бриттой вниз по склону, на площадь, откуда несся вой женщин. Но при появлении Агнес все умолкли. По толпе уже пронесся слух, что если они плакали по сгоревшим домам и имуществу, то Агнес придется оплакивать мужа и двух сыночков. У всех матерей при виде ее щемило сердце. Что бы они ни говорили и как бы ни относились к ней раньше, сейчас она стала для них просто матерью, потерявшей сыновей. Глядя на нее, они крепче прижимали к себе своих детей.

Агнес не поднимала глаз от земли. Она не плакала.

~~~

Увидев Патрика, посетители встали. Вероника крепко взяла дочку за руку и так вошла с ней вместе в тесный кабинет вслед за хозяином. Патрик жестом показал на два стула перед столом, и они сели.

— Чем могу вам помочь? — спросил он и, увидев тревожное выражение на личике Фриды, улыбнулся, успокаивая девочку.

Она вопросительно взглянула на мать, та кивнула.

— Фрида хочет вам кое-что рассказать, — сказала Вероника и еще раз кивнула дочке.

— Вообще-то это секрет, — промолвила Фрида тоненьким голоском.

— Да ну! Секрет! — удивился Патрик. — Как интересно!

Он видел, что девочка совсем не уверена, надо ли ей рассказывать или нет, поэтому продолжил:

— Но ты же знаешь: дело полиции выслушивать все секреты, так что если рассказать секрет полиции, то это будет как бы не в счет.

При этих словах личико Фриды повеселело:

— И вы узнаете все секреты на свете?

— Ну, может быть, не совсем все, — ответил Патрик. — Но почти что. Так какой же у тебя есть секрет?

— Противный дядька напугал Сару, — выговорила девочка и затем затараторила, чтобы уж поскорее все выложить: — Он был жутко гадкий и сказал, что она — «танинская родька», а Сара ужас как испугалась, но я обещала, что никому это не расскажу, а то она боялась, что тогда дядька придет за ней.

Она перевела дух, а Патрик почувствовал, как у него брови поползли вверх. Танинская родька?

— А как выглядел дядька, Фрида? Ты его помнишь?

— Он был жутко старый. — Девочка кивнула. — Сто лет, наверное. Как дедушка.

— Дедушке шестьдесят, — пояснила Вероника, невольно улыбнувшись.

— Волосы у него были совсем седые, и он был одет во все черное… — продолжала Фрида. Казалось, она собирается еще что-то сказать, но вдруг сникла и печально закончила: — Больше я ничего не помню.

— Ты все рассказала замечательно. — Патрик подмигнул ей. — И очень здорово, что ты поделилась этим секретом с полицией.

— И вы не думаете, что Сара, когда вернется с неба, будет сердиться на меня?

Вероника набрала побольше воздуха, чтобы снова объяснить дочери, что так не бывает, но Патрик опередил ее:

— Нет. Знаешь, что я думаю? Я думаю, Саре так хорошо на небесах, что она не захочет возвращаться, и ей теперь совершенно все равно, рассказала ты секрет или нет.

— Точно? — усомнилась Фрида.

— Точно, — подтвердил Патрик.

Вероника встала:

— Ну, вы знаете, где мы живем, если вдруг понадобится задать еще какие-то вопросы. Но я думаю, что Фрида больше ничего не знает. — И спросила, немного поколебавшись: — Вы не думаете, что это может быть…

Патрик только отрицательно мотнул головой и сказал:

— Это невозможно сказать. Но вы очень хорошо сделали, что пришли и рассказали про этот случай. Нам важна любая информация.

— А вы меня покатаете на полицейской машине? — спросила Фрида, с надеждой глядя на Патрика.

Он рассмеялся:

— Не сегодня. Но я постараюсь как-нибудь в другой раз это устроить.

Фрида удовольствовалась таким ответом и, не дожидаясь мамы, первая выбежала в коридор.

— Спасибо за то, что вы пришли. — Патрик пожал Веронике руку.

— Надеюсь, вы скоро поймаете того, кто это сделал. Я боюсь хоть на секунду потерять ее из виду.

— Мы постараемся, — тоном осторожного обещания ответил на это Патрик и пошел провожать их к выходу.

Когда за посетительницами захлопнулась дверь, он задумался над словами Фриды. Противный дядька? По ее описанию, он не был похож на Кая. Кто же это мог быть?

Он пошел к окошечку, за которым сидела Анника и, посмотрев на часы, устало сказал:

— Ты говорила, у тебя лежит для меня какое-то сообщение, которое я должен прочитать.

— Да, вот оно. — Анника протянула ему листок. — И не забудь, что с тобой еще хотел поговорить Йоста. Скоро он собирается уходить, так что тебе, наверное, лучше зайти к нему прямо сейчас.

— Хорошо некоторым, которые могут идти домой, — вздохнул Патрик.

Эрика была недовольна, что он задерживается, и его мучила совесть.

— Наверное, он пойдет домой тогда, когда ты его отпустишь, — заметила Анника, бросив на Патрика взгляд поверх очков.

— Теоретически ты права, но на практике лучше всего, наверное, будет, если Йоста отправится отдыхать. Оттого что он тут сидит и ноет, никому нет особого проку.

Патрик выразился резче, чем хотел, но порой у него не хватало терпения возиться с коллегами. Во всяком случае, с двумя из них. Конечно, нужно радоваться хотя бы тому, что безынициативность Йосты доставляет ему меньше проблем, чем разгильдяйство Эрнста.

— Пожалуй, действительно надо пойти и узнать, что ему нужно.

Патрик взял листок с телефонограммой и направился в кабинет Йосты. Ступив на порог, он успел увидеть, как тот поспешно свернул пасьянс на своем мониторе, и разозлился: Йоста тратит рабочее время на ерунду, тогда как он сам трудится не покладая рук! Ему пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы не дать выхода своему раздражению; сейчас он не хотел ввязываться в объяснения на эту тему, но рано или поздно…

— Ну вот и ты наконец, — произнес Йоста таким недовольным тоном, что Патрик подумал, не лучше ли все же заговорить об этом не откладывая.

— Да, я был занят неотложным делом, — бросил он, стараясь не показывать своих чувств.

— Ну, у меня тоже есть кое-что сообщить, — заявил Йоста, и Патрик, к своему удивлению, услышал в его голосе живой интерес.

— Shoot![16] — сказал Патрик, и по оторопелому выражению коллеги догадался, что в английском языке тот не слишком силен. Разве что за исключением терминологии гольфа…

Йоста передал ему разговор с Педерсеном, и Патрик выслушал сообщение со все возрастающим вниманием. Взяв лист, который ему протянул Йоста, он сел на стул и быстро проглядел написанное.

— Да, это, несомненно, очень интересно. Вопрос только в том, что это нам даст для расследования?

— Я тоже над этим думал, — согласился Йоста. — Пока вижу только, что это поможет нам изобличить убийцу, когда мы его найдем, но до тех пор эти сведения мало что дают.

— И что же: они не могут сказать, принадлежат ли эти биологические остатки человеку или животному?

— Нет. — Йоста с сожалением покачал головой. — Но через несколько дней мы должны получить ответ на этот вопрос.

Патрик задумался.

— А ну-ка, повтори еще раз: что там сказал Педерсен по поводу частиц камня?

— Сказал, что это гранит.

— Иначе говоря, удивительная редкость для Бухуслена! — иронически прокомментировал Патрик и рассеянно взъерошил себе волосы. — Если бы только знать, какую роль играла зола, то, готов спорить на что угодно, мы бы сразу поняли, кто убил Сару.

Йоста согласно кивнул.

— Нет, сейчас это нам, пожалуй, не подскажет ничего нового, — сказал Патрик, вставая. — Но это чертовски интересные данные! Ладно, Йоста, иди уж домой, а завтра продолжим со свежими силами.

На прощание он даже выдавил из себя улыбку.

Йосту не пришлось просить дважды — через две минуты его компьютер оказался выключен, вещи собраны, а сам он спешил к выходу. Патрику была суждена иная доля. Часы уже показывали четверть седьмого, а он снова отправился в свой кабинет, сел за письменный стол и принялся читать бумаги, которые передала ему Анника. Затем схватился за телефон.

Иногда у нее появлялось такое чувство, что она живет, отгороженная от реального мира, заключенная в маленький прозрачный пузырь, который все больше съеживается вокруг нее, постоянно уменьшаясь в размере. Теперь он стал уже таким маленьким, что стоило Эрике протянуть руку, и она, кажется, коснулась бы его стенок.

Майя спала у нее на руках. В который раз уже она попыталась уложить ее в кроватку, и снова через минуту-другую малышка проснулась и подняла громкий крик, возмущенная тем, что кто-то посмел уложить ее величество спать в одиночестве. Если, мол, спать, то только на ручках у мамы. Размышления о том, что надо бы попробовать воспользоваться советом из «Книги о детях», так и остались в области благих намерений: Эрика опять сдалась перед детским криком и успокоила Майю, приложив ее к груди и оставив спать у себя на руках. Бывало, что она спала так час или два, если только Эрика не делала резких движений или Майю не будил громкий звонок или звуки из телевизора. Поэтому Эрика вот уже полчаса неподвижно сидела в кресле, отключив телефон, и смотрела телевизор, работающий без звука, благо в это время передавали всякую ерунду. Сейчас шла какая-то американская мыльная опера на тысячу серий, которую крутили на четвертом канале.

Эрика виновато взглянула на покрытую нежным пушком головенку, блаженно прильнувшую к ее груди, на личико с приоткрытым ротиком и вздрагивающими время от времени веками. На самом деле Эрика вовсе не страдала недостатком материнской любви. Она всей душой горячо любила Майю, и все равно временами накатывало ощущение, что ею завладел какой-то паразит, высасывающий жизненные соки и принуждающий вести какое-то сумеречное существование, не имеющее ничего общего с прежней жизнью.

Иногда она чувствовала такое же ожесточение против Патрика за то, что он заглядывал в ее мирок, словно гость, и тут же исчезал, уходя в обычный человеческий мир. Он не понимал, каково это — жить той жизнью, с которой приходится мириться ей. В минуты просветления она сознавала, что несправедлива к нему. Ведь откуда ему это понимать? Физически его ничто не связывало так, как ее, да, кстати, и эмоционально тоже. К счастью или к несчастью, узы между матерью и дочерью были изначально так сильны, что действовали одновременно и как кандалы, и как спасательный трос.

Одна нога затекла, и Эрика попробовала осторожно переменить положение. В этом заключался некий риск, но дольше терпеть боль она уже не могла. И попытка не прошла без последствий. Майя зашевелилась, распахнула глаза и, открыв ротик, немедленно принялась искать источник пищи. Эрика со вздохом снова дала ей грудь. На этот раз Майя проспала всего лишь полчаса, и Эрика знала, что скоро ребенок снова захочет спать. Сидение продлится еще долго. «Нет уж, черт возьми!» — подумала Эрика. На этот раз она решила, что Майя у нее поспит сама.

Это была борьба характеров. В одном углу ринга — Эрика, семьдесят два килограмма. В другом — Майя, шесть килограммов. Твердой рукой Эрика стала катать детскую коляску через дверной проем между гостиной и прихожей, на всю длину вытянутой руки, туда-сюда. В душе она удивлялась, как можно уснуть в коляске, которая трясется, как при землетрясении, но, согласно «Книге о детях», именно это и требовалось, ибо заключало в себе четкое и ясное указание младенцу: «Тебе пора спать, у мамы все под контролем». Правда, когда на одну попытку тратится четверть часа, вряд ли можно сказать, что «все под контролем», подумала Эрика. Несмотря на то что Майя, как ей казалось, очень хотела спать, она продолжала кричать так, словно ее режут, и отчаянно боролась за свое право на спальное место в объятиях матери. В какой-то момент у Эрики появилось искушение бросить свою затею, взять Майю на руки и дать ей грудь, пока девочка не уснет, но она вовремя опомнилась. Как бы ни злилась Майя на новые порядки и как бы ее крики ни терзали сердце Эрики, девочке будет больше проку от отдохнувшей мамы, у которой хватит сил за ней ухаживать, поэтому она не перестала укачивать Майю. Каждый раз, как девочка принималась вопить, она решительно начинала катать коляску. Как только Майя утихала и закрывала глаза, Эрика осторожно переставала ее катать. Если следовать указаниям Анны Вальгрен, полагалось не катать ребенка, когда он уже спит, а заканчивать катание, как только он начнет успокаиваться, чтобы уснул сам. И ура! Полчаса спустя Майя уснула в коляске. Эрика осторожно завезла ее в кабинет, затворила дверь и с блаженной улыбкой села на диван.

Хорошее настроение не покидало ее, хотя часы показывали уже восемь, а Патрик все не шел с работы. Эрике было лень вставать и зажигать свет, и, по мере того как за окном смеркалось, в доме постепенно сгущалась темнота. Теперь уже светился только экран телевизора, и она посмотрела конец одного из документальных сериалов, которые показывали по вечерам в то время, когда она занималась очередным кормлением Майи. Стыдно признаться, но она подсела на целый ряд таких передач, и Патрик все чаще ворчал: почему он должен любоваться интригами и самопиаром телевизионных персонажей? Его возможности для просмотра спортивных программ были сильно урезаны, но она считала, что раз не он целыми вечерами должен сидеть и кормить грудью, то она вправе самовластно распоряжаться пультом. Увеличив звук, она с удивлением наблюдала, как целая толпа чертовски хорошеньких девушек из кожи вон лезет, стараясь понравиться какому-то самодовольному, самовлюбленному холостяку, который вкручивал им, будто готов жениться, хотя всем зрителям было ясно, что он скорее рассматривает свое участие в программе как средство для повышения собственного рейтинга в питейных заведениях Стокгольма. Разумеется, она соглашалась с Патриком, что все эти программы блистают полным отсутствием интеллекта, но если начать их смотреть, то уже трудно оторваться.

Какой-то звук со стороны двери заставил ее приглушить телевизор. На секунду ею овладел давний страх темноты, но она сразу взяла себя в руки и поняла, что, должно быть, это наконец вернулся Патрик.

— Как у тебя тут темно, — сказал он и, прежде чем подойти к ней и к Майе, зажег несколько ламп. Потом наклонился и поцеловал ее в щеку, нежно погладил по головке девочку и тяжело опустился на диван.

— Мне действительно жаль, что я так поздно пришел, — сказал он.

И тотчас же, несмотря на ребяческие обиды, которые она вспоминала днем, все ее раздражение куда-то улетучилось.

— Ничего, — ответила Эрика. — Мы с малышкой сами управились.

Она все еще испытывала эйфорию, оттого что смогла улучить для себя немножко свободного времени, пока Майя спала в кабинете.

— Посмотреть хоккей, наверное, у меня нет ни малейшего шанса? — Патрик с вожделением бросил взгляд на телевизор, даже не заметив, что Эрика сегодня встретила его в необычно хорошем настроении.

В ответ она только фыркнула. Какой глупый вопрос!

— Так я и думал, — констатировал он, поднимаясь с дивана. — Пойду сделаю себе пару бутербродов. Ты не хочешь?

— Я недавно поела. — Она помотала головой. — Но чашку чая было бы неплохо. Она сейчас закончит кормиться.

Словно поняв, что сказала Эрика, Майя отпустила грудь и весело взглянула на мать. Эрика с облегчением встала, посадила ребенка в креслице и пошла вслед за Патриком на кухню. Он стоял у плиты и помешивал в кастрюльке молоко, куда всыпал какао-порошок. Она подошла к нему и обняла сзади. И ей сделалось так хорошо! Со времени рождения Майи между ними стало маловато физических контактов, и в основном, приходилось признаться себе, по ее собственной вине.

— Ну как прошел день? — спросила она и поняла, что давно уже не задавала этого вопроса.

— Паршиво, — отозвался он, доставая из холодильника масло, сыр и икру.

— Я слышала, что вы забрали Кая, — осторожно продолжила Эрика, не зная, захочет ли Патрик что-то рассказывать. О своих посетителях, которые побывали у нее в этот день, она решила ничего не говорить.

— Как видно, слухи распространились с быстротой молнии?

— Можно сказать и так.

— Ну и что говорят?

— Что это, вероятно, имеет отношение к смерти Сары. Это правда?

— Не знаю.

Усталыми движениями Патрик налил себе в кружку горячего какао и намазал бутерброды. Сев напротив Эрики за стол, он стал обмакивать в какао бутерброды с сыром и икрой.

— Мы забрали его не в связи с убийством Сары, а по другому поводу, — произнес он через некоторое время и снова умолк.

Зная, что делать этого не нужно, Эрика все-таки решилась задать вопрос — перед ее внутренним взором стоял пустой взгляд Шарлотты.

— Но может быть, что-то все-таки указывает на его причастность к смерти Сары?

Патрик обмакнул в какао следующий бутерброд, и Эрика постаралась на это не смотреть. По ее мнению, это была по меньшей мере варварская привычка.

— Пожалуй, что да. Но поживем — увидим. Мы не можем позволить себе зацикливаться на каком-то одном предположении. Есть еще кое-что, в чем нам предстоит разобраться, — ответил он, стараясь не встречаться с ней глазами.

Она не стала расспрашивать дальше. Недовольное похрюкивание, донесшееся из комнаты, напомнило о том, что Майе надоело сидеть в одиночестве. Патрик встал и принес дочку вместе с креслицем в кухню. Она благодарно загулюкала и радостно замахала ручками и ножками, когда Патрик поставил креслице на стол. Выражение усталости исчезло с его лица, и в глазах засветился тот особенный свет, который появлялся у него при виде дочери.

— И кто ж это тут папино золотко? Папина радость хорошо провела этот день? Ах ты, моя ненаглядная, самая-самая любимая девочка! — заворковал он с Майей, приблизив к ней лицо.

Но тут личико Майи сморщилось, покраснело, она запыхтела, а затем снизу выстрелило в родителей облако вонючего газа. Эрика машинально вскочила, чтобы тут же исправить беду.

— Я сам справлюсь, посиди, — сказал Патрик, и Эрика с чувством благодарности снова опустилась на место.

Когда Патрик вернулся с вымытой и переодетой в пижамку Майей, она рассказала ему об удачном опыте «укатывания» в коляске, после которого ребенок сам заснул.

Патрик отнесся к ее рассказу скептически:

— Чтобы ребенок кричал сорок пять минут перед тем, как заснуть? Неужели так лучше? В детской консультации ведь сказали: если ребенок кричит, надо дать ему грудь. Хорошо ли это — позволять ей столько кричать?

Видя, что муж встретил ее рассказ без энтузиазма и не выразил одобрения, Эрика возмутилась:

— Никто и не собирается заставлять ее кричать по сорок пять минут. Через несколько дней это время сократится. И вообще! Если ты не согласен, то можешь сам сидеть дома и ухаживать за ней! Ведь это же не тебе приходится кормить ее грудью сутки напролет, вот тебе и кажется, что можно ничего не менять!

Затем она разразилась слезами и умчалась в спальню. Патрик остался в кухне, чувствуя себя идиотом. Опять он не подумавши ляпнул что-то не то!

~~~

Фьельбака, 1928 год

Два дня спустя во Фьельбаку приехал ее отец. Агнес встретила его, сидя со сложенными на коленях руками, в тесной каморке, где нашла временное пристанище. Когда он вошел, она подумала, что молва оказалась права. Выглядел он очень плохо: волосы еще больше поредели, и если несколько лет назад он был разве что немного полноват, то сейчас потучнел и у него появилась одышка. От ходьбы его лицо раскраснелось и залоснилось, но под краснотой проглядывал землистый цвет, которого не мог скрыть никакой румянец. Вид у Августа был нездоровый.

Нерешительно переступив порог, он удивленно обозрел маленькое и тесное помещение, но когда его взгляд упал на Агнес, так и бросился к ней и крепко прижал к груди. Она не воспротивилась его порыву, но сама на него не ответила, руки ее продолжали покоиться на коленях. Он же предал ее, и этого ничто не могло изменить.

Август ждал от нее ответного объятия, но, так и не дождавшись, опустил руки. Однако он не мог удержаться и не погладить ее по щеке. Она вздрогнула, словно он ее ударил.

— Агнес, Агнес, бедная моя Агнес!

Он сел на стул, но больше уже к ней не прикасался. При виде сострадания, написанного на его лице, ей стало противно. Собрался наконец-таки прийти! Четыре года назад — вот когда ей был очень нужен отец и его родительская забота. А теперь уже поздно.

Август принялся было горячо говорить, но дочь упорно не глядела на него, и скоро слова застряли у него в горле.

— Агнес, я знаю, что поступил неправильно, и что бы я ни сказал, это уже ничего не изменит. Но позволь мне помочь тебе в этот трудный час! Вернись домой и разреши мне заботиться о тебе! Все может стать как прежде, все может вернуться! То, что случилось, это ужасно, но вместе мы сделаем так, чтобы ты об этом забыла.

Мольбы его набегали, как волны, и разбивались о ее непроницаемую броню. Его слова казались ей издевкой.

— Милая Агнес! Вернись домой! Я дам тебе все, что ты захочешь.

Краем глаза она видела его трясущиеся руки, а умоляющий тон доставлял ей несказанное удовлетворение. Сколько раз она об этом мечтала, представляла себе, как это будет, пока тянулись все эти мрачные годы.

Она неторопливо обернулась к нему. Август воспринял это как знак, что она услышала его мольбы, и тотчас же потянулся, чтобы взять ее за руки. Она, не поведя бровью, резко отстранилась.

— В пятницу я уезжаю в Америку, — сказала она и с наслаждением наблюдала за тем, как меняется выражение его лица после ее слов.

— А… а… Америка! — запинаясь, выговорил Август, и Агнес увидела, как над его верхней губой выступили капельки пота. К чему бы он ни готовился, но этого не мог ожидать.

— Андерс купил нам всем билеты. Он мечтал, что там нас ждет счастливое будущее. Из уважения к его воле я собираюсь ехать туда, — объявила она театральным тоном и перевела взгляд с отца на окно.

Она знала, что ее профиль красиво смотрится против света, а черное платье подчеркивает белизну кожи, которой она так гордилась.

Два дня все ходили вокруг нее на цыпочках. В ее распоряжение предоставили маленькую комнатку, где она могла оставаться, сколько ей понадобится. Все пересуды у нее за спиной, все презрение, которое на нее изливали раньше, исчезли, как не бывало. Женщины несли ей еду и одежду. Все, во что она была одета, ей дали взаймы или подарили. Ничего своего у нее не осталось.

Навестили ее и товарищи Андерса по каменоломне. Одетые в выходные костюмы, отмытые, насколько возможно, они подходили к ней, стиснув в руках шапки, и, опустив глаза в пол, пожимали ей руку, со словами соболезнования вспоминая погибшего.

Агнес не могла дождаться часа, когда покинет наконец эту компанию в потертой и залатанной одежонке и сядет на корабль, который повезет ее на другой континент. По пути морской ветер унесет всю насевшую на нее грязь и выветрит дух нищенского убожества, который, как ей казалось, пристал к коже. Еще несколько дней ей придется терпеть их сострадание и жалкие попытки выказать благожелательность, а затем она отправится в путь, чтобы никогда больше не оглядываться назад. Но сначала надо добиться того, чего она хотела, от жирного краснорожего старика, который сидел напротив и который четыре года назад обошелся с ней так жестоко. Она заставит его заплатить за тот поступок. Дорого заплатить за каждый год из четырех прошедших.

Отец все еще заикался и никак не мог опомниться от только что услышанного сообщения.

— Но… но… н-на что ты там будешь жить? — спросил он встревоженно, отирая пот со лба маленьким платочком, вынутым из кармана.

— Не знаю, — произнесла она с глубоким театральным вздохом и нахмурилась, чтобы по лицу пробежала тень озабоченности. Тень должна была мелькнуть, задержавшись ровно настолько, чтобы ее заметил Август.

— Может быть, ты все-таки передумаешь, душенька? Осталась бы лучше со старым отцом!

Она резко помотала головой и стала ждать, когда он додумается сделать ей другое предложение. И он не обманул ее ожиданий. Мужчинами так легко управлять!

— Не могу ли я тебе как-то помочь? Какая-то сумма, чтобы устроиться на первых порах, и пособие, чтобы тебе хватало на жизнь? Может быть, ты согласишься принять от меня хотя бы такую помощь? Иначе я умру от беспокойства, как ты там будешь одна, так далеко от дома.

Агнес притворилась, что раздумывает, и Август поспешно добавил:

— И конечно же, я позабочусь о том, чтобы купить тебе билет получше. Путешествовать в отдельной каюте первого класса все же удобнее, чем в тесноте среди толпы народа.

Она милостиво кивнула и, помолчав, сказала:

— Хорошо, на это я, пожалуй, согласна. Можешь передать мне деньги завтра. После похорон, — добавила она, и Август вздрогнул так, словно обжегся.

Нерешительно подбирая слова, он спросил у нее дрогнувшим голосом:

— А мальчики, были ли они похожи на кого-то из нашего рода?

Мальчики были копией Андерса, но Агнес жестким тоном сказала:

— Судя по твоим детским фотографиям, они были в точности такие, как ты. И они часто спрашивали, почему у них нет дедушки, как у других детей, — добавила она затем и увидела, что для него эти слова были как острый нож.

Еще одна ложь — но чем сильней его будет мучить совесть, тем более он пополнит ее кассу.

Со слезами на глазах Август встал и попрощался. В дверях он обернулся, чтобы еще раз посмотреть на нее напоследок; решив оказать ему на прощание милость, она снисходительно кивнула. Как она и предвидела, он безмерно обрадовался этому жесту и заулыбался сквозь слезы.

Агнес с ненавистью смотрела на удаляющуюся спину. Второй раз никому не позволено ей изменить. Такого она никогда больше не допустит.

~~~

Сидя в машине, Патрик пытался сосредоточиться на первоочередной задаче предстоящего дня. Требовалось срочно проверить то, что он услышал перед уходом из участка, но ему трудно было прогнать воспоминания о вчерашних, неудачно сказанных Эрике словах. Он не думал, что все будет так сложно. Раньше он считал, что растить малыша — дело нехитрое. Ну, возможно, немного хлопотное, но не такое трудное и нервное, как оказалось в последние месяцы. Он печально вздохнул.

Только подъехав к бело-коричневым многоквартирным домам на южной окраине Фьельбаки, он сумел наконец сосредоточиться на текущих делах и забыть о домашних неурядицах. Квартира, в которой ему нужно было побывать, находилась во втором подъезде первого дома, и он стал подниматься на второй этаж. На одной из дверей было написано «Свенссон/Каллин» — туда-то он и постучал. Он знал, что в квартире есть младенец, и слишком хорошо сознавал, как недовольны будут хозяева, если посторонние люди бесцеремонно разбудят их малыша.

Дверь открыл парень лет двадцати пяти, и, хотя было уже половина девятого, выглядел он заспанным и сердитым.

— Мия, это к тебе.

Не здороваясь, он пропустил Патрика в квартиру и, шаркая ногами, направился в комнату сбоку от прихожей. Патрик заглянул в дверь и увидел маленькую комнатку, предназначенную, вероятно, для гостей, но обставленную как игровая — с компьютером, несколькими джойстиками и множеством дисков с играми, рассыпанных на письменном столе. На компьютере заработала «стрелялка», и парень, который, как подумал Патрик, должен быть либо Свенссоном, либо Каллином, принялся за игру и сразу же с головой погрузился в какой-то другой мир.

Кухня находилась слева от прихожей, и Патрик вошел туда, предварительно оставив у входа обувь.

— Заходите. Я тут кормлю Лиама.

Малыш сидел в белом детском креслице, молодая женщина кормила его кашей и фруктовым пюре.

— Садитесь, — пригласила Мия, махнув на стул напротив.

Он выполнил указание и вынул блокнот.

— Вы не могли бы рассказать, что произошло вчера?

Легкое дрожание руки, державшей ложечку, показало ему, как сильно взволновали ее вчерашние события. Она кивнула и вкратце описала случившееся. Патрик делал заметки в блокноте, но услышал то же самое, что ему сообщила Анника, принимавшая вчера звонок по поводу Мии.

— И вы никого не заметили поблизости от коляски?

Мия помотала головой, и Лиам, которому, очевидно, понравился этот жест, тоже принялся отчаянно мотать головой. Разумеется, такое поведение затруднило кормление.

— Нет, я никого не видела, ни до ни после.

— Вы оставили коляску позади здания, кажется?

— Да, там не так ветрено, и я подумала, что будет спокойнее оставить его там. Я не хотела идти с ним в магазин. С одной стороны, он у меня спал, а с другой, мне казалось, что неудобно будет втаскивать в магазин коляску. Я зашла-то всего на пару минут.

— А когда вы вышли, то увидели в коляске и на Лиаме темно-серое вещество.

— Он орал как безумный. У него, наверное, был забит этим весь рот. Почти все ему удалось выплюнуть, но изнутри рот у него был весь черный.

— Вы показывали его врачу?

Она снова помотала головой, и он понял, что задел ее за больное.

— Нет. Наверное, надо было, но мне пришлось спешить домой, а с ним вроде бы все было в порядке. Он только напугался и не мог успокоиться, вот я…

Голос затих, и Патрик поспешил сказать:

— Я уверен, что ничего опасного не случилось. Вы все сделали правильно. По малышу же видно, что с ним все хорошо.

Лиам в подтверждение замахал ручками и раскрыл ротик, нетерпеливо ожидая следующей ложки каши. Отсутствием аппетита малыш явно не страдал, это было сразу видно по двойному подбородку.

— Курточка, о которой я вчера говорил по телефону, она у вас…

Мия встала:

— Да, я не стала ее стирать, как вы просили. Она вся измазана этой черной дрянью. Мне кажется, это что-то вроде золы.

Она пошла за курточкой, а Лиам с тоской посмотрел на ложку, которая лежала рядом с мисочкой. Помедлив секунду, Патрик пересел на стул, который раньше занимала Мия, и продолжил кормление. Две ложечки вошли как по маслу, но затем Лиам решил продемонстрировать, как тарахтит автомобильный мотор, и затарахтел сквозь сжатые губы, вследствие чего каша полетела в лицо Патрику. В этот момент и вернулась Мия с курточкой в руках.

— Ну и вид у вас! — Она не удержалась от смеха. — Надо было мне вас предупредить или нарядить в непромокаемый плащ и зюйдвестку. Вы уж простите нас, пожалуйста!

— Ничего, — сказал Патрик, отирая остатки каши, попавшие ему на ресницы. — Моей всего два месяца, и мне только полезно узнать, как оно будет потом.

— Ладно, узнавайте, — согласилась Мия и, опустившись на стул, на котором раньше сидел он, стала наблюдать, как Патрик кормит ребенка. Потом выложила на стол нужный предмет одежды: — Во всяком случае, куртка — вот она.

Патрик взглянул — спереди курточка была вся черная и грязная.

— Я бы хотел забрать ее с собой. Это можно?

— Пожалуйста, берите! Я все равно думала ее выбросить. Сейчас положу в пластиковый мешок.

Получив просимое, Патрик поднялся и вручил хозяйке свою визитку.

— Если вы что-нибудь вспомните, пожалуйста, звоните.

— Если что, обязательно позвоню. Я только не могу понять, зачем кому-то понадобилось делать такое? И какой вам прок от этой курточки?

Вместо ответа он только покачал головой. Патрик не мог рассказать, почему его так заинтересовал этот случай, поскольку вообще никому не сообщал о золе, так тесно связанной со смертью Сары. Он покосился на Лиама — тут, к счастью, до этого дело не дошло. Вопрос был только в одном: ставилась ли в данном случае такая же жуткая цель? Возможно, что-то помешало преступнику исполнить задуманное. А прежде чем будет сделан анализ оставшейся на куртке золы, нельзя было даже сказать, существует ли связь между этим происшествием и убийством Сары. Хотя Патрик готов был и сейчас поспорить, что такая связь будет обнаружена. Это не могло быть простым совпадением.

Вернувшись в машину, он полез в карман за мобильником. Еще не пришли известия от команды, производившей вчера обыск у Кая, и сейчас он подумал, что это странно. Вчера голова у него была занята слишком многими вещами, но сейчас он удивился, почему эксперты до сих пор не позвонили ему с отчетом, и выругался, вспомнив, что выключил телефон, когда вел допрос Кая, а потом забыл снова его включить. Иконка сообщений мигала, показывая, что на автоответчике для него что-то оставлено. Он набрал 133 и нетерпеливо стал слушать. После чего с торжеством во взгляде выключил телефон и засунул его в карман куртки.

Для собрания группы Патрик снова выбрал кухню — самое вместительное помещение в полицейском участке, к тому же доступность свежесваренного кофе была в этой ситуации отнюдь не лишней. Анника сбегала в соседнюю булочную и закупила солидный набор выпечки трех разных сортов. Никого не пришлось долго упрашивать: когда Патрик вышел к доске, все уже жевали что-нибудь калорийное.

Патрик откашлялся:

— Как вам уже известно, вчерашний день был богат событиями.

Йоста кивнул и потянулся за следующим пирожным, однако он отставал от Мельберга, который приканчивал третье и, похоже, уже нацеливался на четвертое. Эрнст сидел в стороне от остальных, и все старались на него не смотреть. После колоссального промаха, который он допустил, вокруг него повисла атмосфера Судного дня, и никто не знал, когда на виновного обрушится кара. Пока следствие находилось в разгаре, это отступало на задний план, но потом станет только вопросом времени. Все это понимали, включая самого Эрнста.

Все взгляды устремились на Патрика. Он продолжал:

— Я хотел подвести итог того, что мы сейчас имеем. В основном вам все это известно, однако есть смысл вкратце обрисовать ситуацию, чтобы понять, к чему мы пока пришли.

Он снова откашлялся, взял ручку и одновременно с рассказом начал набрасывать схему на листе бумаги, прикрепленном к подставке:

— Во-первых, и это самое главное, мы вызывали сюда отца жертвы и задали ему кое-какие вопросы относительно алиби. Мы по-прежнему не знаем, где он был в понедельник утром и почему пытался обеспечить себе фальшивое алиби. Мы также подозреваем его в жестоком обращении с детьми, основываясь на травмах, по поводу которых его сын Альбин многократно попадал в лечебные заведения. Вопрос состоит в том, подвергалась ли его дочь Сара также жестокому обращению и могло ли оно в конце концов вылиться в убийство.

Он отметил в блокноте точку, написал рядом с ней «Никлас» и провел от нее линии к двум пунктам: «алиби» и «подозрение в жестоком обращении». Затем снова повернулся к своим коллегам.

— Во-вторых, вчера сюда приходила подружка Сары, Фрида, со своей мамой. Девочка рассказала, что некий человек, которого она называла «противный дядька», сильно напугал Сару за день до ее гибели. Он вел себя враждебно по отношению к ней, причем назвал ее «танинская родька». Скажите, может ли кто-нибудь из присутствующих объяснить, что это значит?

Патрик вопросительно посмотрел на собравшихся. Никто не вызывался ответить, все молчали, стараясь разгадать смысл этих странных слов.

Анника обвела глазами мужчин и только покачала головой, удивляясь их тупости:

— Вероятно, он сказал «сатанинское отродье».

Все встрепенулись с таким видом, словно каждый готов был хлопнуть себя по лбу.

— Ну конечно же! — воскликнул Патрик.

Стоило кому-то догадаться, как все увидели, что ответ лежал на поверхности.

— Похоже на проявления религиозного фанатизма. И по описанию Фриды, это был пожилой человек с седой головой. Мартин, не мог бы ты связаться с мамой Сары и спросить, не подходит ли кто-то из их знакомых под такое описание?

Мартин кивнул.

— Затем вчера нам пришло интересное сообщение. Одна девушка оставила коляску со спящим сыном позади «Скобяных товаров», а сама пошла в магазин. Когда она вышла, ребенок кричал, как будто его режут, а коляска изнутри была покрыта какой-то черной субстанцией, часть которой попала ребенку в рот. Казалось, кто-то запихивал ему это в рот, заставляя проглотить. Сегодня утром я съездил поговорить с мамой мальчика и захватил оттуда курточку, которая была на нем надета. Спереди куртка вся измазана чем-то, очень похожим на золу.

Вокруг стола воцарилось молчание. Никто уже не жевал пирожные, не попивал кофе. Патрик продолжал:

— Я отправил ее на анализ, и что-то подсказывает мне — это та же зола, которую мы обнаружили в желудке Сары. У нас есть очень точное указание времени, когда произошло это… нападение, так что стоит поинтересоваться, у кого какое алиби. Йоста, этим займемся мы с тобой.

Йоста кивнул и пальцем подобрал с тарелки последние ореховые крошки.

Большой лист был теперь весь полон заметками и схемами, и Патрик на секунду задержался над ним с пером в руке. Затем добавил еще одну точку и написал рядом «Кай». И вот он подошел к тому пункту доклада, который, по-видимому, считал самым важным:

— После беседы с коллегами из Гётеборга мы узнали, что Кай Виберг проходит у них по делу о педофилах.

Все еще больше напряглись, чтобы нечаянно не посмотреть на Эрнста, сам же он заерзал на стуле.

— Вчера мы взяли его на допрос, а также при содействии коллег из Уддеваллы провели обыск в доме. Допрос не дал ничего конкретного, но мы рассматриваем его как первый шаг и еще продолжим наши беседы с Каем. Из материалов, полученных из Гётеборга, следует, что мы можем идентифицировать некоторые жертвы из ближайшего окружения подозреваемого. Ведь Кай на протяжении многих лет принимал активное участие в работе с молодежью Фьельбаки, поэтому легко заключить, что за это время он совершал здесь развратные действия.

— Указывает ли что-нибудь на то, что он имеет отношение к убийству Сары? — спросил Йоста.

— Сейчас я до этого дойду, — уклончиво ответил Патрик, после чего Мартин бросил на него удивленный взгляд. Ведь во время допроса им ничего подобного не удалось выяснить.

— Возможно, обыск в доме принесет нам первое крупное достижение в ходе следствия.

Все слушали с напряженным вниманием, и Патрик, не устояв перед таким искушением, ради вящего эффекта немного затянул паузу, а затем сказал:

— Во время вчерашнего обыска в доме Кая была найдена куртка Сары.

Все дружно выдохнули.

— Где ее нашли? — спросил Мартин, немного обиженный, что Патрик не сообщил ему эту новость.

— Дело в том, что она нашлась не в большом доме, а в маленьком, в котором живет его сын Морган.

— Ну, что я говорил! — воскликнул Йоста. — Я сразу готов был поклясться, что тут не обошлось без этого придурка. Такие, как он…

Патрик прервал его на полуслове:

— Я согласен, что это отягчающее обстоятельство, но я бы не хотел, чтобы мы на нем остановились как на главном подозреваемом. Для этого еще рано. Во-первых, мы не знаем, кто из них — отец или сын — положил туда эту куртку. Спрятать ее там вполне мог и Кай. Во-вторых, остается еще слишком много неясностей, таких, как, например, попытка Никласа обеспечить себе алиби. Так что все это нельзя оставить без внимания. Поэтому мы по-прежнему будем работать по всем, — на этом слове он сделал особое ударение, — по всем пунктам, которые я выписал. Есть вопросы?

Тут подал голос Мельберг:

— Такое впечатление, Хедстрём, что все идет отлично. Хорошая работа! Конечно же, надо проверить все то, что ты там перечислил, это тоже, — он небрежно махнул в сторону листа, — но я все-таки склоняюсь к мнению Йосты. У этого Моргана, похоже, действительно не все в порядке с головой, и на твоем месте я бы, — тут он театральным жестом приложил руку к груди, — я бы все силы бросил на то, чтобы его прижать. Хотя ответственный за следствие, конечно же, ты, так что тебе решать, — закончил Мельберг, но сказано это было таким тоном, что сразу становилось ясно — он считает, для Патрика лучше всего последовать его совету.

Патрик ничего не ответил, и Мельберг истолковал это в том смысле, что его указание принято, поэтому кивнул с довольным видом. Теперь раскрытие дела было только вопросом времени.

С замкнутым выражением лица Патрик удалился в свой кабинет и занялся предстоящими на этот день задачами. Пусть Мельберг думает что хочет, но он не станет плясать под его дудку. Сообщение о том, что в доме Моргана обнаружена куртка, разумеется, и его подтолкнуло к определенным выводам, но что-то, будь то инстинкт, или опыт, или просто недоверчивость, подсказывало ему, что на самом деле все обстоит не так, как кажется на первый взгляд.

~~~

Фьельбака, 1928 год

Повернувшись спиной к шведскому берегу, она прикрыла глаза и почувствовала на веках дуновение морского ветра. Вот оно — дыхание свободы!

Пароход отплыл в Америку точно в назначенный час, и пристань кишела людьми, которые с надеждой и печалью провожали в дальний путь своих близких. Никто не знал, доведется ли им еще когда-нибудь свидеться. Америка была так далеко, что уехавшие в эти чужие края, как правило, никогда не возвращались, а порой от них не приходило даже ни одной весточки.

Однако Агнес никто не пришел провожать. Она сама так пожелала. Она оставляла прошлое позади и отправлялась навстречу новой жизни, а отцовский чек в кармане и отличная каюта первого класса впервые за долгое время давали ей чувство, что она наконец-то вышла на правильную дорогу.

На миг ее мысли вернулись к Андерсу и мальчикам. Во время похорон церковь была набита битком, и горестные всхлипывания дружным хором отдавались от сводов. Сама Агнес не плакала. Из-под траурной вуали она разглядывала три гроба, установленные посреди церкви, — один большой и два маленьких, белые, все в цветах, которые грудами лежали на крышках и вокруг. Самый большой венок прислал ее отец, но приходить на похороны она ему запретила.

Хоронить в гробах оказалось некого, от покойников почти ничего не осталось. Пламя полыхало так жарко, что сожгло все дотла. В гробы положили то немногое, что нашли. Священник предложил родственникам выбрать урны, но Агнес пожелала иначе: чтобы было три гроба и захоронить их в земле.

Товарищи Андерса изготовили надгробие — один камень на троих, с выбитыми именами покойных.

Эти трое стали единственными жертвами пожара. У прочих погорельцев погибло только имущество, но опустошение, причиненное огнем, было огромным. Вся нижняя часть Фьельбаки, та, что располагалась на берегу моря, превратилась в черный обугленный пустырь. Сгорели дома, а на том месте, где раньше находились мостки причалов, теперь из воды торчали только обгорелые сваи. Но мало кто оплакивал утрату своего жилища: когда кому-то хотелось плакать о потерянном имуществе, он вспоминал Агнес и ее утрату. Люди все до единого пришли на похороны, и все с душевной болью вспоминали картину — вот идет отец, ведя за руки двух мальчиков…

Их мать же не пролила ни единой слезинки. После окончания похорон она поехала на свою временную квартиру и собрала те немногие пожитки, которые ей подарили люди. Благотворительность! Мысль о том, что ей пришлось принимать милостыню, была так неприятна, что даже бросало в жар. Такого никогда больше не будет в ее жизни!

Увидев ее на верхней палубе парохода, никто бы не подумал, что еще недавно эта женщина жила в бедности. Агнес спешно накупила новые платья, а ее чемоданы были самыми элегантными, какие только нашлись в магазине. Она с наслаждением провела рукой по мягкой ткани. Это не то что те поношенные, выцветшие тряпки, в которых она проходила четыре года!

На память о прежней жизни у нее осталась лишь голубая шкатулка, которую она бережно уложила на самое дно чемодана. Но главным была не сама шкатулка, а ее содержимое — Агнес тайком собрала его накануне вечером. Шкатулка будет служить ей напоминанием, чтобы она никогда никому больше не позволяла становиться у себя на пути к той жизни, которой заслуживала. Однажды она допустила ошибку, положившись на мужчину, и это стоило ей четырех лет страданий. Больше она никогда не допустит, чтобы кто-нибудь предал ее так, как когда-то предал отец. И позаботится о том, чтобы он за это дорого поплатился. Главной расплатой для него будет одиночество, но она собиралась, кроме того, сделать так, чтобы к ней потекли его денежки. Она это заслужила. И точно знала, на какие кнопки нужно нажать, чтобы чувство вины в нем не угасло. Мужчины так легко поддаются внушению!

Рядом кто-то кашлянул. Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что этот звук заставил ее вздрогнуть.

— Извините, уважаемая фру! Надеюсь, я вас не испугал?

Элегантно одетый господин с любезной улыбкой протягивал ей руку, собираясь представиться.

Агнес быстро окинула его проницательным взглядом и только после этого улыбнулась в ответ и подала затянутую в перчатку ладонь. Дорогой, сшитый на заказ костюм и руки, никогда не знавшие грубой работы. Возраст, судя по виду, за тридцать, приятная, и даже весьма приятная наружность. На безымянном пальце отсутствует кольцо. Возможно, плавание доставит ей еще больше удовольствия, чем она ожидала.

— Агнес Шернквист. И не фру, а фрёкен.[17]

~~~

В гости явился Дан. Они уже несколько раз разговаривали по телефону, но он еще ни разу не приходил посмотреть на Майю, и сейчас его громадная фигура заполнила, казалось, все пространство прихожей. Он сноровисто взял из рук Эрики малютку.

— Ну, здравствуй, малышечка! Какая же ты, оказывается, красавица! — заворковал он и подбросил Майю чуть не до потолка.

Эрика с трудом удержалась от желания немедленно забрать у него дочку, однако Майя выглядела вполне довольной, ничего не имея против такой ситуации. Напомнив себе, что у Дана свои три дочки, Эрика решила, что ему все-таки можно доверить ребенка.

— Ну а как поживает мамочка? — обратился он к Эрике, по-медвежьи обняв ее за плечи.

Когда-то, очень давно, они были вместе, но вот уже много лет оставались просто друзьями. Два года тому назад их дружба на какое-то время дала трещину, когда они оба в силу неблагоприятно сложившихся обстоятельств оказались замешанными в деле об убийстве. Но время, как известно, многое лечит. Однако после того, как он разошелся со своей женой Перниллой, контакты между ними стали гораздо реже, ибо Дан окунулся в холостяцкую жизнь со всеми сопровождающими моментами, а Эрика в это время пошла совершенно противоположным путем. У него за минувший срок сменилась целая вереница разных оригинальных подружек, но в данный момент никого не было, и выглядел Дан, как показалось Эрике, на редкость довольным жизнью. Развод он перенес тяжело и страдал оттого, что может видеть своих дочерей только раз в две недели, хотя постепенно начинал к этому привыкать и почувствовал, что жизнь продолжается.

— Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться с нами? — предложила Эрика. — Майя уже подустала, и если мы пройдемся с ней, она, наверное, уснет в коляске.

— Ладно, только если ненадолго, — ворчливо согласился Дан. — На улице погода собачья, и я как раз мечтал отогреться.

— Только пока она не уснет, — заверила его Эрика, и он с неохотой снова надел башмаки.

Она сдержала обещание: через десять минут они уже вернулись в дом, а Майя спокойно осталась спать, укрытая от дождя поднятым верхом коляски.

— У тебя есть радионяня? — спросил Дан.

Эрика помотала головой:

— Нет, время от времени я выхожу проверить, как она.

— Надо было сказать мне, и я посмотрел бы, не завалялась ли дома какая-нибудь от прежних времен.

— Ты ведь теперь почаще станешь у нас бывать, — заметила Эрика, — так что можешь принести в следующий раз.

— Да, ты уж извини меня, что я так долго не заходил, — отозвался он виноватым голосом. — Но я ведь знаю, каково приходится в первые месяцы, поэтому…

— Тебе незачем извиняться. Ты совершенно прав. Я только сейчас созрела для общения с другими людьми.

Они сели на диван, перед которым Эрика накрыла кофейный стол, и Дан с аппетитом принялся за подогретые в духовке булочки.

— Ммм, — произнес он с удивлением, которое не сумел скрыть. — Это ты напекла?

— А если бы и так! — Эрика посмотрела на него осуждающе. — Подумаешь, есть чему удивляться! Но нет, это не я, а мать Патрика пекла, когда навещала нас, — призналась она неохотно.

— Я примерно так и подумал. Эти не могут быть твоими изделиями, потому что недостаточно подгорелые, — продолжал поддразнивать Дан.

Эрике не пришло в голову никакого язвительного ответа, и она только фыркнула:

— Да ну тебя!

Он действительно был прав — за Эрикой не водилось кулинарных талантов.

Поболтав немного и обменявшись новостями, Эрика встала.

— Я только посмотреть, как там Майя.

Она высунулась в приоткрытую дверь и заглянула в коляску. Странно! Майя, наверное, спряталась с головой под одеяло. Стараясь не шуметь, она осторожно отстегнула верх и отвернула покрышку. И тут ее охватил панический ужас. Девочки в коляске не было!

Мартин сел, и в спине раздался громкий треск. Он потянулся, чтобы расправить кости, — во время переезда пришлось перетаскать столько ящиков и разной мебели, что сейчас он чувствовал себя как старик. Внезапно его осенило, что проводить несколько часов в гимнастическом зале, пожалуй, было бы неплохо, только понял он это задним умом. К тому же Пия говорила, что ей нравится его высокая фигура, поэтому он не видел причин что-либо в нем менять. И все-таки спину чертовски ломило.

Однако они все очень здорово устроили, этого он не мог не признать. Пия решала, куда что ставить, и результат получился гораздо более впечатляющим, чем все то, чего ему удавалось достигнуть в своих холостяцких квартирах. Мартину, правда, хотелось бы сохранить немного больше своих вещей. Сейчас уцелели только его стереоустановка, телевизор и книжная полка из ИКЕА — ибо лишь эти три предмета заслужили одобрение в глазах Пии, все остальное было безжалостно отправлено на свалку. Больше всего он жалел о старом кожаном диване, который прежде стоял у него в гостиной. Он и сам понимал, что эта вещь знавала лучшие дни, но память… Такие воспоминания!

Хотя если хорошенько подумать, то, возможно, как раз по причине лишних воспоминаний Пия и забраковала диван так решительно, заменив новым, модели «Дюймовочка» от фирмы ИКЕА. Согласилась она также оставить старый кухонный стол соснового дерева, но тут же купила скатерть, которая полностью скрыла его от глаз.

Ладно! Все это — песчинки в колесе. Пока что в совместном проживании не обнаруживалось никаких негативных моментов. Ему нравилось каждый день возвращаться после работы к Пие, забираться на диван и смотреть какую-нибудь чепуху по телевизору, когда, прикорнув у него на коленях, рядом лежала Пия; нравилось укладываться на новой двуспальной кровати и вместе засыпать. Все было именно так замечательно, как ему мечталось.

Он знал, что полагается больше скучать по удовольствиям вольной холостяцкой жизни — во всяком случае, так говорили некоторые из его друзей, но он тосковал по тем дням не больше, чем по прелестям похмелья. А Пия… Пия просто чудо!

Прогнав с лица дурацкую улыбку молодожена, Мартин стал искать телефон Флоринов. Набирая номер, он понадеялся в душе, что трубку возьмет не старая ведьма. Матушка Шарлотты напоминала ему карикатурную тещу.

Ему повезло — трубку взяла Шарлотта, и он почувствовал прилив жалости, услышав ее тусклый голос.

— Алло, здравствуйте. Это Мартин Мулин из полицейского участка Танумсхеде.

— По какому вы поводу? — осторожно осведомилась Шарлотта.

Мартин прекрасно понимал, что звонок из полиции пробуждал одновременно и надежды, и ожидание чего-то ужасного, поэтому быстро продолжил:

— Я звоню потому, что нам нужно кое-что с вами обсудить. Вчера нам сообщили, что Саре кто-то угрожал накануне… — Тут он запнулся. — Накануне ее гибели.

— Угрожал? — повторила Шарлотта, и он мысленно увидел вопросительное выражение на лице, с которым она это произносит. — Сара ничего такого не говорила. Кто это сказал?

— Ее подружка Фрида.

— Но почему же она раньше не сказала?

— Сара взяла с нее обещание молчать. Фрида говорит, что это был секрет.

— Но кто этот человек? — Шарлотта только теперь собралась с мыслями и задала главный вопрос.

— Фрида не знает его, но дала описание: мужчина, пожилой, одетый в черное, с седыми волосами. Вероятно, он обозвал Сару сатанинским отродьем. Не знаете ли вы кого-нибудь, кто подходит под это описание?

— Еще бы не знать! Знаю, — жестко произнесла Шарлотта. — Разумеется, знаю!

За последние дни боль усилилась. В желудке словно поселился голодный зверь, который рвал его когтями.

Стиг осторожно перевернулся на бок. Он никак не мог найти удобное положение: как ни ляг, все время где-нибудь больно. Но хуже всего была боль в сердце. Он все чаще думал о Саре. Как они с ней часто вели долгие, серьезные беседы обо всем на свете — о школе, друзьях, о ее мыслях по поводу всего, что происходило вокруг. Ему казалось, что никто больше не находил времени узнать ее с этой стороны. Все обращали внимание на ее резкость, шумливость, на то, что было в ней раздражающего. Сара же реагировала на их представление тем, что вела себя еще более буйно, еще больше шумела, била и ломала вещи. Порочный круг обманутых взаимных ожиданий, из которого никто не мог найти выход.

А с ним она становилась спокойной, и он тосковал по ней до сердечной боли. Он видел в ней столько черт Лилиан — ее силу, решительность, резкость, за которой скрывались такие неисчерпаемые запасы любви и заботливости!

Словно услышав его мысли, Лилиан вошла в комнату. Стиг был так глубоко погружен в себя, что даже не услышал, как она поднималась по лестнице.

— Вот тебе кое-что на завтрак. Я ходила в магазин и купила свежих булочек, — весело защебетала она, но при одном виде того, что лежало на подносе, у него взбунтовался желудок.

— Я не голоден, — попытался он робко возразить, но сразу же понял, что это бесполезно.

— Тебе нужно кушать, если ты хочешь выздороветь, — заявила Лилиан беспрекословным тоном сиделки. — Дай-ка я тебе помогу!

Она подсела к нему на кровать, взяла с подноса чашку с простоквашей и, осторожно набрав ложечку, поднесла к его губам. Он нехотя открыл рот. От первого же глотка простокваши его едва не вырвало, но он все же удержался. Ведь Лилиан желала ему только добра, и он знал, что в принципе она права. Если не будешь есть, никогда не выздоровеешь.

— Ну, как ты теперь себя чувствуешь? — спросила Лилиан, протягивая ему булочку с маслом и сыром так, чтобы ему удобно было откусить.

Он с трудом проглотил кусок и, выдавив из себя улыбку, сказал:

— Мне кажется, что уже получше. Ночью я хорошо поспал.

— Как приятно это слышать! — Лилиан погладила его руку. — Со здоровьем нельзя шутить, поэтому обещай мне, что сразу скажешь, если вдруг почувствуешь себя хуже. Леннарт был точно такой же, как ты, неисправимый упрямец. До последнего отказывался показаться врачу, а когда согласился, то было уже поздно. Я порой думаю — вдруг он остался бы в живых, если бы я была понастойчивей.

Устремив опечаленный взгляд в пространство, она застыла с ложечкой в руке, не донеся ее до больного.

Стиг тоже погладил ее по руке и стал утешать:

— Тебе не в чем себя упрекнуть, Лилиан. Я знаю, ты сделала для Леннарта все возможное, когда он болел, такой уж ты человек. Ты не виновата в его смерти. И мне тоже уже лучше, уверяю тебя. Раньше у меня так же все само собой проходило. Мне надо только отлежаться, и все снова будет хорошо. Это просто общее переутомление. Говорят, так бывает. Не тревожься за меня, у тебя и без того много забот.

Лилиан со вздохом кивнула:

— Да, наверное, ты прав. Сейчас на меня столько всего свалилось.

— Бедняжка моя! Хотел бы я сейчас быть здоровым, чтобы стать тебе настоящей опорой в твоем горе. Даже мне так тяжело, когда вспоминаю обо всем, а уж что ты сейчас переживаешь, я и представить не могу. Кстати, как Шарлотта? Она заходила ко мне несколько дней тому назад.

— Шарлотта? — переспросила Лилиан, и на секунду ему показалось, будто в глазах у нее промелькнуло недовольное выражение.

Но оно тут же исчезло, и он подумал, что ему это только почудилось. Ведь Шарлотта была для Лилиан дороже всего на свете. Она сама часто говорила, что живет только ради дочери и ее семьи.

— Во всяком случае, Шарлотта чувствует себя сейчас лучше, чем в первые дни. Хотя я считаю, что ей рано было отказываться от успокоительного. Не понимаю, зачем надо во что бы то ни стало справляться своими силами, когда существует столько хороших лекарств. И ей-то уж Никлас готов был сколько угодно выписывать таблетки, хотя мне он наотрез отказался что-нибудь дать. Представляешь себе, какая глупость! Ведь я тоже переживаю горе, и нервы у меня расстроены почти так же сильно, как у Шарлотты. Сара же была моей внучкой, не так ли?

В голосе Лилиан появились резкие, возмущенные нотки, но в тот момент, когда Стиг начал раздраженно хмуриться, ее тон сразу изменился и она вновь превратилась в любящую, заботливую жену, которую он так оценил во время болезни. Ну конечно же, нельзя было ожидать, что после всего случившегося она будет такой, как всегда! Стресс и горе должны были сказаться и на ней.

— Ну уж теперь, когда ты так хорошо покушал, тебе пора отдохнуть, — сказала Лилиан, вставая.

Стиг вяло помахал рукой, чтобы ее остановить:

— Вы узнали какие-нибудь подробности, почему полиция забрала Кая? Имеет ли это какое-то отношение к Саре?

— Нет, пока что мы не узнали ничего нового, — сказала Лилиан и в сердцах добавила: — Наверное, до нас это дойдет в последнюю очередь. Но я надеюсь, что они зададут ему жару.

Она повернулась и вышла из комнаты, однако, как ни быстро она исчезла, он все же успел заметить усмешку на ее лице.

~~~

Нью-Йорк, 1946 год

Жизнь «over there» сложилась не так, как она ожидала. Горькие морщинки разочарования пролегли вокруг рта и под глазами, но, несмотря ни на что, Агнес и в сорок два по-прежнему оставалась красивой женщиной.

Первые годы прошли великолепно. Отцовские деньги обеспечили ей превосходный уровень жизни, а те суммы, которые она получала от поклонников, делали его еще лучше. Она могла ни в чем себе не отказывать. В ее элегантной нью-йоркской квартире всегда было шумно и весело от гостей, и нужная публика без труда находила туда дорогу. Предложений она получила уйму, но продолжала выжидать своего часа, когда появится кто-то еще богаче, еще элегантней, еще известней в светских кругах, и жила тем временем в свое удовольствие, не упуская ни малейшей возможности поразвлечься. Что-то словно толкало ее вознаградить себя за потерянные годы и ухватить от жизни всего вдвойне и вдвое быстрей. В том, как она любила, как веселилась, как швыряла деньги на наряды, украшения и обстановку квартиры, было что-то лихорадочное. Теперь эти годы остались далеко в прошлом.

Во время крюгеровского банкротства[18] ее отец разорился. Несколько неудачных вложений — и от нажитого состояния ничего не осталось. Получив телеграмму и узнав, каких он наделал глупостей, она пришла в такую неистовую ярость, что порвала бланк на мелкие кусочки и принялась топтать. Как посмел он потерять все, что после его смерти должно было отойти ей? Все, что должно было обеспечить ей безбедную жизнь!

Она ответила длинной телеграммой, в которой подробно высказала все, что о нем думала, и как он разрушил ее жизнь.

Когда неделю спустя пришло сообщение, что он приставил себе пистолет к виску и спустил курок, Агнес смяла бумагу и выбросила в мусорную корзину. Она не удивилась и не разволновалась. На ее взгляд, он получил по заслугам.

Дальше пошли трудные годы. Не такие трудные, как тогда с Андерсом, однако для нее это была борьба за выживание. Теперь ей приходилось существовать на доброхотные пожертвования мужчин, а поскольку она оказалась без собственных средств, то состоятельные, изысканные кавалеры сменились поклонниками попроще. Предложения руки и сердца прекратились вообще и сменились предложениями иного толка, но если мужчина не скупился на расходы, она не отказывалась. К тому же после родов, по-видимому, что-то в ее организме навсегда повредилось, ибо неприятных последствий с ней больше не случалось, за что временные спутники жизни ценили ее еще выше. Никто из них не желал оказаться связанным из-за появления ребенка, а сама она скорее предпочла бы броситься с крыши, чем повторить пережитый однажды ужас.

От великолепной квартиры пришлось отказаться и переехать в другую, значительно меньше, темнее и дальше от центра. Там уже не устраивались приемы, а большая часть имущества перекочевала в ломбард или была продана.

С началом войны и без того неважные дела стали совсем плохи. И Агнес впервые с тех пор, как села на пароход в Гётеборге, стала мечтать о возвращении домой. Постепенно мечты перешли в твердое намерение, и, когда война закончилась, она решила ехать на родину. В Нью-Йорке у нее не было никакого достояния, зато во Фьельбаке еще кое-что оставалось, что она могла назвать своим. После рокового пожара отец Агнес купил тот участок, где стоял прежний дом ее семьи, и выстроил на этом месте новый. Может быть, он надеялся, что однажды она надумает вернуться. Дом был записан на нее, поэтому так за ней и остался, когда все прочее имущество пропало. Все эти годы он сдавался жильцам, и доходы от него шли на особый счет на случай ее возвращения. За прошедшие годы она несколько раз пыталась добраться до этих денег, но душеприказчик отца каждый раз отвечал, что покойный директор поставил условие: отдать ей деньги только в случае возвращения на родину. Тогда она проклинала это условие, считая его несправедливым, но теперь невольно признала, что оно было не таким уж и глупым. Агнес рассчитывала, что сможет прожить на эти деньги по крайней мере год, а за это время намеревалась найти кого-нибудь, кто сможет ее обеспечивать.

Для того чтобы осуществить эти планы, ей требовалось подкрепить придуманную в Америке легенду о своей судьбе. Она продала все, что у нее осталось, и вырученные деньги до последнего гроша вложила в одежду высшего качества и два великолепных чемодана. Чемоданы были пустые — у нее не хватило средств, чтобы чем-нибудь их заполнить, но этого ведь никто не узнает, когда она будет сходить на берег. Она приобрела вид женщины, добившейся успеха, и сама возвела себя в звание вдовы богатого человека, занимавшегося разнообразными видами бизнеса. «Что-то там по части финансов» — собиралась она говорить, безразлично пожимая плечами, и не сомневалась, что это сработает. В Швеции люди так наивны и так восхищенно взирают на тех, кто побывал в обетованной земле! Никому не покажется странным ее триумфальное возвращение. Никто ничего не заподозрит.

На пристани Нью-Йорка толпился народ, и, пока она шла к пароходу через толпу, с чемоданами в руках, ее совсем затолкали. Денег не хватило на билет ни первого класса, ни даже второго, так что среди серой массы пассажиров третьего класса она должна была выделяться, как павлин в курятнике. Иными словами, на корабле она никого не могла обмануть своим маскарадным костюмом богатой дамы, но как только она сойдет в Гётеборге, то сделает так, чтобы никто не узнал, как прошел ее переезд.

Что-то теплое коснулось ее руки. Агнес взглянула вниз и увидела девочку в белом платьице с воланами, которая смотрела на нее, обливаясь слезами. Вокруг была толчея, люди сновали туда и сюда, не замечая малютку, которая, по-видимому, потерялась, отбившись от родителей.

— Where is your mummy?[19] — спросила Агнес на английском языке, которым владела почти в совершенстве.

Девочка заплакала еще сильнее, и Агнес смутно вспомнила, что в столь раннем возрасте дети, кажется, еще не умеют говорить. Девочка, судя по ее виду, только что научилась ходить и вот-вот могла упасть под ноги снующей вокруг нее толпы.

Агнес взяла малышку за ручку и огляделась, но не увидела никого, кто мог бы иметь к ней отношение. Куда она ни поворачивалась, всюду суетились только люди в грубой рабочей одежде, девочка же явно принадлежала к иному слою общества. Агнес уже собралась кого-нибудь окликнуть, но тут у нее мелькнула новая мысль — дерзкая, неслыханно дерзкая, но гениальная. Не послужит ли это хорошим подтверждением ее истории о богатом покойнике муже — если она приедет не одна, а с ребенком? Агнес хорошо помнила, какой обузой могут быть мальчишки, но ведь девочка — совсем иное дело. Она же такая душка! Ее можно одевать в хорошенькие платьица, а эти кудряшки так и просят, чтобы в них завязали бантик. Прямо «darling»,[20] да и только!

Эта мысль все больше нравилась Агнес, и в долю секунды она приняла решение. Переложив оба чемодана в одну руку, она другой рукой сжала ладошку девочки и решительно двинулась к пароходу. Никто не обратил на нее внимания, пока она поднималась на борт, и Агнес подавила желание оглянуться. Вся штука была в том, чтобы вести себя так, словно она действительно пришла со своим ребенком. Девочка от неожиданности как раз перестала плакать и послушно семенила с ней рядом. Агнес приняла это как хороший знак — она все сделала правильно. Наверняка родители неважно обращались с девочкой, раз она так охотно последовала за незнакомой женщиной. Пройдет немного времени, и Агнес даст девочке все, о чем та только может мечтать. Она знала, что будет прекрасной матерью. Это с мальчиками было трудно справиться, а тут девочка, и это совсем другое дело. С ней все пойдет иначе.

~~~

Никлас прибежал домой сразу, как только ему позвонила Шарлотта. Она не стала объяснять, почему его вызвала, и он влетел в дом как угорелый. Спускавшаяся по лестнице с подносом Лилиан посмотрела на него с удивлением.

— Почему ты дома?

— Шарлотта позвонила, чтобы я приехал. Ты не знаешь, в чем дело?

— Нет. Она же никогда мне ничего не говорит, — недовольно ответила Лилиан, но тут же заискивающе заулыбалась Никласу. — Я как раз была в булочной и принесла свежие булочки, на кухне лежит пакет.

Даже не дослушав, Никлас кинулся вниз по лестнице и в два прыжка очутился в подвальном помещении. Его бы не удивило, если бы Лилиан пристроилась под дверью и стала подслушивать, о чем они говорят.

— Шарлотта?

— Я здесь, переодеваю Альбина.

Он вошел в туалет и увидел жену, стоявшую спиной к нему у пеленального столика. По ее позе сразу было видно, что она сердита, и Никлас подумал: о чем таком она могла узнать именно сейчас?

— Что такое случилось? Неужели это было так важно? У меня, между прочим, как раз прием, — сказал он, помня, что нападение — лучший способ обороны.

— Звонил Мартин Мулин.

Он напряг память, вспоминая имя, и Шарлотта пояснила:

— Полицейский из Танумсхеде.

И тут Никлас вспомнил: молодой парень с веснушками.

— Что ему понадобилось? — спросил он встревоженно.

Шарлотта, закончив переодевать Альбина, обернулась с сыном на руках:

— Они узнали, что кто-то угрожал Саре. Накануне ее гибели.

Шарлотта произнесла это ледяным тоном, и Никлас напряженно ждал продолжения.

— Да?

— По описанию, ей угрожал пожилой седой мужчина в черном. Он назвал ее сатанинским отродьем. Догадываешься, кто это был?

— Проклятый мерзавец! — воскликнул Никлас и ринулся по лестнице наверх.

Распахнув дверь, ведущую на площадку, он чуть не сбил с ног Лилиан. Он не ошибся в своей догадке — старуха действительно подслушивала под дверью. Однако сейчас ему было не до обид: всунув ноги в башмаки и даже не нагнувшись, чтобы завязать шнурки, он схватил куртку, выскочил из дома и помчался к машине.

Всю дорогу Никлас ехал на пределе дозволенной скорости, и уже через десять минут его машина, взвизгнув тормозами, остановилась перед домом родителей. Дом стоял высоко на склоне, над полем для мини-гольфа, и выглядел точно так, каким он его помнил с детства. Никлас рывком открыл дверцу и, даже не удосужившись захлопнуть ее за собой, бегом бросился к крыльцу. На секунду он остановился, набрал в грудь воздуха, после чего резко постучал. Он надеялся застать отца дома. Хотя в нем и было мало христианского, однако совершать то, что задумал Никлас, в стенах церкви все-таки не годилось.

— Кто там? — послышался знакомый жесткий голос.

Никлас потрогал ручку — как обычно, дверь была не заперта. Он без колебаний вошел и крикнул с порога:

— Ну, где ты, трусливый старый черт?

— Господи, что тут такое случилось? — В прихожую вышла из кухни мать с полотенцем и тарелкой в руках.

Затем из гостиной показался сухопарый, подтянутый отец.

— Его спроси. — Трясущимся пальцем Никлас указал на родителя, которого с семнадцати лет ни разу не видел вблизи.

— Я не понимаю, что он мелет, — произнес тот, не желая прямо обращаться к сыну. — Какая наглость — врываться в дом и орать! С меня хватит! Давай катись отсюда!

— Ты очень хорошо знаешь, о чем я говорю, старый черт! — К своему удовольствию, Никлас отметил, как отец вздрогнул от таких слов. — Каким же надо быть подлецом, чтобы набрасываться на маленькую девочку! Если это ты виноват в ее смерти, то я отделаю тебя так, что ты никогда больше не сможешь стоять на ногах, чертов старик, сатана проклятый!

Мать испуганно переводила взгляд с одного на другого и вдруг возвысила голос. Это было так необычно, что Никлас мгновенно умолк и даже отец захлопнул рот, не успев ничего сказать.

— А ну-ка извольте кто-нибудь из вас объяснить мне, в чем дело! Что это ты вздумал, Никлас, врываться без спросу и поднимать крик! Если это что-то касающееся Сары, я тоже имею право об этом знать.

С трудом переведя дыхание, Никлас сквозь стиснутые зубы сказал:

— Полиция узнала, что вот он, — Никлас с трудом заставил себя взглянуть на отца, — наорал на Сару, он ругался и грозил ей. Накануне ее смерти. — Тут злость снова одолела его, и он выкрикнул: — Какая дурь стукнула тебе в голову? Напугать до смерти семилетнюю девочку, обзывать ее сатанинским отродьем или чем-то еще в этом роде! Ей же было семь лет! Ты это понимаешь? Семь лет! Неужели же я поверю, что это было случайное совпадение, если ты набросился на нее за день до ее смерти! А?

Он шагнул к отцу, и тот поспешно отступил назад.

Аста широко открытыми глазами взглянула на мужа:

— Это правда — то, что сказал сын?

— Я не обязан ни перед кем отчитываться. Я отвечу за себя только перед Господом нашим! — высокопарно заявил Арне и повернулся спиной к ним обоим.

— Брось эти штучки! Сейчас ты будешь отвечать мне!

Никлас с изумлением глядел, как мать, руки в боки, воинственно двинулась за ним по пятам в гостиную. Арне тоже был поражен неожиданным бунтом покорной жены: он только открывал и закрывал рот, но не мог издать ни звука.

— А теперь будь добр мне ответить, — продолжала Аста, надвигаясь на Арне, который шаг за шагом отступал перед ней в комнату. — Ты виделся с Сарой?

— Да, я ее встретил, — вызывающим тоном начал Арне в последней попытке восстановить свой авторитет, которым пользовался сорок лет как чем-то само собой разумеющимся.

— И что ты ей такого сказал?

На глазах отца и сына Аста словно стала на метр выше ростом. Даже Никласа поразил ее грозный вид, а по глазам отца он понял, что на него она производит такое же впечатление.

— Мне же надо было убедиться, что она скроена не из того материала, что ее отец. Что она пошла в мою породу.

— В твою породу! — фыркнула Аста. — Еще чего не хватало! Лицемерные святоши и чванливые бабы — вот из кого состоит твой род. Надо ли перенимать такие достоинства? Ну и что же ты выяснил?

С оскорбленным видом Арне ответил:

— Замолчи, женщина! Я вышел из богобоязненной семьи. Тут не пришлось долго гадать. Сразу было видно, что у девочки дурные задатки. Развязная, строптивая и дерзкая — совсем не такая, какой должна быть девочка. Я попытался поговорить с ней о Боге, а она мне язык высунула. Вот я и высказал ей правду-матку. И я считаю, что поступил совершенно правильно. Видно, никому не было дела до воспитания этого ребенка, так что пора было кому-то отчитать ее хорошенько.

— И ты взял и напугал ее до смерти, — сказал Никлас, сжимая кулаки.

— Я видел, как дьявол в ней скорчился от страха, — гордо заявил Арне.

— Ах ты, старый… — Никлас уже шагнул, наступая на отца, но тут его остановил неожиданный стук в дверь.

На секунду время остановилось, и острый миг миновал. Никлас понимал, что он стоял на самом краю пропасти, но чудом сумел отступить. Если бы он набросился на отца, на этот раз его бы уже ничто не остановило.

Он вышел из комнаты, даже не оглянувшись на родителей, и открыл входную дверь. Посетители, стоявшие на пороге, при виде его удивились.

— Здравствуйте! — сказал один из них. — Я Мартин Мулин. Мы уже встречались с вами. Я из полиции. Хотел переговорить с вашим отцом.

Никлас молча пропустил его в дверь и, чувствуя за спиной взгляды полицейских, направился к своей машине.

— Где Мартин? — спросил Патрик.

— Поехал во Фьельбаку, — ответила Анника. — Шарлотта без труда идентифицировала нашего «противного дядьку». Это дедушка Сары, Арне Антонссон. По словам Шарлотты, он человек с придурью. Кажется, с сыном они не разговаривают уже много лет.

— Только бы Мартин не забыл выяснить его алиби на утро, когда была убита Сара, и на то время, когда произошел инцидент с малышом.

— Последнее, что он сделал перед уходом, это уточнил время вчерашнего происшествия. Между часом и половиной второго — верно?

— Совершенно правильно. Хоть кто-то есть, на кого можно положиться!

Анника посмотрела на него с прищуром:

— Мельберг еще не вызывал Эрнста на ковер? Я к тому, что даже удивилась, когда он тут появился сегодня утром. Я думала, что его если не уволят, то по крайней мере временно отстранят.

— Да, знаю. Я думал, что это было сделано, когда его отправили домой. Я и сам тоже удивился, увидев сегодня, что он сидит на своем месте как ни в чем не бывало. Надо будет поговорить с Мельбергом. На этот раз он не может посмотреть на все сквозь пальцы. Иначе я уйду! — Брови Патрика сдвинулись, и на лбу образовалась глубокая складка.

— Не говори так! — испугалась Анника. — Потолкуй с Мельбергом. Наверняка у него найдется местечко, куда можно пристроить Эрнста.

— В это ты и сама не веришь, — сказал Патрик, и Анника отвела глаза. Он был прав. Она и впрямь в этом сомневалась и решила переменить тему разговора:

— Когда ты снова будешь допрашивать Кая?

— Я думал сделать это сейчас. Но мне хотелось, чтобы в этом принял участие Мартин…

— Он уехал совсем недавно и едва ли скоро вернется. Он пытался тебе это сказать, но ты был занят на телефоне…

— Да, я еще покопался и проверял вчерашнее алиби Никласа. Кстати, к нему не придерешься. Непрерывный прием пациентов с двенадцати до трех. И это подтверждается не только записями в журнале регистрации, но также всеми пациентами, у него побывавшими.

— И что же это значит?

— Если бы я знал! — Патрик помассировал себе переносицу. — Это не отменяет того факта, что на утренние часы понедельника он так и не смог предъявить никакого алиби, а попытка создать себе фальшивое алиби по-прежнему ставит его под подозрение. Но вчера это точно был не он. Йоста собирался обзвонить остальных членов семьи и спросить, где они находились в это время.

— Как я полагаю, от Кая тоже потребуется подробный ответ на этот вопрос?

— А как же иначе! — Патрик кивнул. — И от его жены. И сына. Я хотел поговорить с ними после того, как побеседую с Каем.

— И, несмотря на все, это мог быть кто-то совсем другой, на кого мы еще не наткнулись.

— Да, в этом вся закавыка. Пока мы тут крутимся, стараясь поймать собственный хвост, убийца, может быть, сидит у себя дома и смеется над нами. Но после вчерашнего я, по крайней мере, точно знаю, что он или она находится где-то поблизости и что мы имеем дело с кем-то из здешних жителей.

— Или убийца уже у нас под замком. — Анника кивнула в сторону камеры.

Патрик усмехнулся:

— Или убийца у нас уже под замком. Нет, больше я тут не усижу. Мне нужно поговорить кое с кем насчет одной куртки…

— Удачи тебе, — крикнула ему вслед Анника.

— Дан! Дан! — звала Эрика.

Паническое звучание собственного голоса еще больше взвинтило ее. Она лихорадочно принялась рыться в коляске, словно дочка могла прятаться где-то в одеялах. Но коляска, как была, так и осталась пустой.

— Что случилось? — спросил выбежавший из дома Дан, беспокойно оглядываясь вокруг. — Что случилось? Почему ты кричишь?

Эрика попыталась заговорить, но язык точно распух и не слушался ее, она не могла произнести ни слова и вместо этого, вся дрожа, показала на коляску.

Поняв, что внутри пусто, он не поверил своим глазам и даже оторопел от увиденного.

— Где Майя? Ее нет? Куда…

Не закончив фразу, он растерянно стал озираться по сторонам. Эрика судорожно вцепилась в его руку. К ней вернулся дар речи, и слова хлынули неудержимым потоком.

— Надо найти ее! Где моя дочь? Где Майя? Где она?

— Тсс! Тише, тише! Мы найдем ее. Не волнуйся, мы ее найдем.

Дан подавил в себе панику, чтобы успокоить Эрику. Он взял ее за плечи и посмотрел в глаза:

— Нам надо сохранять спокойствие. Я пойду искать. А ты звони в полицию. Держись! Все будет хорошо.

Эрика почувствовала, как у нее рывками вздымается и опускается грудь в странном подобии дыхания, но сделала так, как он сказал. Дан не закрыл за собой входную дверь, и в доме гулял сквозняк, но она не обращала на это внимания. Она вообще ничего не ощущала, кроме обуревавшего ее ужаса, от которого она цепенела, а мозг отказывался работать. Эрика никак не могла вспомнить, где оставила телефон, и, не найдя его, заметалась по гостиной, хватая подушки и беспорядочно разбрасывая вещи. Наконец она заметила трубку, которая лежала на видном месте посреди стола, схватила ее и принялась непослушными пальцами набирать номер участка. Затем с улицы донесся голос Дана:

— Эрика, Эрика! Она нашлась!

Она отшвырнула трубку и кинулась к открытой двери. Как была разутая, она сбежала с крыльца и бросилась по дорожке навстречу Дану. Сырость и холод пронизывали ее насквозь, но она словно не замечала этого. Она видела только Дана, который выбежал из-за угла, неся что-то в руках. Раздался обиженный детский плач, и на Эрику волной нахлынуло облегчение. Майя кричит! Она жива!

Пролетев стрелой последние метры, отделявшие ее от Дана, Эрика бросилась к ребенку. Всхлипывая, она на секунду прижала дочку к груди, затем, опустившись на колени, расстегнула детский комбинезончик и осмотрела ее с головы до ног. Девочка казалась невредимой и сейчас заходилась криком, размахивая ручками и ножками. Не поднимаясь с колен, Эрика схватила ее и крепко прижала к груди. По щекам у нее текли слезы, смешиваясь со струями дождя.

— Пошли в дом. Ты же совсем промокнешь, — мягко сказал Дан, помогая Эрике встать с колен.

Крепко обнимая ребенка, она поднялась на крыльцо. Раньше она никогда бы не подумала, что чувство облегчения может быть настолько физически ощутимо. Казалось, словно она сначала лишилась руки или ноги, а потом все вернулось на место. Она продолжала громко всхлипывать, и Дан, успокаивая, поглаживал ее по плечу.

— Где ты нашел ее? — выговорила она наконец.

— Она лежала на земле перед парадным входом.

Они словно сейчас только осознали: кто-то побывал здесь, чтобы забрать Майю. По какой-то неизвестной причине этот кто-то незаметно вынул девочку из коляски, унес и положил на землю с другой стороны дома. Ужас при мысли о том, как это произошло, снова вызвал у Эрики приступ рыданий.

— Тсс! Все уже позади, — утешал ее Дан. — Мы нашли ее, и девочка, кажется, невредима. Но все равно нужно вызвать полицию. Ты, наверное, еще не успела позвонить?

Эрика в подтверждение помотала головой.

— Надо позвонить Патрику, — сказала она. — Ты можешь это сделать? Я больше никогда не отпущу ее от себя.

Она крепко прижала к груди Майю и вдруг заметила нечто, на что не обратила внимания в первую минуту. Взглянув на комбинезончик, она отстранила ребенка от себя, чтобы осмотреть получше.

— Что это? В чем это она таком черном?

Взглянув на перепачканный комбинезончик, Дан только спросил:

— Какой номер у Патрика?

Дрожащим голосом Эрика продиктовала цифры, глядя, как он нажимает кнопки. Дан набрал номер. Внутри у Эрики тяжелым камнем ворочался страх.

Дни шли неразличимой чередой. Чувство беспомощности приводило ее в оцепенение. Что бы Анна ни сделала, что бы ни сказала — ничто не ускользало от внимания Лукаса. Он следил за каждым ее шагом, каждым словом.

Насилие с его стороны повторялось все чаще. Теперь он уже откровенно наслаждался, причиняя ей боль и унижение. Он силой брал то, чего хотел и когда хотел, и добивался своего, не обращая внимания на ее протесты и сопротивление. Она не впервые об этом подумала: что-то у него в голове сдвинулось. Все барьеры исчезли, и в его глазах появилось выражение, от которого в ней пробуждался инстинкт самосохранения, подсказывая: лучше во всем ему потакать, если она хочет остаться в живых.

Для себя она уже ни на что не надеялась, больно было только смотреть на детей. Они теперь не ходили в детский сад и влачили свои дни в том же сумеречном существовании, что и она. Тихие и безропотные, они только смотрели на нее безжизненными глазами, и для нее это было безмолвным укором. Она полностью признавала свою вину. Ее обязанностью было защитить детей, не пускать Лукаса в их жизнь, как она и хотела сделать с самого начала. Но достаточно было один раз пережить ужас, как она покорилась, убедила себя, что поступает так ради детей и их благополучия. На самом же деле она поступила так из-за своей трусости и привычки идти по пути наименьшего сопротивления. Однако на этот раз она жестоко ошиблась. Она выбрала самый узкий, самый запутанный и самый непроходимый путь из всех возможных и повела по нему своих детей.

Иногда она мечтала убить Лукаса — опередить его в том, что, как она знала, в конце концов должно было неизбежно произойти. Иногда она разглядывала его, спящего, в долгие ночные часы, которые проводила без сна, не в силах сбросить с себя напряжение и забыться. В эти часы она с наслаждением представляла себе, как в его тело вонзается кухонный нож, отсекая тонкую нить, на которой держится жизнь. Или ощущала, как врезается в руку воображаемая веревка, которую она петлей затягивает на его шее.

Однако все ограничивалось мечтами. Что-то в душе — возможно, врожденная трусость — заставляло ее спокойно лежать в постели, когда в голове носились мрачные мысли.

Иногда ночью перед ее мысленным взором вставал ребенок Эрики — девочка, которой она еще ни разу не видела. Она завидовала ей. Эта девочка будет получать то же тепло и заботу, которые дарила ей Эрика, когда они вместе росли скорее как мать и дитя, чем как сестры. Но тогда она этого не ценила, ей казалось, что ее подавляют и подчиняют. Обида на мать, от которой она не видела настоящей любви, породила, вероятно, в ее сердце такую ожесточенность, что она оказалась невосприимчива к заботам сестры. Анна всем сердцем надеялась, что Майя окажется более способной откликнуться на тот океан любви, который, как она знала, могла ей дать Эрика. И не только ради сестры. Несмотря на разницу лет, на разделявшее их расстояние, Анна слишком хорошо чувствовала сестру и понимала, что той, как никому другому, необходимо почувствовать ответную любовь. Как ни странно, Анна всегда считала ее очень сильной и от этого только еще больше против нее ожесточалась. Сейчас, когда она была слаба, как никогда, она увидела Эрику такой, какой та являлась на самом деле: смертельно боящейся, как бы все вокруг не разглядели в ней того, что видела их мать, которая, очевидно, считала своих дочерей недостойными любви. Если бы это сейчас было возможно, Анна обняла бы ее и поблагодарила за все эти годы бескорыстной заботы, за все беспокойство, выговоры, за тревожный взгляд, которым она смотрела на нее, когда считала, что Анна поступает неправильно. За все то, что, как ей казалось тогда, было насилием над ее волей. Какая ирония судьбы! Тогда она даже не представляла себе, что такое настоящее насилие и неволя! Это она узнала только теперь.

Звук ключа, поворачивающегося в замке, заставил ее вздрогнуть. Дети, тихо игравшие на полу, тоже замерли и притихли.

Анна встала и пошла его встречать.

Арнольд озабоченно смотрел на него сквозь темные очки. Шварценеггер. Терминатор. Вот бы быть таким же, как он! Клево! Круто! Машиной, которая ничего не чувствует!

Себастьян глядел с кровати на постеры. В ушах у него все еще стоял голос Руне: этот фальшивый, озабоченный тон, полный липучей, притворной заботливости. На самом деле его заботит только одно — что о нем подумают люди. Как он сейчас сказал?

«До меня дошли ужасные обвинения против Кая. Мне, конечно, не верится, и, скорее всего, это одни сплетни, но я все-таки должен спросить тебя: он никогда не позволял себе по отношению к тебе или другим мальчикам чего-нибудь непристойного? Например, разглядывать вас в душе или еще что-нибудь такое?»

Себастьян мысленно расхохотался над наивностью Руне. «Разглядывал вас в душе…» Подумаешь! Чего тут такого страшного! Нестерпимо было другое. То, что теперь скоро выплывет наружу. Он уже знал, как это происходит. Они фотографировали его, собирали эти фотки, обменивались ими, и, как бы они их теперь ни прятали, все равно это выйдет наружу.

Не пройдет и дня, как об этом узнает вся школа. Девчонки будут поглядывать на него, показывать пальцем и хихикать, а ребята не дадут ему прохода: начнут отпускать соленые шуточки, изображать руками неприличные жесты. Ни у кого не будет к нему жалости. Никто не увидит, какая у него рана в сердце!

Он повернул голову влево и посмотрел на постер с Клинтом в роли Грязного Гарри. Вот бы мне такой пистолет! А еще лучше — автомат. Тогда бы он сделал так, как эти парни в США: в длинном черном пальто ворвался бы в школу и очередями расстрелял всех, кто подвернется. В особенности крутых! Тех, которые самые вредные. Но Себастьян знал, что это всего лишь случайно мелькнувшая мысль. Не в его характере было обижать других. На самом деле они же не виноваты. Ему остается только винить себя, и только себя он хотел наказать. Он же мог не соглашаться. А он когда-нибудь говорил «нет»? Так, чтобы прямо, не говорил. Он как бы ждал от Кая, что тот сам поймет, как ему это неприятно и трудно переносить, и сам перестанет.

Все было так сложно. Какой-то частью души он был привязан к Каю. Кай был человек что надо, и поначалу он чувствовал себя с ним так, словно тот его папа. С Руне он никогда такого не чувствовал. С Каем можно было поговорить обо всем: о школе, о девчонках, о маме и о Руне. Кай обнимал его за плечи и слушал. А все такое — это началось уже после, со временем.

В доме стояла тишина. Руне ушел на работу довольный, что получил подтверждение: все так, как он думает, а обвинения, которые предъявляют Каю, — сплошная напраслина. Наверняка он будет громко разглагольствовать в кафетерии: надо же, мол, как полиция выдвигает против человека ни на чем не основанные обвинения.

Себастьян встал с кровати и вышел из комнаты. На пороге он остановился и еще раз обернулся напоследок. Он посмотрел на каждого и каждому кивнул на прощание: Клинту, Сильвестру, Арнольду, Жан Клоду и Дольфу. Тем, до кого ему никогда не дотянуться.

На какой-то миг ему почудилось, что они кивнули в ответ.

Прилив адреналина после встречи с отцом еще не схлынул, и Никлас чувствовал в себе достаточно задора, чтобы заняться следующим номером в списке тех, с кем ему надо было разобраться.

Он съехал вниз по Галербакен и резко остановил машину, увидев, что Жанетта у себя в лавке и у нее полным ходом идет подготовка к предпраздничной торговле на День всех святых. Оставив машину, он вошел в магазин, и впервые с тех пор, как они начали встречаться, у него не появилось никаких ощущений внизу живота. Только во рту возник неприятный кисловатый металлический привкус — от отвращения к себе и к ней.

— Что за чертовщину ты затеяла?

Войдя, Никлас так хлопнул дверью, что на ней заплясала висевшая за стеклом табличка с надписью «Открыто». Жанетта обернулась и холодно взглянула на него.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Потом опять повернулась к нему спиной и принялась разбирать ящик с игрушками, которые нужно было снабдить ценниками и разложить по полкам.

— Прекрасно понимаешь! Ты отлично знаешь, о чем я говорю. Ты ходила в полицию и наплела там небылиц, что я будто бы заставил тебя дать мне фальшивое алиби. До какой еще подлости может дойти человек? Что это — месть? Или тебе просто приятно создавать мне проблемы? На кой черт тебе это понадобилось? Неделю назад я потерял дочь, а ты все никак не можешь понять, что я больше не желаю обманывать жену!

— Ты мне кое-что обещал. — Жанетта сверкнула на него глазами. — Ты обещал, что мы будем вместе, что ты разведешься с Шарлоттой и мы с тобой заведем детей. Ты много всего наобещал, Никлас!

— И почему я, ты думаешь, это делал? Потому что тебе нравилось это слышать. Потому что, услышав про обручальное кольцо, ты охотнее раздвигала ноги. Потому что у меня было желание время от времени развлекаться с тобой в постели. Да ты сама знаешь эту игру не хуже, чем я! Ведь до меня у тебя уже перебывало достаточно женатых мужчин, — добавил он грубо, хотя видел, что с каждым словом она все больше сжимается, как от удара.

Но его это нисколько не трогало. Он уже перешел грань, ему было сейчас не до деликатности, и он не думал о том, чтобы пощадить ее чувства. Сейчас требовалась только чистая, неподдельная правда, ничего другого она за свои поступки не заслуживала.

— Скотина проклятая, — сказала Жанетта и схватила первую попавшуюся из только что распакованных вещей.

В следующий миг мимо его уха просвистела фарфоровая безделушка и, не попав в него, угодила прямо в витрину. Стекло с оглушительным звоном треснуло, и на пол посыпался град осколков.

Затем наступила глубокая, звенящая тишина. Они стояли напротив, тяжело дыша и яростно сверля друг друга взглядами. Затем Никлас повернулся и спокойно вышел из лавки. В тишине явственно раздавался скрежет осколков под его ногами.

Он беспомощно стоял рядом и смотрел, как она укладывает вещи. Если бы не ее твердая решимость, его вид поразил бы Асту так, что она прекратила бы свое занятие. Раньше Арне никогда не бывал беспомощным, но ее поддерживал гнев, поэтому она могла заставить свои руки работать, складывая платья и упаковывая их в самый большой чемодан, какой только нашелся в доме. Как она потом потащит этот чемодан и куда с ним направится, она еще не думала, но это не имело никакого значения. Ни минуты больше Аста не собиралась оставаться с ним под одной крышей. Пелена наконец спала с глаз. Давнишнее ощущение разлада, которое никогда ее не покидало, чувство, что все, может быть, обстоит не так, как говорит Арне, наконец победило. Он не был совершенством — он был всего лишь слабым, жалким человечком, который желал командовать окружающими. А его набожность! Не больно-то она была глубока. Сейчас Аста ясно увидела, как он использует слово Божье, оборачивая его так, что оно странным образом всегда совпадает с его собственным мнением. Если Бог действительно такой, какому молится Арне, то ее это уже не касается.

— Но, Аста! Я не понимаю тебя! Почему ты так поступаешь?

Голос был жалкий, ребяческий, и она даже не подумала отвечать. Арне все стоял в дверях и, ломая руки, наблюдал, как ее вещи одна за другой исчезают из ящиков и гардероба. Она не собиралась возвращаться, так что лучше было забрать уж все сразу.

— И куда же ты собралась от меня? Тебе же некуда идти.

Это было сказано просительно, но необычность ситуации заставила ее вздрогнуть. Аста старалась не думать о напрасно потраченных годах, но, к счастью, она была человеком практической складки. Сделанного не воротишь. А отныне она не желала растрачивать даром ни одного дня своей жизни.

От острого ощущения, что с каждой минутой ситуация все больше выходит из-под контроля, Арне попытался прибегнуть к проверенному методу воздействия и повысил голос:

— Все, Аста! Сейчас же прекрати эти глупости! Немедленно распаковывай вещи!

Она на миг оторвалась от своего занятия и бросила на него взгляд, в котором отразились сорок лет перенесенного гнета. Собрав весь свой гнев, всю ненависть, она кинула их ему в лицо и, к своему удовлетворению, увидела, как он отшатнулся и сжался. Когда он заговорил снова, его голос звучал робко и жалобно — как у человека, понявшего, что он навеки утратил былую власть.

— Я же не хотел… Я понимаю, что, конечно, не должен был так разговаривать с девочкой. Теперь я это понял. Но она была так непочтительна, до последней степени. И когда она мне надерзила, я услышал глас Божий, и Он сказал мне, что я должен вмешаться, и…

Аста резко оборвала его:

— Арне Антонссон! Бог никогда ничего тебе не говорил и не скажет. Для этого ты слишком глуп и все равно ничего не услышишь. А насчет того, о чем ты твердил мне сорок лет, что ты, дескать, потому не стал священником, что твой отец пропил все деньги, то знай: дело не в том, что у тебя не было денег. Твоя мамаша крепко зажала денежки и не давала твоему отцу на пропой ничего лишнего. Но перед смертью она сказала мне, что не собиралась бросать средства на ветер, посылая тебя учиться на священника. Может быть, она была неприятная женщина, но видела людей насквозь и понимала, что ты в священники не годишься.

Арне чуть не задохнулся. Он сверлил ее глазами, а сам все бледнел и бледнел. На секунду ей показалось, что у него сейчас начнется сердечный приступ, и невольно почувствовала, что смягчается. Но затем повернулась и вышла вон из дома.

Оказавшись на улице, Аста перевела дух. Победа над мужем не доставила ей удовольствия, но что поделаешь, если он не оставил ей другого выхода.

~~~

Гётеборг, 1954 год

Она сама не понимала — как получается, что она все время делает что-то не так? И вот она снова очутилась в подвале, а в темноте кровавые ссадины на попе болели еще сильнее. Отметины оставались от пряжки, а за ремень мама хваталась только в том случае, если она натворила что-то очень плохое. Если бы только понять — что такого ужасного в том, чтобы взять малюсенький кусочек пирожного? Пирожные были такие красивые, а кухарка напекла их так много, что даже и не заметишь, если одно пропадет. Но порой ей казалось — мама как-то чувствует, если она собирается сунуть в рот что-то вкусное. Она бесшумно подкрадывалась сзади в тот самый миг, когда рука уже тянулась к лакомству, и тогда уж оставалось только одно: крепиться и надеяться, что у мамы сегодня хороший день, потому что в хорошие дни наказания бывали не такими строгими.

Вначале она пробовала умоляюще смотреть на папу, но он всегда отводил взгляд, брал газету или уходил на веранду, а мама тем временем наказывала ее так, как считала нужным. Теперь она уже не пыталась обращаться к нему за помощью.

Она дрожала от холода. Ее воображение усиливало каждый шорох, рисуя громадных крыс и ужасных пауков; она слышала, как они к ней подкрадываются. И так трудно было понять, сколько прошло времени. Она не знала, давно ли сидит в темноте, но в животе урчало все сильнее, а значит, миновало несколько часов. Есть она хотела постоянно, поэтому мама была ею так недовольна. В ней словно засело какое-то ненасытное существо, которое вечно просило еды — пирожного или конфетку. Сластей оно требовало особенно упрямо. Но сейчас во рту еще держалось ощущение чего-то жесткого, царапающего, сухого и затхлого — после порки и перед водворением в подвал мама всегда заставляла ее съедать ложку какой-то гадости. Говорила, что это насытит ее смирением. Еще мама говорила, что наказывает ее для ее же блага — девочка не должна распускать себя и становиться толстухой, потому что на нее не посмотрит потом ни один мужчина и она на всю жизнь останется одинокой.

Вообще-то она не понимала, что в этом такого ужасного. Мама, кажется, никогда не радовалась, глядя на папу. Она была худая, и вокруг нее всегда вились мужчины, наперебой делая ей комплименты и подлизываясь, но не похоже, чтобы это приносило ей удовольствие. Нет уж, лучше остаться одной, чем жить в таком холоде, какой царил между родителями! Может быть, из-за этого-то ее так манили еда и сласти. Она словно надеялась, что они помогут ей нарастить толстую защитную оболочку, непробиваемую для укоров и наказаний, которыми осыпала ее мама. Давно-давно, еще совсем маленькой, она поняла, что никогда не сможет оправдать маминых ожиданий. Да впрочем, мама и сама ей это говорила. А ведь она честно старалась! Она делала все так, как велела мама, и изо всех сил пыталась сбросить жир, который неумолимо откладывался у нее под кожей, но ничего не получалось.

Но постепенно она усвоила, кто на самом деле во всем виноват. Мама объяснила ей, что это папа так требователен и заставляет так строго ее воспитывать. Сначала ей это показалось странным: ведь папа никогда не повышал голоса и выглядел перед мамой таким слабым. Не похоже было, чтобы он мог от нее чего-то требовать, однако мама часто это повторяла, и она с каждым разом все больше ей верила.

Отца она начала ненавидеть. Если бы он так не вредничал и не придирался, мама сделалась бы доброй, кончились бы постоянные наказания и все стало бы гораздо лучше. Она бы тогда прекратила объедаться и стала бы такой же стройной и красивой, как мама, и папа мог бы тогда гордиться ими обеими. Сейчас же мама тайком приходила к ней вечером в комнату и со слезами шепотом рассказывала, как он ее мучает. В такие минуты мама говорила ей, как страдает оттого, что вынуждена ее наказывать. Она называла ее «darling», как тогда, когда она была маленькой, и утешала, что скоро все будет иначе. Иногда люди делают что-то не по своей воле, говорила мама и обнимала ее. Сначала это было так непривычно, что она вся каменела, не в силах ответить маме таким же объятием. Потом стала ждать этих моментов, когда тонкие мамины руки обвивались вокруг ее шеи и мокрая от слез щека прижималась к лицу. В эти минуты она чувствовала, что кому-то нужна.

Сидя в темноте, она ощущала, как ненависть к отцу растет в ней, превращаясь в огромное чудище. Днем, в комнатах, ей приходилось скрывать от отца свои чувства, улыбаться, делать книксены и притворяться. Но в темном подвале она могла выпустить чудище на волю, чтобы оно спокойно росло. Ей это даже нравилось. Чудище стало для нее старым добрым другом, единственным товарищем в ее жизни.

— Можешь возвращаться наверх.

Голос, позвавший ее сверху, был звонкий и холодный. Она открыла дверцу в душе и впустила чудище обратно. Пусть посидит там до тех пор, пока она снова не окажется в подвале — тогда она его выпустит и даст еще подрасти.

~~~

Звонок поступил к Патрику в тот момент, когда он собирался вызвать Кая в комнату для допросов. Молча выслушав сообщение, он сразу же пошел за Мартином, но, не успев постучать в кабинет, вспомнил, что, по словам Анники, Мартин отправился во Фьельбаку, и мысленно выругался, поняв, что придется ехать с Йостой — взять с собой Эрнста ему даже не приходило в голову. При одной мысли об Эрнсте в нем подымалась волна раздражения: ради собственной безопасности тому лучше вообще не попадаться на глаза Патрику.

Но ему повезло: как раз когда он нехотя поплелся за Йостой, из вестибюля послышался голос Мартина, и Патрик сразу повернул в ту сторону.

— Вот и ты! Чертовски кстати! Я думал, ты не подоспеешь вовремя. Тебе придется прямо сейчас выехать со мной.

— Что опять случилось? — спросил Мартин и, торопливо помахав Аннике, направился вместе с Патриком к выходу.

— Повесился молодой паренек. Он оставил письмо, в котором упоминается Кай.

— Вот черт!

Патрик сел за руль полицейского автомобиля и зажег синюю сигнальную лампочку. Автоматически потянувшись за ремнем безопасности, который висел над дверью, Мартин почувствовал себя какой-то старушонкой, но, когда за рулем сидел Патрик, этого требовал простейший инстинкт самосохранения.

Не прошло и пятнадцати минут, как они уже подъезжали к дому семьи Руден, находившемуся в одном из районов Фьельбаки, который почему-то назывался Сумпан, то есть «болото». Перед виллой с низко нависшей черепичной крышей уже стояла «скорая», и один из санитаров вытаскивал из задней дверцы носилки. На дорожке перед домом бестолково метался плешивый худенький человечек сорока с лишним лет, очевидно находившийся в состоянии шока. Пока Патрик и Мартин парковали машину, один из медиков подошел к нему, накинул ему на плечи желтое одеяло и, по-видимому, уговаривал присесть. Наконец человек послушался и, плотно кутаясь в одеяло, опустился на низкий каменный бордюр, отделявший подъездную дорожку от цветочной рабатки.

С персоналом «скорой» им уже приходилось встречаться, так что представляться не понадобилось — они только кивнули друг другу в знак приветствия.

— Что здесь случилось? — спросил Патрик.

— Отчим вернулся домой и обнаружил сына в гараже. Он повесился.

Один из санитаров кивнул в сторону гаражной двери, которую кто-то опустил, и с улицы не было видно, что делается внутри.

Патрик глянул на маленького человечка, сидевшего в нескольких метрах от них, и подумал: никому не пожелаешь пережить такое! Беднягу трясло в ознобе, и Патрик вспомнил, что это один из признаков шока. Однако заниматься этим — дело медиков.

— Мы можем войти?

— Да, мы только дожидались вас, чтобы снять его. Он провисел несколько часов, так что торопиться, в общем-то, некуда. Кстати, это мы закрыли гаражную дверь. Незачем ему болтаться у всех на виду.

Патрик похлопал санитара по плечу.

— Очень правильное решение. На всякий случай, если окажется, что это как-то связано с идущим в данное время следствием по делу об убийстве, мы еще вызвали техников. Поэтому хорошо, что вы его не снимали. Они будут здесь с минуты на минуту, и для них важно, чтобы тут как можно меньше натоптали. Поэтому я предлагаю, чтобы зашли только мы с Мартином, а вы пока подождете снаружи. Кстати, вон та ситуация у вас под контролем? — Он кивнул в сторону отчима погибшего мальчика.

— Джонни за ним присмотрит. У него шок. Но через некоторое время вы наверняка сможете с ним побеседовать. Он говорит, что нашел в комнате мальчика письмо и ничего не выносил оттуда, так что оно должно лежать, где лежало.

— Хорошо, — сказал Патрик и медленно направился к гаражной двери.

На лице у него появилось страдальческое выражение, он собирал все силы, чтобы не повернуть и не убежать куда глаза глядят. Сзади послышались какие-то сдавленные звуки, и он подумал: надо было предупредить Мартина, как быть в таких случаях, но теперь уже поздно. Обернувшись, он только успел увидеть, как Мартин опрометью выскочил из гаража и бросился в кусты, где его вывернуло наизнанку.

Подъехала еще одна машина и остановилась рядом с полицейским автомобилем и «скорой помощью»: прибыли техники. Патрик старался двигаться очень осторожно, чтобы его потом не ругали криминалисты, а главное, чтобы не уничтожить какие-нибудь улики на случай, если дело обстоит не так, как кажется на первый взгляд. Веревка была привязана к крюку, торчащему в потолке. Шею мальчика обвивала петля, на полу валялась опрокинутая табуретка — по всей видимости, кухонная, принесенная из дома. Сиденье, обитое материей с рисунком из брусничных кустиков, своим веселеньким видом резко контрастировало с мрачной сценой.

За спиной Патрика послышался знакомый голос:

— Вот бедолага! Не много он прожил.

В гараж вошел Турбьёрн Рюд, начальник технической бригады из Уддеваллы. Он только что увидел Себастьяна.

— Четырнадцать лет, — сказал Патрик, и оба помолчали, пораженные тем, как могла жизнь стать настолько невыносимой для четырнадцатилетнего подростка, что он предпочел умереть.

— Есть ли какие-нибудь основания предполагать, что это было не самоубийство? — спросил Турбьёрн, готовя к съемке свою камеру.

— Нет, пока вроде бы ничего. Есть, правда, письмо, которого я еще не видел, а поскольку в письме упоминается имя, которое фигурирует в деле об убийстве, я бы ничего не оставлял на волю случая.

— Девочка? — спросил Турбьёрн.

Патрик молча кивнул.

— Хорошо, значит, будем рассматривать эту смерть как внушающую подозрения. Скажи, пусть кто-нибудь безотлагательно займется письмом, чтобы его не захватали, прежде чем мы примемся за него как следует.

— Сейчас же скажу. — Патрик обрадовался поводу выйти из гаража и подошел к Мартину, который смущенно вытирал рот салфеткой.

— Прошу прощения, — буркнул тот, бросив мрачный взгляд на свои ботинки, забрызганные остатками завтрака.

— Ничего. Со мной это тоже бывало, — утешил его Патрик. — Теперь им займутся техники и медики из машины «скорой помощи». А я пойду за письмом, так что ты тут смотри, когда можно будет поговорить с родителем.

Мартин кивнул и нагнулся, чтобы по возможности вытереть ботинки. Патрик подозвал девушку из бригады техников — та взяла свою сумку с необходимым снаряжением и без лишних слов последовала за ним.

В доме стояла жуткая тишина. Когда они шли к крыльцу, отец мальчика провожал их взглядом.

Патрик огляделся, не зная, куда идти.

— Я думаю, это наверху, — предположила девушка-техник. Он вспомнил, что ее зовут Эва — они уже встречались при осмотре дома Флоринов.

— Да, здесь внизу я не вижу ничего похожего на комнату подростка. Так что ты, наверное, права.

Они поднялись по лестнице, и перед мысленным взором Патрика всплыло воспоминание о доме, в котором рос он сам. Этот был построен приблизительно в то же время, и он узнал схожий стиль: матерчатые обои на стенах, лестница из светлой сосны с широкими перилами.

Эва оказалась права: на верхней площадке их встретила открытая дверь, которая вела в комнату, несомненно принадлежавшую подростку. Сама дверь, стены и даже потолок были покрыты постерами, и не требовалось быть гением, чтобы с первого взгляда понять, какая тема их объединяет. Мальчик увлекался героями боевиков. Здесь были все, кто сначала бьет, а уж потом задает вопросы. Разумеется, преобладали мужчины, но одна женщина все же удостоилась места в этой коллекции — Анджелина Джоли в роли Лары Крофт. Правда, Патрик все же подозревал, что она попала сюда не только за крутизну: вероятно, имелась и вторая причина, и он не мог осудить этот выбор.

Белеющий на письменном столе листок вернул его к печальной действительности. Они вместе приблизились, Эва надела тонкие перчатки и достала из своей вместительной сумки пластиковый пакет. Осторожно, двумя пальцами она подняла письмо за уголок, поместила в прозрачный пакет и только после этого передала Патрику. Теперь он мог прочесть написанное, не повредив возможные отпечатки пальцев.

Патрик молча пробежал письмо глазами. Страдание, которое он почувствовал в этих строках, едва не вывело его из равновесия. Стараясь взять себя в руки, он откашлялся, дочитал до конца и вернул пакет Эве. В подлинности письма он не сомневался.

Его переполнили злость и решимость. Он не мог вызвать на помощь Себастьяну Шварценеггера в шикарных темных очках, который бестрепетно восстанавливает справедливость. Взамен он мог предложить лишь самого себя, но сейчас твердо верил, что справится ничуть не хуже.

Зазвонил его мобильник, и он рассеянно ответил, весь переполненный возмущением, которое вызвала бессмысленная гибель мальчика. Но затем он узнал голос Дана, и на лице у него отразилось удивление. Приятель Эрики раньше ему никогда не звонил. А удивление, в свою очередь, быстро сменилось испугом.

Волна адреналина все еще не спадала, и Никлас подумал, что, пожалуй, неплохо решить все накопившиеся проблемы одним махом, прежде чем его по привычке потянет вновь спрятать голову в песок. Очень многие неудачи в его жизни объяснялись именно боязнью идти на конфликт, слабостью, которую он проявлял в решительные моменты. Он все лучше начинал понимать, что всем хорошим, еще остававшимся в его жизни, он обязан Шарлотте.

Подъехав к дому, он заставил себя переждать несколько минут и просто отдышаться. Нужно было продумать, что он скажет жене. Главное — это найти верные слова. С того момента, как он признался ей в своем романе с Жанеттой, он все время чувствовал, находясь рядом с ней, как пропасть между ними растет и растет. Трещины появились еще до его разоблачения и до того, как умерла Сара, а дальше они уже росли сами собой. Еще немного, и будет поздно. Даже общая тайна не сближала их, а лишь ускоряла процесс отчуждения. Ему казалось, что с этого надо начать. Если они не станут отныне совершенно честны друг с другом, их уже ничего не спасет. И впервые за долгое время, а возможно, и вообще в первый раз в жизни он понял, чего он хотел больше всего.

Помедлив, Никлас вылез из машины. Какое-то чувство по-прежнему говорило ему, что надо бежать, вернуться в амбулаторию и с головой погрузиться в работу, найти для утешения новую женщину: словом, возвратиться в знакомый замкнутый круг. Но он подавил в себе этот инстинктивный порыв, торопливо взбежал на крыльцо и вошел в дом.

Сверху доносились негромкие голоса, и он понял, что Лилиан сейчас у Стига. Слава богу! Ему не хотелось попадать под перекрестный огонь ее вопросов, поэтому он постарался затворить дверь как можно тише, чтобы она не услыхала.

Когда он вошел в подвальное помещение, Шарлотта удивленно взглянула на него:

— Ты дома?

— Да, я подумал, что нам нужно поговорить.

— Разве мы не поговорили уже обо всем? — равнодушно спросила она, продолжая складывать белье.

Альбин играл на полу, а Шарлотта выглядела усталой и ко всему безразличной. Он знал, что по ночам она только ворочается с боку на бок и почти не спит, хотя до сих пор делал вид, будто ничего не замечает. Ни разу не заговорил с ней, не погладил по щеке, не обнял. Под глазами у нее появились темные круги, и он заметил, как она исхудала. Сколько раз он недовольно думал, отчего она не возьмет себя в руки и не сбавит вес, но сейчас отдал бы что угодно, лишь бы к ней вернулись былые пышные формы.

Никлас сел на кровать и взял ее за руку, и удивленное выражение на лице жены подсказало ему, что он слишком редко это делал. У него появилось ощущение чего-то знакомого и одновременно непривычного, и на секунду он снова почувствовал желание убежать. Но он не выпустил ее руку из своей и сказал:

— Я страшно сожалею обо всем, что произошло, Шарлотта. Я прошу прощения за все. За все годы, что я отсутствовал, как телом, так и душой. За все, в чем я мысленно тебя обвинял и в чем на самом деле был виноват только я сам. За мои походы налево, за украденную у тебя и отданную другим физическую близость. За то, что я все еще не нашел, куда бы мы могли переехать из этого дома, что не прислушивался к тебе, поскольку недостаточно тебя раньше любил. Я прошу прощения за все это и за многое другое. Но прошлое я не могу изменить, могу только обещать, что отныне все станет иначе. Ты веришь мне? Милая Шарлотта, мне так нужно услышать, что ты мне веришь!

Она подняла взгляд и посмотрела ему в лицо. Хлынули накипевшие слезы. Глядя ему в глаза, она ответила:

— Да, я верю тебе. Ради Сары я тебе верю.

Он только кивнул, не в силах произнести ни слова, но потом, откашлявшись, все же сказал:

— Есть одна вещь, которую мы должны сделать. Я об этом много думал, и мы не можем жить с этой тайной. В темноте вырастают чудовища.

Немного помедлив, она кивнула, потом со вздохом опустила голову ему на плечо, и он почувствовал, как они стали одним целым.

И долго они еще сидели так.

Через пять минут он был уже дома — крепко обнял Эрику и Майю и долго не выпускал из объятий, потом благодарно пожал руку Дану.

— Какое счастье, что ты оказался здесь! — сказал он, мысленно вписывая имя Дана в список людей, которым обязан.

— Да, но я не могу понять, кому понадобилось делать такое? И почему?

Патрик сидел рядом с Эрикой на диване, держа ее за руку. Посмотрев на нее, он неуверенно произнес:

— Возможно, это как-то связано с убийством Сары.

Эрика вздрогнула:

— Что ты сказал? Почему ты так думаешь? Зачем кому-то…

Патрик показал на брошенный на пол комбинезончик Майи:

— Это похоже на золу. — Его голос дрогнул, и он не мог продолжать, пока не прокашлялся. — У Сары в легких нашли золу, и с тех пор произошло… — он остановился в поисках подходящего слова, — произошло нападение на другого младенца. Там тоже была зола.

— Ну и? — Эрика сидела перед ним, как живой вопросительный знак. Во всем этом не просматривалось никакого смысла.

— Да, я знаю. — Патрик устало провел рукой по глазам. — Мы тоже не понимаем. Золу, обнаруженную на одежде другого малыша, мы отправили на анализ, чтобы проверить, совпадает ли ее химический состав с составом той, что обнаружена в организме у Сары, но пока не получили ответа. А теперь я бы хотел отправить и вещи Майи.

Эрика молча кивнула. Панический ужас схлынул, оставив после себя вялость и сонливость, и Патрик крепко обнял жену.

— Я позвоню на работу и скажу, что сегодня уже не приеду. Мне только надо поскорее отправить одежду Майи, чтобы они там как можно быстрее приступили к анализу. Мы поймаем того, кто это сделал, — добавил он хмуро, как обещание не только Эрике, но и себе.

Его дочка осталась невредимой, но патологическая жестокость этого поступка вызывала у него ощущение, что совершивший его человек страдал очень и очень тяжелыми душевными расстройствами.

— Ты можешь побыть тут, пока я не вернусь? — спросил он Дана.

— Вполне, — кивнул тот. — Я побуду столько, сколько понадобится.

Патрик поцеловал Эрику в щеку и нежно погладил Майю. Затем поднял с пола комбинезон девочки, надел куртку и отправился в путь, надеясь вернуться домой как можно скорее.

~~~

Гётеборг, 1954 год

Агнес вздохнула про себя: девочка оказалась безнадежна. Сколько надежд она на нее возлагала, какие с ней были связаны мечты! Маленькой она выглядела очаровательно, а благодаря темным волосам легко сходила за ее дочь. Агнес решила назвать ее Мэри: во-первых, это должно было напоминать всем о ее особом положении как человека, несколько лет прожившего в Штатах, а во-вторых, это красивое имя для милого ребенка.

Но через несколько лет с девочкой вдруг что-то произошло. Она начала раздаваться во все стороны, и ее прелестные черты заплыли толстым слоем жира. Агнес смотрела на это с отвращением. Уже в четыре года ляжки у девчонки раздулись, а щеки обвисли, как у сенбернара, но отвадить ее от обжорства невозможно было никакими силами. Видит бог, Агнес очень старалась, но никакие средства не действовали. От нее прятали еду под замок, но Мэри, словно крыса, всегда ухитрялась унюхать ее, чтобы набить себе живот, а сейчас, в десять лет, это была просто гора сала. Часы, проведенные в подвале, кажется, нисколько не привели ее в чувство, даже напротив — она возвращалась оттуда еще более голодной.

Агнес этого просто не понимала. Сама она всегда придавала огромное значение внешности, не в последнюю очередь потому, что именно благодаря ей добивалась в жизни того, чего хотела. Ей казалось непостижимым, чтобы кто-то сознательно мог разрушать себя таким образом.

Порой она жалела о своем порыве, под влиянием которого когда-то решила забрать с собой девочку, подобранную на пристани Нью-Йорка. Но лишь отчасти. В сущности, ее расчет оправдался: никто не мог устоять перед богатой вдовой с прелестной маленькой дочуркой, и всего за каких-то три месяца она нашла мужчину, который смог обеспечить ей достойный образ жизни. Оке приехал во Фьельбаку в июле, чтобы недельку там отдохнуть, и Агнес так ловко удалось его подцепить, что уже после двух месяцев знакомства он сделал ей предложение. В милой скромной манере она дала ему согласие, и после церемонии бракосочетания, прошедшей без лишнего шума, переехала с дочкой в Гётеборг, где у него имелась большая квартира на улице Васагатан. Дом во Фьельбаке снова был сдан в аренду, и Агнес облегченно вздохнула, что вырвалась наконец из той изоляции, которая была неизбежна в ограниченном кругу провинциального городка. Кроме того, ей чрезвычайно досаждали постоянные напоминания окружающих о ее прошлом. Столько лет миновало, но Андерс и его мальчики еще были живы в памяти обитателей городка. Агнес никак не могла понять эту потребность людей неустанно ворошить былое. Одна дама даже имела наглость спросить у нее, не страшно ли ей жить в доме на том месте, где погибла ее семья. Но к тому времени Оке уже крепко сидел у нее на крючке, так что она позволила себе проигнорировать это высказывание — повернулась к собеседнице спиной и удалилась, оставив ту без ответа. Агнес понимала, что об этом случае будут судачить, но это уже не играло для нее никакой роли. Она достигла своей цели. Оке занимал видный пост в страховой компании и мог обеспечить ей жизненные удобства. Правда, он был не любитель светской жизни, но под ее руководством скоро изменится. Агнес мечтала о том, чтобы после стольких лет наконец-то снова очутиться в центре блестящего празднества. Будут танцы, и шампанское, и нарядные платья, и драгоценности, и больше уж никто у нее этого не отнимет. Она успешно вычеркнула из памяти свое прошлое, и теперь от него оставалось лишь ощущение неприятного полузабытого сна.

Но жизнь вновь сыграла с ней злую шутку. Блестящих празднеств ей выпало не много, и она отнюдь не купалась в роскоши. Оке оказался завзятым скрягой, и ей пришлось сражаться с ним за каждый эре. Вдобавок он весьма некрасиво выразил откровенное разочарование, когда спустя полгода после женитьбы пришла телеграмма, в которой сообщалось, что все средства, доставшиеся Агнес по наследству от покойного мужа, к сожалению, пропали, поскольку управляющий неудачно вложил их. Телеграмму она, разумеется, послала себе сама, но очень гордилась великолепно разыгранным представлением — включая финальный обморок. Она не рассчитывала, что Оке так бурно на это отреагирует, и заподозрила, что ее придуманные богатства сыграли в его сватовстве гораздо большую роль, чем ей казалось поначалу. Но что сделано, то сделано, обоим пришлось с этим смириться и постараться по возможности как-то поладить.

Поначалу она испытывала лишь смутное раздражение от его жадности и вялой бездеятельности. Ему ничего было не надо: только бы сидеть дома вечер за вечером, съесть обед, который подадут на стол, почитать газетку и к девяти завалиться спать. В первое время после свадьбы он каждый раз тянулся к ней в постели, но теперь это, к ее облегчению, стало случаться реже, не более двух раз в месяц — всегда при выключенной лампе. Он даже не давал себе труда снять пижамную куртку. Однако Агнес заметила, что наутро после этого ей все же легче удается вытрясти из него немного деньжат, и она никогда не упускала такого случая.

Однако с годами ее раздражение перешло в ненависть, и она стала прикидывать, каким орудием на него можно воздействовать. Заметив, что Оке все больше привязывается к девочке, она поняла, что наконец-то нашла. Агнес знала, что муж очень не одобряет ее систему наказаний, но также то, что он боится конфликтов и слишком слаб, чтобы вступиться за Мэри. Но особое наслаждение ей доставляло настраивать девочку против него.

Она прекрасно видела, как страстно девочка желает внимания и нежности, и понимала, что если давать ей желаемое, одновременно по каплям вливая в уши ядовитую ложь об Оке, то можно будет видеть, как яд проникает и укореняется в детской душе. А далее останется лишь спокойно ждать, следя за тем, как этот яд начнет действовать.

Бедный Оке не мог понять, чем провинился. Он только видел, как девочка все больше отдаляется от него, и не мог не заметить презрения в ее глазах. Он, конечно, подозревал, что это дело рук Агнес, но так и не смог определить, каким образом она внушила дочери настоящее отвращение к нему. Он пытался при всякой возможности поговорить с Мэри и даже купить ее привязанность, подсовывая тайком сласти, которые, как он знал, она так любила. Однако все это на нее не действовало, она неумолимо отдалялась, и чем больше становилось это расстояние, тем больше он ожесточался против жены. Через восемь лет после свадьбы Оке уже ясно понимал, какую совершил ошибку, но у него не хватало энергии исправить ее. И хотя девочка его совершенно не признавала, он знал, что является для нее единственной опорой. Невозможно предсказать, что сделает с ребенком его жена, если он уйдет из их жизни. Никаких иллюзий относительно ее истинной натуры он уже не питал.

Агнес все это понимала. Ее интуиция доходила порой почти до ясновидения, и мысли окружающих она читала, как открытую книгу.

Сидя перед туалетным столиком, она приводила себя в порядок. Втайне от Оке у нее уже полгода был страстный роман с одним из его ближайших друзей. Она уложила в прическу свои черные волосы, в которых до сих пор не было никаких признаков седины, легонько тронула себя духами за ушами, на запястьях и в углублении на груди. На ней было черное шелковое белье с кружевами, подчеркивавшее стройность ее фигуры, которой могли бы позавидовать молоденькие девушки.

Она радовалась предстоящему свиданию, которое, как всегда, должно было состояться в отеле «Эггерс». Пер-Эрик, в отличие от Оке, был настоящим мужчиной и, к удовольствию Агнес, уже поговаривал о том, чтобы развестись со своей женой. Она была не столь наивна, чтобы безусловно верить в подобные обещания женатого мужчины, но знала, что, на свою беду, он чрезвычайно дорожит ее талантами в постели и что его толстенькая супружница не идет с ней в этом отношении ни в какое сравнение.

Оставалась одна проблема — Оке. Мозг Агнес работал на полных оборотах.

В зеркале отразилось толстощекое лицо дочери, которая смотрела на нее голодным взглядом.

~~~

Мартин давно поменял одежду, долго мылся под душем, но после вчерашнего ему все еще чудился запах рвоты. Выезд на самоубийство, а затем звонок Патрика, который рассказал ему о нападении на Майю, потрясли его и наполнили чувством бессилия. Откуда-то вдруг появилось столько разных нитей, случилось столько необъяснимых событий, что он уже ничего не мог понять и не мог придумать, как размотать этот запутанный клубок.

Перед кабинетом Патрика он засомневался, застанет ли того на работе после вчерашнего, но долетевший из кабинета звук подсказал ему, что Патрик, несмотря ни на что, снова на месте.

— Входите! — крикнул Патрик в ответ на робкий стук, и Мартин переступил порог.

— Я не был уверен, что ты сегодня придешь. Думал, ты, наверное, захочешь остаться дома с Эрикой и Майей.

— Еще бы не хотеть! — согласился Патрик. — Но еще больше я хочу поймать того чертова психа, который всем этим занимается.

— Неужели Эрика согласилась остаться дома одна? — осторожно поинтересовался Мартин, не зная, можно ли лезть с такими вопросами.

— Да я и сам понимаю. Я хотел, чтобы кто-то побыл с ними это время, но она настаивала, что все и так будет в порядке. Я все-таки позвонил ее приятелю Дану, который был у нас в гостях, когда это случилось. И он обещал, что приедет и приглядит за ними.

— Какие-нибудь следы нашлись?

— К сожалению, нет. — Патрик покачал головой. — Был дождь, так что все следы смыло. Но я отправил комбинезон Майи, запачканный золой. Посмотрим, что покажет экспертиза, но я думаю, что это пустая формальность. Было бы слишком уж большой неудачей, если бы вдруг оказалось, что это никак не связано с остальным.

— Но почему вдруг Майя?

— Кто же его знает? Наверное, это было предостережением мне. Из-за чего-то, что я сделал или не сделал в ходе следствия. Ну откуда мне знать? — воскликнул он раздраженно. — Нам остается только работать дальше на полную катушку, чтобы распутать это поскорее. А до тех пор мы не можем позволить себе никаких передышек.

— С чего мы начнем? С допроса Кая? Или нет?

— Да, — решительно подтвердил Патрик. — Начнем с Кая.

— Но ты ведь помнишь, что Кай вчера уже сидел в камере, когда…

— Конечно же помню, — с той же досадой ответил Патрик. — Но это не значит, что он не может быть как-то замешан. Или что на его совести нет чего-то другого.

— О'кей, я просто спросил. — Мартин выставил перед собой ладони. — Я только пойду сниму куртку и вернусь.

Патрик принялся собирать все нужное, чтобы идти в комнату для допросов, как вдруг зазвонил телефон. На дисплее он увидел, что звонит Анника, и снял трубку, надеясь, что это не окажется что-нибудь важное. Ему действительно не терпелось выпотрошить мерзавца, который сидел у них в арестантской, и сейчас более, чем когда-либо.

— Да? — сказал он и сам понял, что отвечает слишком резко, но у Анники толстая кожа, и она не станет принимать это на свой счет. По крайней мере, он так надеялся.

Однако выслушал он ее со все возрастающим интересом и под конец распорядился:

— Хорошо, пришли их ко мне.

Затем быстро заскочил к Мартину, который только что снял куртку, и сообщил:

— Пришли Шарлотта и Никлас. Они хотят видеть меня. Придется немного подождать с допросом, пока я не узнаю, по какому делу.

Не дожидаясь ответа, он убежал в свой кабинет, и через несколько секунд в коридоре уже послышались шаги и негромкие голоса. Выжидательно глядя на Патрика, вошли родители Сары, и он ужаснулся при виде изможденного лица Шарлотты. С их последней встречи она заметно постарела, платье висело на ней, как на вешалке. Никлас тоже выглядел усталым и измученным, но все же не настолько, как жена. Они сели в кресла для посетителей, и, пока длилось молчание, Патрик с любопытством думал, что такого важного они хотят сообщить, если пришли без предварительной договоренности.

Первым взял слово Никлас:

— Мы… Мы лгали вам. Вернее сказать, мы умолчали о некоторых вещах, а это почти так же нехорошо, как солгать.

Патрик почувствовал, что его интерес все растет, но молча дождался, пока Никлас снова заговорил:

— Травмы Альбина. Те, что, по вашему мнению или убеждению, нанес ему я. Это была… Это была…

Казалось, он подыскивает слова, и Шарлотта докончила за него:

— Это была Сара.

Она произнесла это механическим голосом, не выражающим никаких чувств. Сидевший за столом Патрик отшатнулся — такого он совершенно не ожидал услышать.

— Сара? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Да. — Шарлотта кивнула. — Вы ведь знаете, что Сара была проблемным ребенком. Ей было трудно контролировать свои порывы, и у нее случались ужасные приступы ярости. Пока не родился Альбин, ее злость обращалась на нас, но мы-то взрослые люди и могли защититься и позаботиться, чтобы она не покалечила ни нас, ни себя. А когда родился Альбин…

Голос изменил ей, она опустила взгляд на сложенные на коленях руки. Патрик заметил, что они дрожат.

— Все это усилилось и вышло из-под нашего контроля, когда родился Альбин, — добавил Никлас. — Мы думали, что появление братика, может быть, окажет положительное влияние на Сару, ей будет кого защищать и о ком заботиться. Но оказалось, что мы были наивны. Она возненавидела его и злилась, что мы уделяем ему все свое время. Пользовалась всеми удобными случаями, чтобы обидеть его, и, как мы ни старались все время быть рядом и не спускать с них глаз ни на секунду, нам все равно не удавалось ничего сделать. Она была такая быстрая…

Он переглянулся с Шарлоттой, и она слабо кивнула.

Никлас продолжал:

— Мы испробовали все. Куратора, психолога, лечение агрессии, медикаментозные средства. Нет ничего, к чему бы мы не прибегали. Мы пытались изменить ее меню, убрали из него весь сахар и все быстрые углеводы, что, по некоторым данным, может оказывать положительное влияние, но ничего, ничего не помогало. Под конец мы уже не знали, что и делать. Рано или поздно она могла нанести ему непоправимую травму, что-нибудь по-настоящему серьезное. Но отдать ее куда-то мы не хотели. Да и куда можно было ее отдать? И вот когда появилось место во Фьельбаке, мы подумали, что, может быть, это решит наши трудности. Полная перемена обстановки, и рядом будут мама Шарлотты и Стиг, которые снимут с нас часть нагрузки. Это казалось идеальным выходом.

Тут голос изменил Никласу; Шарлотта прикрыла его руку своей и стала гладить. Оба пережили ад, и в каком-то смысле переживали его и теперь.

— Я искренне вам сочувствую, — сказал Патрик. — Но должен задать вопрос. Есть ли у вас доказательства, что все было именно так?

Никлас кивнул:

— Я понимаю, что вы не можете иначе. Мы принесли список людей, с которыми мы общались по поводу Сары. Сейчас мы предупредили их, что им могут позвонить из полиции, сказали, что им не нужно хранить врачебную тайну, и разрешили сообщить вам всю имеющуюся информацию.

Никлас протянул Патрику список, и тот молча взял его. Он ни на секунду не усомнился в истинности услышанного, но все равно следовало получить подтверждение.

— Вы узнали что-нибудь новое? От Кая? — неуверенно спросила Шарлотта и посмотрела на Патрика.

— Мы продолжаем допрашивать его в связи с некоторыми фактами. Больше я пока ничего не могу вам сказать.

Она только кивнула.

Патрик заметил, что Никлас хочет сказать что-то еще, но ему трудно это выговорить, и стал терпеливо ждать.

— Что же касается алиби… — Никлас снова взглянул на Шарлотту, и она вновь ответила почти незаметным кивком. — Я рекомендую вам еще раз поговорить с Жанеттой. Она солгала, сказав, что я не был у нее, в отместку за то, что я порвал с ней отношения. Я уверен, что если вы на нее немного нажмете, она скажет правду.

Патрик не удивился: ему с самого начала казалось, что в рассказе Жанетты есть какая-то фальшь. Ну ничего, при случае можно будет ею заняться, если потребуется. Скорее всего, вопрос по поводу алиби Никласа сделается излишним после допроса, который состоится во второй половине дня.

Супруги поднялись и стояли, взявшись за руки. Внезапно у Никласа зазвонил мобильный телефон. Он вышел в коридор, чтобы ответить, и вскоре на его лице появилось растерянное выражение.

— В больницу? Сейчас? Не волнуйся, пожалуйста, мы сейчас же приедем.

Он обернулся к Шарлотте, которая вместе с Патриком остановилась в дверях:

— Стигу неожиданно стало хуже. Его везут в больницу.

Патрик смотрел им вслед, пока супруги быстрым шагом удалялись по коридору. Неужели еще одна беда на их голову?

В поисках прибежища он пришел в церковь. Слова Асты все вертелись в голове, точно рой разъяренных ос. Весь его мир рушился, а ответы, которые Арне надеялся найти в храме Божьем, все не шли к нему. Он сидел в первом ряду, и вдруг ему показалось, что стены сдвигаются вокруг. Померещилось ему только или действительно у распятого Иисуса появилась на лице издевательская ухмылка, которой он не замечал раньше?

Какой-то шум за спиной заставил его резко обернуться. Припозднившиеся немецкие туристы, громко разговаривая, зашли в церковь и принялись лихорадочно щелкать фотоаппаратами. Это стало последней каплей, переполнившей чашу его терпения.

Арне встал во весь рост и заорал на них, брызгая слюной:

— Убирайтесь отсюда! А ну, пошли вон! Вон отсюда!

Туристы не поняли ни словечка, но тон, в котором они были произнесены, не оставлял места для сомнений, и они испуганно выскочили за дверь.

Довольный тем, что наконец-то смог показать свою власть, Арне снова сел на скамью, но издевательская усмешка Христа тотчас же вернула его в прежнее мрачное настроение.

Одного взгляда на кафедру проповедника хватило, чтобы вдохнуть в него новое мужество. Пора сделать то, что давным-давно следовало совершить.

Жизнь так несправедлива! Отчего ему так тяжело все доставалось, с самого рождения всего приходилось добиваться с таким трудом? Эрнсту ничего не давалось даром. Никто не хотел замечать его способностей. Он просто не понимал, что творится с людьми! В чем дело? Почему на него всегда косо смотрят, шепчутся за спиной, лишают продвижения, которого он, по совести, заслуживает? И так шло всегда. Еще в начальной школе все сговорились против него: девчонки хихикали, мальчишки колотили на пути домой после уроков. Даже когда его отец упал и напоролся на вилы, никто ему не посочувствовал. Он знал, о чем судачили тогда злые языки по домам — будто бы его бедная матушка была к этому как-то причастна. Ни стыда ни совести у людей!

Эрнст думал, что все станет лучше, когда он закончит школу и выйдет в настоящий мир взрослых людей. Он выбрал профессию полицейского, чтобы показать всем, какой он молодец, но, прослужив двадцать пять лет, вынужден был признаться себе, что его ожидания не оправдались. Но никогда еще он не оказывался в таком дерьме, как сейчас. Ну кто бы подумал, что Кай может иметь отношение к таким делам! Они же играли с ним в карты. Кай был хороший парень и вообще один из немногих, кто с ним водился. Да и мало ли было таких историй, когда ни на чем не основанные обвинения загубили жизнь невинного? А уж Эрнст, конечно, никогда не отказывался по-приятельски оказать услугу хорошему человеку. Разве можно его за это осуждать? Ну, подзадержал он телефонограмму из Гётеборга и не доложил сразу о ней начальству, но как же они не хотят понять, что он поступил так из самых лучших побуждений! И все это отрикошетило прямо в него! Надо же быть таким невезучим! Эрнсту хватало ума понять: вчерашнее самоубийство мальчишки усугубит его и без того незавидное положение.

Но пока он сидел в своем кабинете, осужденный на одиночество, словно сибирский ссыльный, ему вдруг пришло озарение — как изменить ситуацию в свою пользу. Он задумал сделаться героем дня и раз и навсегда поставить на место сопливого щенка Хедстрёма, показав ему, кто тут самый опытный полицейский. Эрнст отлично видел, как во время собрания группы Хедстрём возвел глаза к потолку, когда Мельберг посоветовал ему повнимательнее приглядеться к городскому сумасшедшему. Но что одному здорово, другому смерть. Если Хедстрём выбирает в качестве пути к раскрытию убийства не четырехполосное шоссе, а проселочную дорогу, то придется Эрнсту за него постараться и, не жалея живота, самому рвануть к цели по скоростной трассе. Всякому же ясно, что преступник не кто иной, как Морган, а найденная в его доме куртка девочки окончательно снимает все сомнения.

Больше всего он обрадовался гениальной простоте своего плана. Он заберет Моргана для допроса, моментально добьется его признания, и тем самым убийца будет схвачен. В то же время он покажет Мельбергу, что умеет прислушиваться к точке зрения начальства, тогда как Хедстрём будет изобличен не только в некомпетентности, но и в недоверии к мнению руководства, а ему, Эрнсту, наверняка вернут утраченное благорасположение.

Он поднялся и несвойственной ему энергичной походкой направился к двери. Сейчас он произведет полицейскую операцию высшего качества. В коридоре он внимательно огляделся, проверяя, не заметит ли кто-нибудь, как он отправится в путь, но горизонт был чист.

~~~

Гётеборг, 1957 год

Стоя под проливным дождем, Мэри ничего не чувствовала — ни ненависти, ни радости, только холодную пустоту, которая заполонила все ее существо от поверхности кожи до самой последней косточки.

Рядом всхлипывала мать. Она выглядела еще элегантнее, чем обычно, — черный траурный наряд был ей к лицу, и красота ее, отдававшая сейчас чем-то трагически-театральным, привлекала всеобщее внимание. Дрожащей рукой она бросила на гроб супруга одинокую розу, а затем, рыдая, упала в объятия Пера-Эрика. Позади них стояла его жена, на чьем заурядном лице было написано сострадание. К своему счастью, она пребывала в полном неведении о том, как часто ее муж держит в объятиях женщину, которая сейчас орошает слезами его пиджак.

Дождь холодил щеки девочки, но на лице не дрожал ни один мускул. На негнущихся ногах она прошла несколько шагов до вырытой ямы и попыталась выпрямить пальцы, чтобы бросить розу, которую держала в руке. Чудовище внутри шевельнулось, будто побуждая к действию. Ей удалось поднять руку с розой и вытянуть над мокрым гробом, блестящим на дне ямы. Затем она, точно в замедленной съемке, увидела, как пальцы разжались, отпустив колючий стебель, и роза нестерпимо медленно стала падать на черную крышку. Ей показалось, что падение цветка отдалось гулким стуком, но никто не шелохнулся, и она решила, что это гудело у нее в голове.

Простояв там, как ей показалось, целую вечность, она почувствовала, как кто-то легонько дотронулся до ее локтя. Жена Пера-Эрика ласково ей улыбнулась и кивнула, показывая, что пора уходить. Впереди шли все участники похорон во главе с Агнес и Пером-Эриком — он обнимал маму за плечи, а она на ходу опиралась на его руку.

Мэри покосилась на женщину рядом с собой и насмешливо подумала: как та могла быть такой наивной и глупой, чтобы не замечать ауру сексуального напряжения, окружавшую эту пару. Девочке было только тринадцать лет, но она видела это так же ясно, как струи падающего дождя. Ничего, скоро эта дуреха поймет, как обстоит дело в действительности.

Порой она чувствовала себя гораздо старше своих лет и взирала на человеческую глупость с таким презрением, до какого редко доходят подростки. Но ведь у нее была такая замечательная учительница! Мама очень хорошо втолковала ей, что все думают только о собственном благополучии и что каждый сам должен добиваться всего, что хочет получить от жизни. Не позволяй никому встать у тебя на пути, внушала ей мама, и Мэри стала отличной ученицей. Теперь она чувствовала себя достаточно умудренной и опытной, чтобы добиться от мамы заслуженного уважения. Как-никак, она доказала ей всю меру своей любви. Разве она не принесла ради нее величайшую жертву? Платой с процентами за это станет любовь, это она знала. Никогда больше ей не придется сидеть в подвале, наблюдая, как растет во тьме чудовище.

Краем глаза она заметила, как озабоченно за ней наблюдает жена Пера-Эрика, и, спохватившись, быстро убрала с лица невольно возникшую широкую улыбку. Хранить внешние приличия очень важно, мама часто так говорила. А мама всегда права.

~~~

Завывание сирен доносилось до него как будто издалека. Он хотел подняться и потребовать, чтобы «скорая» повернула назад и отвезла его снова домой, но тело не слушалось, а когда Стиг хотел заговорить, из его уст вырвался только какой-то хриплый звук. Над ним склонилось озабоченное лицо Лилиан:

— Тсс, не пытайся говорить. Побереги силы. Скоро мы приедем в Уддеваллу.

Он неохотно бросил попытки сопротивляться. На это у него не хватало сил. Боль по-прежнему не отпускала и стала злее, чем когда-либо.

Все произошло так быстро. С утра он чувствовал себя очень бодро и даже согласился немного поесть. Но потом боль начала все больше усиливаться и под конец стала нестерпимой. Когда Лилиан около полудня поднялась к нему с чашкой чая, он уже не мог говорить, и она от испуга выронила поднос. И тут завертелась эта карусель — вой сирен за окном, топот ног на лестнице. Чьи-то руки бережно переложили его на носилки и погрузили в машину «скорой помощи». Затем езда на полной скорости, но это он уже слабо сознавал.

Страх перед больницей, где он все-таки очутился, был даже хуже, чем боль. В мыслях все время вставала картина лежащего на больничной койке отца, ставшего таким маленьким и жалким, совсем не похожим на того шумного, веселого мужчину, который подбрасывал его до потолка, когда он был маленьким, и шутливо боролся с ним, когда он немного подрос. Стиг знал, что теперь он умрет. Если уж попал в больницу, то это только вопрос времени.

Он хотел протянуть руку и погладить Лилиан по щеке. Как недолго им выпало прожить вместе! Конечно, между ними случались разногласия, а однажды дошло и до крупной ссоры, тогда он даже думал, что они расстанутся, но все обошлось и они помирились. Теперь ей придется искать кого-то другого, с кем доживать свой век.

По Шарлотте и детям он тоже будет скучать. По ребенку, тотчас же поправил себя Стиг и почувствовал, как к сердцу подступила новая боль, уже не телесная. Это было единственное светлое пятно, которое он видел в происходящем: Стиг твердо верил в жизнь после смерти, которая будет лучше, чем на земле. Там он снова встретит девочку и узнает наконец, что же на самом деле случилось тем утром.

Его щеки коснулась рука Лилиан. Сознание покидало Стига, переходя в беспамятство, и он с чувством благодарности закрыл глаза. Хорошо, по крайней мере, уйти от боли.

Эрнст шел к домику Моргана, борясь с порывистым ветром. Энтузиазм его поостыл по дороге, но сейчас пробудился с новой силой. Добыча была уже почти у него в руках.

Властный стук в дверь возвестил о начале победоносного похода, и его решимость была вознаграждена, когда через несколько секунд послышались шаги и наружу выглянуло худое лицо Моргана.

— Что тебе надо? — спросил он странным, монотонным голосом.

Этот прямой вопрос озадачил Эрнста, и ему потребовалось некоторое время, чтобы мысленно перестроиться.

— Ты должен поехать со мной в участок.

— Зачем? — спросил Морган, и Эрнст почувствовал, как в нем поднимается раздражение. Надо же, какой чудной тип!

— Нам нужно с тобой кое о чем побеседовать.

— Вы увезли мои компьютеры. У меня нет больше компьютеров. Вы их забрали, — забубнил Морган, и Эрнст увидел выход из положения:

— Именно потому. Поэтому ты должен поехать со мной. Для того, чтобы получить назад свои компьютеры. Мы с ними закончили. Ты понимаешь? — Эрнст был страшно доволен своей необыкновенной находчивостью.

— Почему вы не можете сами их привезти? Вы же забрали их.

— Хочешь ты получить назад свои компьютеры или нет? — рявкнул Эрнст, терпение которого было уже на исходе.

Немного поколебавшись и обдумав услышанное, Морган решил согласиться: надежда получить назад свои игрушки перевесила нежелание отправляться в незнакомое место.

— Я поеду с тобой. Чтобы забрать мои компьютеры.

— Молодец! Хороший мальчик! — сказал Эрнст, в душе смеясь над идиотом.

Тот отправился надевать куртку.

Всю дорогу до участка они ехали молча: Морган упорно таращился в окошко на своей стороне, Эрнст тоже не видел особой надобности развлекать его разговорами, сберегая энергию для допроса. Уж там-то он заставит придурка разговориться.

Подъезжая к участку, он понял, что есть маленькая проблемка: как провести задержанного в помещение для допроса, чтобы их никто не заметил? Если его затея будет раскрыта, это нарушит ход столь блистательно придуманного плана, чего нельзя было ни в коем случае допустить. В конце концов ему пришла в голову замечательная идея. Он позвонил по мобильнику на пост дежурного и, изменив голос, сообщил Аннике, что привез пакет, который должен отдать ей с заднего хода. Переждав после этого несколько секунд, он крепко схватил за руку Моргана и, затаив дыхание, пробрался с ним через парадную дверь, надеясь, что Анника ушла в другой конец здания. И все получилось по задуманному — Анники не было на месте. Он быстро провел Моргана мимо стола дежурного и затащил в первый попавшийся пустой кабинет. Закрыв за собой дверь, он запер ее на замок и, прежде чем усадить Моргана на один из стульев, позволил себе победоносно ухмыльнуться. Кто-то оставил в комнате полуоткрытое окно, чтобы впустить свежего воздуха, свободная створка хлопала под порывами ветра, но Эрнст не обратил на это внимания. Он хотел как можно скорее приступить к делу, пока никому не пришло в голову сюда заглянуть.

— Итак, мой друг, вот мы с тобой и сели. — Эрнст демонстративно включил магнитофон.

В глазах Моргана появилось беспокойство: какое-то чувство подсказывало ему, что здесь что-то не так.

— Ты мне не друг, — убежденным тоном констатировал он. — Мы же не знакомы, так разве ты можешь быть моим другом? Друзья всегда бывают знакомы.

Помолчав немного, он продолжил:

— Я приехал за своими компьютерами. Поэтому я сюда приехал. Ты сказал, что можно забрать компьютеры.

— Ну да, ну да! А как же! — ухмыльнулся Эрнст. — Но, понимаешь ли, я солгал. Ты прав в одном: я тебе не друг. Сейчас я твой злейший враг, — несколько театральным тоном заявил он, однако остался страшно доволен своей репликой, которую, кажется, слышал в каком-то фильме.

— Я не хочу больше тут оставаться, — забубнил Морган, начав поглядывать на дверь. — Я хочу получить свои компьютеры и уехать домой.

— Об этом лучше забудь. Свой дом ты теперь увидишь не скоро.

Это же надо, как хорошо у него получается! Впору, черт возьми, писать сценарии для американских фильмов.

— Понимаешь, мы уже знаем, что это ты укокошил девочку, — продолжал Эрнст. — Мы нашли ее куртку в твоем доме, и у нас есть куча других технических улик, которые доказывают, что это ты ее убил.

Последнее утверждение было чистой ложью, но Морган-то этого не знал! Что поделать, тут идет игра без правил.

— Но я не убивал ее. Правда, иногда мне хотелось, — тихо признался Морган.

Эрнст почувствовал, как его распирает от радости. Черт! Да дело пошло даже лучше, чем он рассчитывал.

— И не думай морочить нас этими выкрутасами. У нас есть технические доказательства, у нас есть куртка, а большего и не требуется. Но для тебя, конечно, будет лучше, если ты сознаешься и расскажешь, как все произошло. Тогда, может быть, тебя посадят в тюрьму все-таки не на всю жизнь. А уж в тюрьме ты точно не получишь свои чертовы компьютеры.

И тут на лице идиота впервые отразилось живое чувство. Отлично! Значит, он запаниковал и вот-вот дозреет. Чтобы ускорить процесс, Эрнст решил воспользоваться уловкой, почерпнутой из «Полиции Нью-Йорка» и других американских детективных сериалов, которым он рабски подражал. На время надо оставить идиота одного, пускай попотеет! Когда он немножко поразмыслит над своим положением, то признается быстрее, чем Эрнст успеет произнести «Энди Сиповиц»![21]

— Я только схожу по нужде, и мы продолжим нашу беседу.

Он повернулся к Моргану спиной и направился к двери.

А тот быстро забормотал умоляющим тоном:

— Я этого не делал. Я не могу сидеть в тюрьме до конца жизни. Я не убивал ее. Я не знаю, как куртка попала ко мне. Она была на ней надета, когда она вернулась домой. Пожалуйста, не оставляй меня тут. Позови маму, я хочу поговорить с мамой. Мама все объяснит. Пожалуйста!

Эрнст быстро захлопнул за собой дверь, чтобы бормотание идиота не было слышно в коридоре. Едва он прошел несколько шагов, как его заметила Анника и бросила на него подозрительный взгляд:

— Что ты там делал?

— Просто искал одну вещь. Мне показалось, я забыл свой бумажник в комнате для допросов.

По ее лицу видно было, что она ему не очень поверила, но не стала приставать с расспросами. Но уже в следующую секунду она высунулась из окошечка и крикнула:

— Это еще что такое?

— А что? — У Эрнста сразу возникло неприятное ощущение в желудке.

— Какой-то мужчина вылез у нас из окна и побежал к дороге!

— Вот черт! — Эрнст зашиб плечо об дверь, забыв впопыхах, что она заперта. — Открой дверь, черт возьми! — заорал он на Аннику, и та испуганно бросилась выполнять приказ.

Распахнув вторую дверь, он кинулся догонять Моргана. У него на глазах чертов идиот оглянулся и прибавил скорости. Эрнст с ужасом увидел приближающийся черный минибус, который явно ехал с превышением скорости.

— Не-е-ет! — закричал он в панике.

Раздался глухой стук, и затем настала тишина.

Мартину было интересно, о чем это Шарлотте и Никласу понадобилось так спешно поговорить с Патриком. Он надеялся, что благодаря этим сведениям можно будет наконец вычеркнуть Никласа из списка подозреваемых: слишком ужасно было думать, что родной отец мог сделать такое с девочкой.

С Никласом никак не удавалось разобраться. Медицинские карточки Альбина сильно увеличивали подозрения против него, и Никлас не убедил его в том, что это не он наносил травмы ребенку. Однако оставались всякие противоречия. Никлас был сложной личностью, если не сказать больше. Лицом к лицу он производил впечатление спокойного и надежного человека, но в частной жизни вел себя совершенно безалаберно. Мартин в холостяцкие времена тоже не был ангелом, но теперь, когда у него появилась постоянная подруга, он просто не понимал, как мог человек так обманывать свою жену. Что он говорил Шарлотте, приходя домой от Жанетты? Как он мог разговаривать непринужденным тоном, как смотрел ей в глаза, только что побывав у любовницы? Этого Мартин не понимал.

К тому же Никлас оказался способен на неожиданные вспышки. Мартин видел сегодня, какие у него были глаза, когда он заявился в дом своего отца, — казалось, он готов убить папеньку, и бог знает, чем бы это кончилось, если бы не явилась полиция.

И все же, несмотря на противоречивый характер Никласа, Мартин не верил, что тот мог умышленно утопить свою дочь. И какой у него был бы мотив для такого преступления?

Его размышления были прерваны шагами в коридоре — мимо торопливо прошли Никлас и Шарлотта. Куда это они так заспешили?

На пороге появился Патрик, и Мартин посмотрел на него, вопросительно подняв брови.

— Травмы Альбину наносила Сара, — заявил Патрик, усаживаясь на стул для посетителей.

Мартин ожидал чего угодно, но только не этого.

— Откуда мы знаем, что все было так, как они говорят? А что, если Никлас пытается таким образом отвести подозрения от себя?

— Конечно, это возможно, — устало согласился Патрик. — Но, честно говоря, я им верю. Мы, разумеется, должны проверить, подтверждается ли это свидетельствами, и я получил телефоны людей, с которыми мы можем связаться. Кроме того, алиби Никласа, вероятно, было настоящим. Он утверждает, что Жанетта солгала, сказав, что он у нее не был. Так она мстила ему за то, что он порвал с ней отношения. И даже в этом я готов поверить ему на слово, хотя, разумеется, надо будет с ней серьезно побеседовать.

— Черт знает что! — воскликнул Мартин.

Пояснять ничего не требовалось — Патрик его понял и кивнул в знак согласия:

— Действительно, человечество предстает в этом деле не с лучшей стороны. И кстати: может быть, сейчас займемся допросом?

Мартин кивнул, взял свой блокнот и поднялся, чтобы последовать за Патриком, который уже выходил в коридор. По пути сказал ему в спину:

— Между прочим: слышно что-нибудь от Педерсена? По поводу золы на курточке малыша?

— Нет, — ответил Патрик, не оборачиваясь. — Но они собирались поднажать и ускоренно провести анализы золы с курточки и комбинезончика Майи, а я готов спорить хоть на деньги, что в результате выяснится — эта зола происходит из одного и того же источника.

— Каким бы он ни был.

— Да, каким бы он ни был.

Они вошли в комнату для допросов и расположились за столом напротив Кая. Никто не начинал говорить, а Патрик спокойно перелистывал бумаги. К своему удовлетворению, он заметил, что подследственный беспокойно ломает пальцы, а над его верхней губой проступили капельки пота. Отлично, он нервничает! Это облегчит допрос. Зная, сколько всего было собрано при обыске в его доме, Патрик не испытывал никакой тревоги. Если бы во всех расследованиях имелось столько доказательств, жизнь полицейских стала бы значительно легче.

Однако бодрое настроение тут же омрачилось, когда он вынул из конверта фотокопию письма, оставленного мальчиком. Это сразу напомнило ему, зачем они тут собрались и что за человек сидит перед ним. Патрик решительно сжал кулаки и поднял взгляд на Кая; у того забегали глаза.

— Разговаривать с вами нам, собственно говоря, не обязательно. У нас достаточно доказательств, собранных во время обыска, чтобы отправить вас за решетку на очень долгий срок. Но мы хотим дать вам шанс высказать свою точку зрения. Так уж у нас положено. Такие вот мы добрые ребята.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — начал Кай дрожащим голосом. — Это беззаконие, вы не имеете права держать меня здесь. Я ни в чем не виновен.

Патрик только кивнул с участливым выражением:

— Знаете, ведь я почти поверил вам. И возможно, поверил бы до конца, если бы не вот это. — Он вынул из толстой папки несколько фотографий и бросил их через стол Каю. И с удовлетворением наблюдал, как тот сперва побледнел, затем покраснел и наконец растерянно посмотрел на Патрика.

— Я ведь, кажется, говорил, что у нас есть талантливые компьютерщики. И разве я не предупреждал, что все уничтоженное нажатием на кнопку «Delete» не исчезает без следа? Вы очень тщательно и регулярно очищали компьютер, но, к сожалению, не слишком умело. Мы нашли все, что вы загружали и чем обменивались со своими приятелями-педиками — фотографии, письма, видеоролики. Все добро, какое там было.

Кай только открывал рот. Казалось, он пытается что-то выговорить, но не может, все слова застряли у него в горле.

— Ну что? Нечего сказать? Между прочим, завтра приедут двое наших коллег из Гётеборга. Они тоже хотят с вами поговорить. Их наши находки тоже очень заинтересовали.

Кай молчал, поэтому Патрик продолжил, твердо решив выбить его из равновесия. Сидевший перед ним человек был ему отвратителен, он ненавидел все, представителем чего тот являлся, и все, что он сделал. Но Патрик не показывал вида. Спокойно и рассудительно он продолжал разговор так, словно речь шла о погоде, а не о посягательстве на детей. Сначала он собирался прямо заговорить о куртке Сары, но потом решил с этим повременить.

— В вашей среде когда-нибудь думают о тех, кто стал вашей жертвой? — Перегнувшись через стол, он заглянул Каю в глаза. — Принимаете ли вы их хоть немного во внимание или вы для этого слишком заняты удовлетворением собственных потребностей?

Он не надеялся получить на это ответ, и ответа не последовало. Глядя в лицо молчащему Каю, он продолжал:

— Вы сами имеете хоть какое-то представление, что происходит в голове молоденького парнишки, когда он сталкивается с такими людьми, как вы? Вы знаете, что в нем ломается, что вы отнимаете у него?

Что-то едва заметно дрогнуло в лице Кая, показав, что он услышал обращенные к нему слова. Не сводя с него взгляда, Патрик взял один из листков, лежавших перед ним на столе, и подвинул к собеседнику. Сначала тот старательно смотрел в сторону, затем медленно перевел взгляд на листок и начал читать. Словно не поверив своим глазам, Кай посмотрел на Патрика, и тот мрачно кивнул.

— Да. Это именно то, что вы подумали. Предсмертная записка. Сегодня утром Себастьян Руден покончил с собой. Отчим нашел его повесившегося в гараже. При мне мальчика вынимали из петли.

— Вы лжете! — Кай взял письмо трясущейся рукой, но Патрик видел: он понял, что это не ложь.

— Гораздо лучше было бы вам не лгать, верно? — мягко произнес Патрик, прибегая к обманчиво сочувственному тону. — Вам, конечно, был небезразличен Себастьян, я в этом уверен. Так хотя бы ради него! Вы же видите, что он пишет. Он хочет, чтобы это кончилось. И это зависит от вас.

Патрик бросил взгляд на Мартина, который держал наготове блокнот и ручку. Разумеется, в комнате тихо, как шмель, жужжал магнитофон, но у Мартина была привычка всегда вести собственные записи.

Кай погладил листок и раскрыл рот, собираясь что-то сказать. Мартин ждал, держа наготове ручку.

И в этот момент Анника распахнула дверь:

— Прямо перед нами на улице случилась беда, бегите скорей!

С этими словами она умчалась по коридору, и после секундной заминки потрясенные Патрик с Мартином выбежали следом за ней.

В последний момент Патрик вспомнил, что надо запереть комнату, где остался подследственный. Продолжать допрос придется позже, начав с того, на чем они сейчас остановились. Оставалось только надеяться, что нужный момент не упущен.

Невозможно было отрицать, что он испытывал некоторую озабоченность. Конечно, прошло всего несколько дней, но у Мельберга не было ощущения, чтобы между ними установился контакт, который должен быть между отцом и сыном. Разумеется, здесь требуется терпение, но все же ему казалось, что он не видит от сына заслуженной благодарности. Сыновнего уважения к отцу, той самой бескорыстной любви, о которой столько толкуют все родители, с примесью благотворного страха. Мальчик казался ему каким-то равнодушным. Он целыми днями валялся на диване, в огромном количестве поедал чипсы и играл в свою электронную игру. Мельберг не мог понять, в кого он такой вялый. Должно быть, это перешло к нему с материнской стороны. Вспоминая собственную молодость, он видел себя сгустком энергии. Спортивных достижений он не мог уже припомнить, да и вообще память не сохранила ничего, связанного со спортом, но он не сомневался, что все это было, лишь позабылось за давностью лет. В собственном представлении он в юные годы был мускулистым и подвижным.

Мельберг посмотрел на часы — до полудня еще довольно далеко. Пальцы нетерпеливо барабанили по письменному столу. Пойти, что ли, домой и с пользой провести время в обществе Симона? Он, наверное, обрадуется. Подумав хорошенько, Мельберг понял, что сын его стесняется, но в душе мечтает о том, чтобы папочка, который так мало бывает дома, пришел и помог ему вылезти из скорлупы. Конечно же, в этом все дело! Мельберг облегченно вздохнул. Хорошо, что он понимает молодежь, а не то уже опустил бы руки, предоставил бы мальчику сидеть на диване и мучиться в одиночестве. Ничего, скоро Симон увидит, как ему повезло с папой!

В самом благостном расположении духа Мельберг надел куртку, соображая, какое бы такое придумать занятие, благотворное для развития отцовско-сыновних отношений. К несчастью, в этом богом забытом захолустье в плане развлечений для двух настоящих мужчин не из чего было особенно выбирать. Вот если бы они находились в Гётеборге, он показал бы сыну стриптиз-клуб или научил бы играть в рулетку. А так не знаешь, что и делать. Ну ничего! Что-нибудь да придумается!

Проходя мимо кабинета Хедстрёма, Мельберг подумал: как скверно то, что случилось с его маленькой дочкой. Вот вам и еще одно доказательство — никогда не знаешь, что может случиться, а стало быть, пока не поздно, надо радоваться, что у тебя есть дети, и наслаждаться общением с ними. А потому никто не вправе упрекнуть его за то, что он сегодня решил уйти пораньше.

Насвистывая, Мельберг приблизился к столу дежурного, но тут же застыл, заметив, как вдруг захлопали двери и его подчиненные наперегонки понеслись к выходу. Что-то случилось, и, как всегда, его забыли проинформировать.

— Что тут происходит? — крикнул он Йосте, который бежал не слишком резво и потому оказался в хвосте.

— На улице кого-то машина задавила.

— Вот черт! — воскликнул Мельберг и тоже помчался так быстро, как только несли ноги.

Выскочив из дверей, он сразу остановился. Посреди дороги стоял черный семейный автомобиль, и какой-то человек — по-видимому, водитель — ходил вокруг, держась за голову. На водительском месте сработали подушки безопасности, и он, судя по всему, остался невредим, но сейчас был не в себе. Перед радиатором машины на дороге лежал какой-то мешок. Над ним склонялись стоявшие на коленях Патрик и Анника, в то время как Мартин пытался успокоить водителя. Эрнст стоял немного в стороне, беспомощно свесив руки, весь белый, как бумага. К нему подошел Йоста, и Мельберг увидел, как они тихо переговариваются. Озабоченное лицо Йосты вызвало у Мельберга глубокое беспокойство, и даже в желудке появилось неприятное ощущение.

— Кто-нибудь вызвал «скорую»? — спросил он, и Анника ответила, что да. Расстроенный и растерянный, не зная, что ему делать, он подошел к Эрнсту и Йосте.

— Что тут случилось? Кто-нибудь из вас знает?

Не предвещавшее ничего хорошего молчание обоих подсказало, что ответ вряд ли его обрадует. Заметив, что Эрнст тревожно заморгал, он устремил на подчиненного пристальный взгляд:

— Ну, будет кто-нибудь отвечать или из вас щипцами надо вытягивать каждое слово?

— Это был несчастный случай, — сказал Эрнст плаксивым голосом.

— Может быть, ты сообщишь мне какие-нибудь детали этого «несчастного случая», — осведомился Мельберг, продолжая сверлить его глазами.

— Я только хотел задать ему несколько вопросов, а он психанул. Он же был совсем психованный, этот парень, я-то тут при чем? — Эрнст воинственно возвысил голос, пытаясь овладеть ситуацией, неожиданно вышедшей у него из-под контроля.

Тревожное ощущение в желудке Мельберга усилилось. Он взглянул на лежащий посреди дороги «мешок», но лица не разглядел, поскольку его заслонял Патрик, и Мельберг не мог определить, знаком ли ему этот человек.

— Кто там лежит под радиатором машины, Эрнст? Может быть, ты будешь так любезен сказать мне?

Ответ был задан тихо, шипящим шепотом, и это более всего остального открыло Эрнсту, в какой тяжелый он попал переплет.

Набрав в грудь воздуха, он прошептал:

— Морган. Морган Виберг.

— Какого черта! — заорал Мельберг так яростно, что Эрнст и Йоста даже отшатнулись, а Патрик и Анника обернулись.

— Ты знал об этом, Хедстрём? — спросил Мельберг.

Патрик сердито мотнул головой:

— Нет, я не давал распоряжения приводить Моргана на допрос.

— Та-ак. Ты, значит, решил блеснуть! — Мельберг снова заговорил нарочито тихо и спокойно.

— Но вы же сказали, что надо заняться этим идиотом. И я, в отличие от него вон, — Эрнст мотнул головой в сторону Патрика, — полагаясь на вас, сделал, как вы сказали.

В нормальной обстановке подольститься к начальству было бы самым удачным ходом, но на этот раз Эрнст зашел так далеко, что даже это не могло настроить Мельберга в его пользу.

— Я что — так и сказал, чтобы Моргана забрали на допрос? Ну! Говорил я так?

Поколебавшись немного, Эрнст еле слышно прошептал:

— Нет.

— Вот так-то! — рявкнул Мельберг. — И где эта чертова «скорая»? Что они там, решили позавтракать по дороге?

Он был в отчаянии, и ему не стало легче от спокойного ответа Хедстрёма:

— Не думаю, что им надо спешить. Когда мы подошли сюда, он уже не дышал. Вероятно, смерть наступила мгновенно.

Мельберг прикрыл глаза. Перед его мысленным взором рушилась карьера всей жизни. Столько лет тяжкого труда, если не по части исполнения каждодневных полицейских обязанностей, то по части лавирования в джунглях политики, поддержания хороших отношений с влиятельными людьми и борьбы с теми, кто стремился вставлять ему палки в колеса. И вот все старания пропали зря из-за одного самонадеянного дурня.

Вновь неторопливо повернувшись к Эрнсту, он произнес ледяным тоном:

— Вы отстранены до окончания расследования. И я бы на вашем месте не надеялся, что смогу вернуться обратно.

— Но ведь, — начал было возражать тот, однако тут же умолк, увидев перед собой воздетый палец Мельберга.

— Тсс, — только и произнес он, и Эрнст понял, что игра проиграна. Можно было отправляться домой.

~~~

Гётеборг, 1957 год

Агнес с удовольствием потягивалась, нежась в широкой постели. Все-таки было нечто особенное в ощущении, которое испытываешь после занятий любовью, какой-то прилив жизненных сил, переполняющих все твое существо. Она посмотрела на широкую спину Пера-Эрика: сидя рядом с ней на кровати, он надевал идеально отглаженные брюки.

— Так когда же ты скажешь Элисабет? — спросила она, придирчиво разглядывая свои покрытые красным лаком ногти и не находя ни малейшего изъяна. Не дождавшись ответа, она подняла взгляд и вопросительным тоном добавила: — А, Пер-Эрик?

Он откашлялся:

— По-моему, сейчас еще рановато это делать. Прошел всего лишь месяц после смерти Оке. Что скажут люди, если…

Недосказанные слова повисли в воздухе.

— Мне казалось, что наши отношения значат для тебя больше, чем мнение разных там людей, — ответила она резким тоном, которого он еще от нее не слышал.

— Ну конечно же, дорогая, конечно! Мне только кажется, что нам следует… немного подождать, — сказал он, обернувшись и погладив ее обнаженные ноги.

Агнес посмотрела на него подозрительным взглядом. Лицо его было непроницаемо. Ее раздражало, что она никогда не может до конца прочитать его мысли, как читала мысли всех других мужчин. Возможно, именно поэтому с ним она впервые в жизни почувствовала, что встретила достойного партнера. Давно бы пора! Конечно, для своих пятидесяти трех лет она выглядела очень хорошо, но время даже на нее наложило отпечаток, и скоро она уже не сможет надеяться на свою наружность. Эта мысль страшила ее, поэтому ей было так важно, чтобы Пер-Эрик наконец исполнил свое великодушное обещание. Все годы, что длилась их связь, Агнес всегда контролировала ситуацию. Во всяком случае, так она считала. Но сейчас ее впервые посетило сомнение. Может быть, она дала обвести себя вокруг пальца. Ради его же блага она хотела надеяться, что это не так.

~~~

Священник Харальд Спьют любил свою профессию и был бы доволен жизнью, если бы не его человеческое одиночество. К сорока годам он так и не нашел себе подругу жизни, и это причиняло ему душевные страдания. Возможно, помехой служил воротничок священника, так как в нем самом, кажется, не имелось ничего такого, что помешало бы найти свою любовь. Он был по-настоящему хороший и добрый человек, хотя сам, говоря о себе, наверное, не употребил бы таких слов, поскольку отличался смирением и скромностью. Наружность его тоже не стоило винить: не киногерой, конечно, тем не менее он был вовсе не дурен лицом, не облысел и обладал завидным свойством не толстеть, несмотря на пристрастие к вкусной еде и многочисленные кофейные посиделки, без которых никогда не обходится жизнь священника в маленьком городке. А вот поди ж ты, личная жизнь все никак не складывалась.

Но Харальд не отчаивался. Иногда он думал, что сказала бы его паства, если бы знала, какую бурную деятельность он развил в последнее время, подавая объявления о знакомстве. Безрезультатно походив на «сельские танцульки» и любительские кулинарные курсы, он ближе к лету составил свое первое объявление, а дальше уже пошло по накатанному. Пока ему еще не удалось отыскать свою большую любовь, зато состоялось несколько замечательных встреч за обедом, и вдобавок появились хорошие друзья по переписке. Дома на кухонном столе три непрочитанных письма ждали, когда у него найдется свободное время. Но долг прежде всего!

Он навестил на дому нескольких пожилых прихожан, которые рады были с кем-нибудь поговорить о том о сем, и теперь, оставив позади пасторскую усадьбу, направлялся к церкви. Многие из более амбициозных коллег Харальда были бы недовольны малочисленностью здешней паствы, но Харальда все устраивало. Желтая пасторская усадьба служила ему отличным уютным домом, а при виде церкви, возвышавшейся на вершине горы, он всегда заново восхищался ее величественными очертаниями. Поравнявшись со старой приходской школой, стоявшей напротив пасторского дома, он подумал о развернувшихся в общине ожесточенных спорах. Одно жилищное товарищество хотело снести это крайне обветшавшее строение и возвести на его месте жилые дома, но появление проекта тотчас же вызвало ряд протестных статей в прессе, посыпались читательские письма с требованием любой ценой оставить все как есть. Харальду в той или иной мере были понятны позиции обеих сторон, но самым примечательным казалось то, что против строительства выступали в основном не коренные жители, а владельцы вилл, проводившие здесь только летние месяцы. Они желали, чтобы место их отдыха оставалось таким же живописным и идиллическим, как раньше, а они могли бы во время отпуска так же гулять по Фьельбаке, радуясь своему мирному приюту, удаленному от житейской суеты большого города. Проблема состояла только в том, что населенный пункт, который не развивается, рано или поздно умирает, и невозможно навсегда все заморозить. Людям требовалось новое жилье, и нельзя было, записав всю Фьельбаку в охраняемые памятники, надеяться, что это не скажется на ее естественном развитии. Туризм — это, конечно, неплохо, но жизнь ведь продолжается не только летом, размышлял Харальд, неторопливо шагая к церкви.

У него вошло в привычку перед тем, как зайти в храм, остановиться и, задрав голову, полюбоваться колокольней. В ветреную погоду, как, например, сегодня, создавалось впечатление, будто колокольня покачивается в воздухе, и внушительное зрелище тысячетонной гранитной громады, словно бы готовой обрушиться прямо на тебя, всегда вызывало у него почтительное воспоминание о людях, построивших это грандиозное здание. Иногда он мечтал, как хорошо было бы жить в то время, стать, может быть, одним из каменщиков, в безвестности возводивших все это своими руками, начиная от простых стен и кончая великолепными статуями. Но он был достаточно просвещенным человеком, чтобы знать цену романтическим мечтам. Вряд ли их жизнь была такой уж приятной, и он слишком ценил современные удобства, чтобы, обманывая себя, воображать, будто без них лучше.

Помечтав немного, он отворил церковную дверь и виновато подумал: вот опять мысленно просил неведомые силы о том, чтобы не встретить здесь Арне. Ведь тот, в сущности, не делал ничего плохого, свою работу выполнял на совесть, но Харальд вынужден был признаться себе, что недолюбливает последователей пережившего свое время шартаунизма. Арне же был одним из худших представителей этого племени: такого мрачного человека надо было еще поискать. Казалось, что он закостенел в вечном унынии и во всем старается найти только негативную сторону. Иногда, столкнувшись с ним, Харальд чувствовал, как эта встреча буквально выкачивает из него жизненную энергию. Да и вечное брюзжание по поводу женщин-священников Харальду тоже порядком надоело. Если бы ему за выслушивание жалоб на его предшественницу платили каждый раз по пятерке, то сейчас он был бы богатым человеком. Сам он, честно говоря, не мог понять, что такого ужасного в том, если женщина несет людям слово Божие. Каждый раз, когда Арне принимался разглагольствовать на эту тему, Харальд с трудом удерживался от замечания, что проповедуют все-таки не причинным местом, но в последний момент прикусывал язык. Бедный Арне, пожалуй, упал бы замертво, услышав от пастора такие выражения.

Зайдя в ризницу, Харальд понял: его надежды на то, что ревнитель старинного благочестия спокойно сидит у себя дома, не сбылись. В церкви раздавался голос Арне: видно, какие-нибудь несчастные туристы нарвались на самого сурового из всех церковных сторожей Швеции. В первый миг у Харальда явилось искушение потихоньку смыться, словно его тут и не было, но потом он со вздохом понял, что следует поступить по-христиански и прийти на выручку перепуганным пришельцам.

Однако туристов нигде не было видно, зато Арне, взобравшись на церковную кафедру, громовым голосом читал проповедь над пустыми скамейками. Харальд смотрел на него в изумлении, гадая, что это вдруг на старика нашло.

Арне размахивал руками и витийствовал так, словно произносил саму Нагорную проповедь, и остановился только на миг, когда увидел в дверях священника. А затем продолжил как ни в чем не бывало. Тут Харальд заметил внизу под кафедрой целую россыпь белых листов, но не успел задаться вопросом, как получил ответ: на глазах у него Арне яростно вырвал несколько страниц из псалтыря, который держал в руке, и выбросил — они плавно опустились на пол.

— Что это ты тут делаешь? — возмущенно спросил Харальд и решительным шагом направился к Арне по центральному проходу.

— То, что давно должен был сделать, — воинственно ответил взбунтовавшийся сторож. — Искореняю новомодное безобразие. Безбожные писания, вот это что! — прошипел он, продолжая терзать псалтырь. — Я не понимаю, почему все старое надо вдруг менять. Раньше все было гораздо лучше. А нынче всю мораль перевернули, люди поют и пляшут хоть в четверг, хоть в воскресенье! Не говоря уже о том, что совокупляются где ни попадя, не признавая святости брачных уз.

Волосы у него стояли дыбом, и Харальд подумал — уж не спятил ли бедняга Арне окончательно? Чем вызвана эта неожиданная выходка? Вообще-то сторож нудно твердил все то же самое из года в год, но таких эскапад еще ни разу себе не позволял.

— Не пора ли взять себя в руки и успокоиться, Арне? Слезай с кафедры, и давай поговорим!

— Все только разговоры да разговоры, — продолжал вещать тот со своего возвышения. — А вот я говорю, что хватит. Пора наконец что-то делать! Почему бы не начать это здесь! — И все разбрасывал листки, которые сыпались на пол, будто снежные хлопья.

Но тут уж разозлился и Харальд. Что он себе позволяет! Устраивает вандализм в его чудесной церкви! Всякой дурости должен быть какой-то предел!

— Спускайся оттуда, Арне, сейчас же! — крикнул он, и сторож оцепенел, услышав этот приказ.

Никогда еще кроткий священник не повышал на него голоса, и эффект не заставил себя ждать.

— Даю тебе десять секунд на то, чтобы убраться оттуда, иначе я сам тебя стащу, не посмотрю, что ты такой верзила! — продолжал побагровевший от гнева Харальд, и его взгляд не оставлял места для сомнений, что эта угроза не шуточная.

Воинственность Арне выдохлась так же внезапно, как накатила, и он покорно выполнил требование священника.

— Ну вот, — уже гораздо мягче произнес Харальд и, подойдя к Арне, обнял его за плечи. — А теперь мы с тобой пойдем ко мне, выпьем кофейку, угостимся вкусным кексом, который испекла Сигне, и спокойно обо всем потолкуем.

И они двинулись по центральному проходу к дверям: маленький вел большого, обнимая за плечи, будто жених свою невесту.

Выходя из машины, она чувствовала в голове странную легкость. Прошлую ночь ей в основном было не до сна: мысли об ужасных вещах, в которых обвиняли Кая, не давали ей покоя до утра.

Самым ужасным было отсутствие каких-либо сомнений. Услышав от полицейского, в чем заключается обвинение, Моника сразу поняла, что все так и есть. Столько разрозненных мелочей вдруг соединились в единую картину, столько всего, что происходило за время их совместной жизни, получило наконец объяснение.

Ее даже затошнило от отвращения. Она наклонилась, держась за дверцу автомобиля, и ее вырвало на асфальт желчью. Все утро она боролась с приступами тошноты. Когда она явилась на работу, к ней подошла заведующая и сказала, что в связи со сложившимися обстоятельствами разрешает ей сегодня побыть дома. Но мысль о том, чтобы целый день просидеть одной, была Монике противна. Лучше уж выдержать взгляды откровенно пялящихся на нее людей, чем бродить по его дому, сидеть на его диване, готовить еду в его кухне. Мысль о том, что когда-то, хотя и очень, очень давно, он к ней прикасался, вызывала желание содрать с себя кожу.

Но в конце концов у нее не осталось выбора. Битый час Моника из последних сил старалась держаться на ногах, но затем начальница велела ей отправляться домой и не стала слушать никаких возражений. Ощущая холодный комок в животе, Моника вела машину еле-еле, а после поворота на Галербакен и вовсе тащилась со скоростью улитки. Водитель, ехавший за ней, сердито засигналил, но Моника не обратила внимания.

Если бы не Морган, она бы сложила свои пожитки в чемодан и уехала бы к сестре. Но она не могла бросить сына. Кроме своей «хижины», он нигде не приживется, а тут еще у него забрали компьютеры — без них для него весь мир перевернулся. Вчера она застала его беспокойно ходящим из угла в угол по дорожкам между журнальными кипами — он не находил себе места и совсем потерял связь с реальным миром. Уж скорей бы ему вернули всю эту аппаратуру!

Моника достала ключ от входной двери и хотела вставить в замок, как вдруг остановилась. Она была еще не готова войти к себе. Ее внезапно со страшной силой потянуло взглянуть на сына. Сунув ключ обратно в карман, она спустилась с крыльца и пошла по дорожке, ведущей к «хижине» Моргана. Он, конечно, рассердится, что она нарушает его расписание, но сегодня Моника решила махнуть на это рукой. Ей вспоминался младенческий запах сына, который когда-то придавал такие силы, что ради него она готова была свернуть горы. И сейчас, хотя он стал совсем большой, она почувствовала неодолимую потребность уткнуться носом в его затылок, обнять своего мальчика и обрести чувство защищенности, а не готовности защищать, как это было все прошедшие годы.

Она осторожно постучалась и стала ждать. За дверью стояла полная тишина, и это ее встревожило. Постучав снова, немного сильнее, Моника напряженно ловила ухом какой-нибудь шум внутри, звук шагов… Но напрасно.

Подергав дверь, она сразу поняла: заперто. Трясущимися руками она стала шарить над дверью в поисках запасного ключа, пока наконец не нашла его.

Куда подевался Морган? Он никогда не уходил просто так. Если изредка он вдруг надумывал отправиться на прогулку, то всегда звал ее с собой или, по крайней мере, точно сообщал, куда идет. От волнения сердце дрожало где-то в горле, будто пойманный зверек, и она уже более или менее приготовилась к тому, что увидит сына мертвым. Это был ее постоянный кошмар — что однажды он перестанет вести разговоры о смерти и на самом деле покончит с собой. Вдруг утрата компьютеров и чужое вторжение в его жизнь подтолкнули Моргана к прыжку туда, откуда нет возврата?

Но в домике никого не было. Моника начала напряженно озираться, и ее взгляд упал на листок, лежавший на куче журналов возле двери. Едва глянув, она узнала почерк Моргана; сердце замерло, пропустив удар. Но, осознав содержание записки, Моника успокоилась; плечи опустились рывком, и только теперь она поняла, в каком напряжении пребывала.

«Компьютеры освободились. Поехал за ними с полицейским», — было набросано на листке. Однако на Монику снова напало беспокойство. Это, конечно, не предсмертная записка, как она опасалась, но что-то тут все же было не так. Почему полицейский заехал за ним, чтобы вернуть компьютеры? Разве не должны они были сами их привезти и передать хозяину?

Мгновенно приняв решение, Моника рысцой устремилась к машине и резко сорвалась с места. Всю дорогу до Танумсхеде она жала на газ, так судорожно вцепившись в руль, что у нее даже вспотели ладони. Проезжая перекресток возле «Танумской корчмы», она услышала позади вой сирены, и ее обогнала стремительно мчавшаяся машина «скорой помощи». Она инстинктивно прибавила скорости и мимо Хедемюрс промчалась так, что вид за окном слился в сплошное размытое пятно. Возле лавки господина Ли пришлось резко остановиться, и ремень безопасности больно впился в грудную клетку. Машина «скорой помощи» стояла перед полицейским участком, и с обеих сторон дорога была забита вереницами автомобилей, блокирующих проезд. Похоже, что здесь случилась авария. Вытянув шею, Моника увидела что-то, мешком лежавшее на дороге. И стало ясно, что тут случилось.

Как в замедленной съемке, она отстегнула ремень безопасности, распахнула дверцу и, выскочив из машины, оставила ее открытой. С ощущением неминуемой катастрофы она тихо-тихо приблизилась к месту аварии.

Первой она заметила кровь — то красное, что вытекло из его лежащей на асфальте головы и растеклось из-под нее широким кругом. А потом увидела его глаза — широко раскрытые, мертвые.

Какой-то человек шел ей навстречу, расставив руки, чтобы ее остановить. Его губы шевелились — он что-то говорил. Не обращая внимания, она подошла ближе и рухнула на колени возле Моргана. Она подняла себе на колени его голову и крепко ее обняла, не обращая внимания на все еще сочившуюся кровь, которая уже добралась до его штанин. Затем она услышала крик и удивилась: у кого это такое горе, кто так напуган? И только тут поняла, что это кричит она сама.

Всю дорогу в Уддеваллу они ехали с превышением допустимой скорости. Альбин, как их заверила Лилиан, остался под надежным присмотром Вероники и Фриды, поэтому они могли отправиться туда прямо из полицейского участка. Шарлотта только думала, как бы не опоздать. Со слов матери она поняла, что жизнь Стига висит на волоске, и через некоторое время поймала себя на том, что сидит, молитвенно сложив руки, хотя никогда не была верующей.

Стиг был самым добрым человеком из всех, кого ей доводилось встречать в жизни. Только сейчас она поняла, как привязалась к нему за то время, что они жили у Лилиан. Они, конечно, виделись и раньше, но то были короткие встречи во время взаимных визитов, и, только переехав к Лилиан, она по-настоящему узнала мужа матери. Ее теплые чувства к нему в значительной степени проистекали из того, что он сумел так подружиться с Сарой. Он умел вызвать у ее дочери такие скрытые свойства, до которых она сама не могла докопаться. Со Стигом Сара никогда не безобразничала, при нем у нее не бывало приступов ярости, она не носилась как сумасшедшая, не способная управлять своей энергией. У него она спокойно сидела на кровати, держала больного за руку и рассказывала, как прошел день в школе. Шарлотта никогда не переставала удивляться тому, какой становилась Сара при общении со Стигом, и сейчас очень сокрушалась, что ни разу не сказала ему об этом. Она вдруг осознала, что со дня смерти Сары почти не разговаривала с ним и даже не вспоминала о нем, целиком погрузившись в собственное горе. Он, наверное, доходил до отчаяния, один на втором этаже, забытый, измученный и больной, всеми заброшенный наедине со своими мыслями. Надо было хотя бы навещать его, чтобы сказать пару слов.

Как только машина остановилась на парковке, Шарлотта выскочила и побежала в вестибюль, не дожидаясь Никласа. Он лучше ее разбирается, что и где находится в больнице, так что скоро ее догонит.

— Шарлотта!

В комнате ожидания навстречу ей, протягивая руки, шагнула Лилиан. Она обливалась слезами, и все взгляды были обращены на нее. Плачущие люди вызывают у окружающих такую же реакцию, как авария на дороге, — поневоле никто не может отвести от них глаз.

Шарлотта легонько погладила мать по спине. Лилиан никогда не была щедрой на ласку, и сейчас прикосновение вызывало у Шарлотты непривычное ощущение.

— Ах, дорогая! Это было ужасно! Я поднялась к нему, чтобы дать ему чаю, а он лежит без сознания! Я стала звать его и трясти за плечи, но он ни на что не реагировал. И никто не знает, чем он болен! Они взяли его в реанимацию, а меня к нему не пускают. Ведь лучше бы я была рядом с ним, как ты думаешь? Вдруг он умрет!

Лилиан кричала так громко, что слышно было на всю комнату, и на секунду Шарлотте стало неловко оттого, что все взгляды были обращены на них. Но затем она одернула себя: пусть у матери всегда имелась склонность к драматическим эффектам, но это не значит, что она действительно не волнуется.

— Сядь и подожди, пожалуйста, пока я схожу посмотреть, где тут можно достать кофе. Сейчас придет Никлас, и он все моментально узнает, тут же все его бывшие коллеги.

— Ты так думаешь? — спросила Лилиан, цепляясь за дочь.

— Ну конечно, — ответила Шарлотта, осторожно высвобождая свою руку.

Она сама удивлялась, что ведет себя так собранно и спокойно и говорит так уверенно. Утрата Сары притупила ее чувства, поэтому, несмотря на тревогу за Стига, она была в состоянии мыслить практично.

В дверях показался Никлас, и она, обрадовавшись его появлению, пошла навстречу.

— Мама в истерике. Я схожу и принесу нам всем по чашке кофе. Я уже обещала за тебя, что ты побольше разузнаешь, как там Стиг.

Никлас кивнул, потом вдруг поднял руку и погладил Шарлотту по щеке. Она вздрогнула от удивления, поскольку не помнила, чтобы он когда-либо прикасался к ней с такой нежностью.

— А как ты? — спросил он с искренним беспокойством, и Шарлотта, несмотря на печальную обстановку, почувствовала прилив радости.

— Все хорошо. — Она улыбнулась в доказательство того, что крепко держится на ногах.

— Точно?

— Точно. Иди и поговори со своими коллегами, чтобы нам понять, как обстоят дела.

Он сделал, как она сказала, и спустя некоторое время, когда Шарлотта и Лилиан уже устроились с чашками кофе, вернулся и сел напротив.

— Ну как? Ты что-нибудь узнал? — спросила Шарлотта, пытаясь силой мысли сделать так, чтобы известие оказалось хорошим. К ее огорчению, это не помогло.

— К сожалению, нам придется приготовиться к самому худшему, — с озабоченным видом ответил Никлас. — Они делают все возможное, однако неизвестно, переживет ли Стиг этот день. Остается только ждать, что будет.

Лилиан тяжело задышала и бросилась на шею зятю, который с таким же самообладанием, как Шарлотта, стал поглаживать ее по спине, стараясь утешить. У Шарлотты вдруг возникло ощущение дежавю: в таком же состоянии она видела Лилиан, когда умер ее отец. Тогда врачи были вынуждены дать ей успокоительное, чтобы она не впала в полную прострацию. Как это несправедливо! Неужели судьбе показалось мало отнять у нее одного мужа?

— Неужели они не могут определить, что с ним такое? — обратилась Шарлотта к Никласу.

— Они уже взяли массу анализов и наверняка разберутся, в чем тут дело. Но сейчас главное — это не дать ему умереть, пока не выбрано правильное лечение. По той картине, которую мы видим сейчас, это может быть все, что угодно, начиная от рака и кончая какой-нибудь вирусной инфекцией. Единственное, что они пока могут сказать, — ему давным-давно следовало лечь в больницу.

Шарлотта заметила, как на его лице промелькнуло виноватое выражение. Она прислонилась головой к его плечу.

— Ты всего лишь человек, Никлас. Стиг ведь ни за что не хотел ложиться в больницу, и когда ты его осматривал, все казалось не так уж страшно, ведь правда? Временами он поправлялся и вставал и даже выглядел совсем молодцом. И он сам говорил, что ему не так уж и больно.

— Но я не должен был его слушать. Я же, черт побери, врач, мне надо было раньше думать!

— Не забудь, что наши мысли были тогда заняты не только этим, — тихонько напомнила Шарлотта, но, как ни тихо она говорила, Лилиан все же расслышала эти слова.

— За что на нас обрушилось столько бед? Сперва Сара, а теперь и Стиг, — громко зарыдала она, уткнувшись в салфетку, которую ей принесла Шарлотта.

Люди в комнате ожидания, углубившиеся было в чтение газет, снова подняли головы и повернулись в их сторону. Шарлотта почувствовала, как в ней поднимается раздражение.

— Послушай, возьми себя в руки! Доктора делают все возможное, — сказала она, стараясь говорить как можно мягче, но все же так, чтобы до Лилиан дошла ее просьба.

Мать бросила на нее обиженный взгляд, но послушалась и перестала рыдать.

Шарлотта вздохнула и, переглянувшись с Никласом, возвела глаза к потолку. Она не сомневалась, что Лилиан искренне переживает за Стига, но ее привычка превращать любое событие в драму, в которой она сама играет главную роль, все-таки очень раздражала. Лилиан очень любила быть в центре внимания и пользовалась для этого всеми доступными средствами, даже в такой ситуации, как сейчас. Но что поделаешь, раз такова ее натура! И Шарлотта постаралась не показывать своей досады. Ведь сейчас у матери было настоящее горе.

Прошло шесть часов, а никаких новостей все еще не было. Никлас уже несколько раз ходил разговаривать с врачами, но не получил новой информации. Состояние Стига по-прежнему оставалось неопределенным.

— Кому-то из нас надо ехать домой к Альбину, — сказала Шарлотта, обращаясь одновременно к Лилиан и Никласу.

Она увидела, что мать собирается возразить, не желая отпускать от себя ни дочку, ни зятя, но Никлас опередил ее:

— Да, ты права. Он страшно испугается, если Вероника попытается уложить его спать у себя дома. Я поеду, а ты можешь остаться.

Лилиан явно была недовольна, но поняла, что они правы, и скрепя сердце воздержалась от споров.

Никлас осторожно поцеловал Шарлотту в щеку, затем погладил Лилиан по плечу:

— Все будет хорошо, вот увидишь. Позвоните, когда что-нибудь узнаете.

Шарлотта кивнула. Она проводила его взглядом, а затем, чувствуя, что глаза у нее слипаются, расположилась в кресле поудобнее. Предстояло долгое ожидание.

~~~

Гётеборг, 1958 год

Ее снедало чувство разочарования. Надежды не оправдались, ничто не изменилось, за исключением того, что прекратились моменты задушевной близости с матерью, когда та бывала с ней нежна. С тех пор как не стало Оке, мама вообще перестала ее замечать: она постоянно уходила из дома либо на свидание с Пером-Эриком, либо куда-нибудь в гости. Казалось, мама даже забросила свои прежние попытки контролировать ее вес, и теперь она могла есть сколько угодно и все, что угодно, в результате чего растолстела просто до колоссальных размеров. Порой, взглянув в зеркало, она видела в нем только то чудовище, которое так долго растила у себя внутри. Прожорливое, жирное, мерзкое чудище, постоянно окруженное тошнотворным запахом пота. Мама даже не старалась скрывать отвращение, которое к ней питала, а однажды, проходя мимо, демонстративно зажала пальцами нос. Мучительное чувство унижения не проходило до сих пор.

Ведь мама обещала, что все будет совсем иначе! Что Пер-Эрик станет прекрасным отцом, несравненно лучшим, чем Оке, мама будет счастлива, и они наконец заживут, как настоящая семья. Тогда исчезло бы и чудовище, ей никогда больше не пришлось бы сидеть в подвале, ощущая во рту этот сухой, тошнотворный, пыльный вкус.

Ее обманули! Вот что она сейчас чувствовала. Обманули! Она пробовала спросить у мамы, когда же настанет обещанное счастье, но слышала в ответ одни грубости. Когда она стала настаивать, ее, чтобы не приставала, отправили в подвал, предварительно накормив «смирением». Она горько плакала после этого и никак не могла выплакать всю обиду за обманутые ожидания.

Сидя в темноте, она чувствовала, как разрастается чудище. Ему нравилась та суховатая гадость, которой был полон ее рот. Оно с радостью питалось сухим и горьким «смирением».

~~~

Дверь захлопнулась за ним с тяжелым стуком. Медленно ступая, Патрик вошел в прихожую и, стащив с себя куртку, бросил ее на пол, слишком усталый, чтобы поднять и повесить.

— Что случилось? — крикнула Эрика из гостиной. — Ты узнал что-нибудь новое?

Увидев выражение ее лица, Патрик почувствовал укол совести, что не остался дома с нею и с Майей. Наверное, он выглядит как развалина. Время от времени он, правда, звонил домой, но из-за хаоса, который поднялся в участке после несчастного случая с Морганом, говорил отрывисто и напряженно. Убедившись, что дома все в порядке, он сразу клал трубку, не дослушав, что она хочет сказать.

Когда он тихо вошел в гостиную, Эрика, как всегда, сидела перед телевизором с Майей на руках.

— Извини меня, что я так резко обрывал разговор. — Он устало провел руками по лицу.

— Что-нибудь случилось?

Тяжело опустившись на диван, Патрик сперва перевел дух и только потом наконец ответил:

— Да. Эрнсту взбрело в голову самочинно забрать Моргана для допроса, и он умудрился довести беднягу до того, что тот выскочил в окно, побежал через дорогу и попал под машину.

— Господи, какой ужас! — воскликнула Эрика. — Ну и что с ним?

— Умер на месте.

Эрика ахнула. Спавшая у нее на руках Майя запищала, но скоро опять успокоилась.

— Это было черт знает что. Ты даже не можешь себе представить. — Патрик бессильно откинулся на диване, запрокинув голову. — Он лежал на дороге, и тут приехала Моника и увидела его. Она так и кинулась к нему, мы не успели ее перехватить, она положила его голову к себе на колени и так сидела, качаясь взад и вперед. И страшно кричала каким-то нечеловеческим голосом. Мы ее от него еле оторвали. Это был черт знает какой кошмар.

— А Эрнст? С ним-то как будет?

— Мне впервые показалось, что его на самом деле выгонят. Никогда не видел Мельберга таким разъяренным. Он отослал его домой и сказал, чтобы не возвращался. Думаю, что после всего этого он вообще уже к нам не вернется. К счастью для всех.

— А Кай знает?

— С этим тоже вышла своя история. Когда случилась авария, мы с Мартином как раз его допрашивали, и тут пришлось бежать на происшествие. Мне кажется, случись это на несколько минут позже, мы бы добились от него показаний. А теперь он окончательно замкнулся и вообще отказывается говорить. Обвиняет нас в смерти Моргана, и отчасти он прав. Завтра должны были приехать несколько наших коллег из Гётеборга, чтобы допросить Кая, но теперь это пришлось отложить на неопределенный срок. Адвокат, ссылаясь на сложившиеся обстоятельства, приостановил все допросы.

— Значит, вы так и не выяснили, связан ли он как-то с убийством Сары. И с тем… с тем, что случилось вчера.

— Нет, — устало подтвердил Патрик. — Единственное, что можно сказать точно, это то, что Кай не мог унести Майю из коляски, поскольку в это время сидел у нас в камере. Кстати, Дан приходил? — спросил он, поглаживая дочку, которую осторожно взял у Эрики и переложил к себе на колени.

— Дан был. Дежурил тут, как верный сторожевой пес. — Эрика улыбнулась одними губами, но глаза ее оставались серьезными. — В конце концов я кое-как выставила его и отправила домой. Он ушел каких-нибудь полчаса назад. Не удивлюсь, если он остался сторожить в саду, устроившись там со спальным мешком.

Патрик засмеялся:

— Действительно, можно поверить, что он на это способен. В любом случае я теперь весьма обязан ему. Мне было легче на душе, зная, что вы тут не одни.

— Слушай, мы с Майей ведь как раз собирались ложиться. Но можем и посидеть с тобой немножко, если хочешь.

— Не обижайся, но я бы предпочел побыть в одиночестве. Захватил со службы кое-какую работу, а потом, пожалуй, отдохну немножко у телевизора.

— Ну конечно. Делай так, как тебе хочется.

Чмокнув Патрика в губы, Эрика встала и забрала у него Майю.

— А у вас-то, кстати, как прошел день? — спросил он вдогонку, когда Эрика уже поднималась по лестнице.

— Хорошо, — сказала Эрика, и в ее голосе Патрику послышалась какая-то новая, бодрая интонация. — Сегодня она ни разу не засыпала у груди, а только в коляске. И кричала уже не больше двадцати минут, а в последний раз и вообще только пять.

— Здорово! — порадовался Патрик. — Даже по твоему голосу слышно, что ты приободрилась и у тебя все под контролем.

— Еще бы! Это прямо чудо, но оно сработало, — рассмеялась Эрика, однако продолжала уже серьезно: — Теперь она у меня спит только дома, я боюсь выставлять ее на улицу.

— Ты уж извини, что я сегодня пришел… вот такой, — нерешительно сказал Патрик.

Он опасался снова сказать что-нибудь некстати, поэтому осторожничал на каждом слове, даже когда просил прощения.

— Все хорошо, — успокоила она его. — Я тоже была чересчур обидчивой. Но думаю, что теперь это пройдет. Я так испугалась, когда она вдруг пропала. Но этот испуг пошел мне на пользу. Я поняла, как благодарна за каждую минуту, проведенную с нею.

— Да, я хорошо понимаю, что ты имеешь в виду, — согласился Патрик и помахал ей вслед, когда она поднялась по лестнице в спальню.

Он отключил звук телевизора, достал магнитофон, нажал сначала на перемотку, потом на пуск. В участке он уже успел несколько раз прослушать пленку с записью так называемого допроса Моргана, проведенного Эрнстом, — всего несколько минут. Сказано за это время было совсем немного, но что-то там не давало Патрику покоя, хотя что именно — он никак не мог определить.

Прослушав пленку еще три раза, он сдался, положил портативный магнитофон на столик возле дивана и пошел на кухню. Порывшись немного на полках, он в конце концов раздобыл все нужное, чтобы соорудить чашку горячего шоколада и три бутерброда с сыром и икрой. Потом он снова включил звук телевизора и стал смотреть «Ночь преступлений» на канале «Дискавери». Просмотр реконструкций реальных нарушений закона был, вероятно, странным способом отдыха для полицейского, но его это всегда успокаивало — ведь каждое преступление там непременно раскрывалось.

Пока он смотрел программу, у него появилась идея самого приватного свойства. Он даже оживился от такой приятной мысли, которая весьма эффективно вытеснила все мрачные размышления, связанные с преступлениями и смертью. Патрик даже улыбнулся в темноте. Пожалуй, надо будет пойти и прикупить кое-что по мелочи…

Освещение в камере было ярким и безжалостным. Ему казалось, что лампочка просвечивает его насквозь, до последнего закоулка. Он пытался спрятаться от нее, закрыв лицо руками, но чувствовал, как она светит ему в затылок.

За каких-то несколько дней рухнул весь его мир. Задним числом ему самому это казалось наивным, но раньше он чувствовал себя таким надежно защищенным, таким недоступным для любых посягательств! Он был частью сообщества, которое словно бы стояло выше обычного мира. Они были не такими, как все, — лучше, просвещеннее окружающих. Мир не понимал главного: здесь речь идет о любви, только о любви. Секс являлся лишь малой частью всего остального. Скорее, это следовало обозначить словом «чувственность». Юная кожа была такой чистой и неоскверненной, а детская душа такой невинной, не запачканной грязными мыслями, какой рано или поздно она становится у взрослых. Они занимались тем, что помогали юношам развиваться, реализовать весь заложенный потенциал, помогали понять, что такое любовь. Секс служил средством, а не целью. Цель заключалась в достижении гармонии, в соединении душ. Соединении юности и зрелости, которое так прекрасно в своей чистоте.

Но никто не желал это понять. Они часто обсуждали это в чате: как глупость и ограниченность остальных людей не давали им осознать то, что так ясно было видно ему. Другие так яростно стремились заклеймить позором то, чем они занимались, хотя сами пачкали детей своей же грязью.

На этом фоне его не удивлял поступок Себастьяна. Себастьян убедился, что никогда не дождется понимания окружающих, что теперь все будут взирать на него с презрением и отвращением. Непонятно было другое: почему мальчик в своей прощальной записке во всем обвинил Кая. Это его больно ранило. Он-то полагал, что во время свиданий они достигли единения и что душа Себастьяна после первоначального сопротивления, которое всегда приходится преодолевать, добровольно открылась навстречу его душе. Для него самого физическая сторона имела второстепенное значение. Главной наградой было чувство прикосновения к источнику молодости. Неужели Себастьян и впрямь этого не понял? Неужели он все время только притворялся? Или виной тому, что он в своем предсмертном письме отрекся от их союза, были принятые в обществе нормы? Кай страдал оттого, что уже никогда не узнает ответа на эти вопросы.

О другой смерти он старался не думать. С той самой минуты, как ему сообщили о гибели Моргана, он гнал от себя мысли о сыне. Мозг словно отказывался воспринимать эту жестокую истину, но безжалостный свет в камере вызывал перед его мысленным взором картины, которые он изо всех сил старался не допускать до своего сознания. И все-таки в его голову закралась злая мысль: а вдруг это ему наказание? Но он быстро ее отогнал. Он же не совершил ничего плохого. За прожитые годы ему случалось кого-то полюбить, и кто-то любил его. Так бывает, и так должно быть на свете. Альтернатива казалась так ужасна, что он даже боялся себе это представить. Конечно же, это была любовь.

Он понимал, что никогда не был для Моргана хоть сколько-то хорошим отцом. Это было слишком трудно. С самого начала сын рос таким, что его трудно было полюбить, и он часто восхищался Моникой за то, что она оказалась способна преданно возиться со столь неласковым, несимпатичным ребенком, каким уродился их сын. Затем его пронзила еще одна мысль: вдруг они представят дело так, будто он посягал на Моргана? Все в нем перевернулось. Ведь Морган — его сын, его плоть и кровь! Он знал, что они так и скажут. Но это будет только лишним доказательством их ограниченности и низости. Ведь это же совсем не одно и то же! Любовь между отцом и сыном и любовь между ним и кем-то еще — это же совершенно разные вещи!

Однако он все-таки любил Моргана. Он знал, что Моника не верит, но это было так. Он только не умел найти к нему подход. Все его попытки Морган отвергал, и он иногда даже думал, не ведет ли Моника исподтишка тонкую политику, чтобы не допустить его сближения с сыном, желая, чтобы тот принадлежал ей одной, тянулся бы только к ней. Кая она ловко отстраняла от сына, и хотя бранила его и обвиняла, будто он не интересуется ребенком, Кай знал, что в душе именно это ее устраивает. И вот он опоздал, теперь уже ничего не изменишь!

Под металлическим светом, лившимся из стеклянной трубки, он лег бочком на пол и свернулся в позе нерожденного младенца.

Судебно-медицинские эксперты в телевизоре за сорок пять минут управились с тремя делами. Они представили все как что-то совершенно не сложное, но Патрик прекрасно понимал, что на самом деле это не так. Однако он все же надеялся, что от Педерсена уже завтра придет ответ по поводу золы на курточке Лиама и комбинезончике Майи.

Начался разбор следующего дела. Полулежа на диване, Патрик лениво смотрел на экран и чувствовал, как его понемногу одолевает сон. Постепенно разные детали стали доходить до его сознания; он выпрямился и напряг внимание. Это расследование происходило в США много лет тому назад, но его обстоятельства показались Патрику какими-то раздражающе знакомыми. Он поспешил нажать кнопку записи, мельком понадеявшись, что не сотрет нечаянно какой-нибудь из мыльных сериалов, которые смотрит Эрика. Иначе конец семейному спокойствию. Именно в таких случаях его милая подруга жизни начинала грозить, что возьмется за старые ржавые ножницы.

Судебно-медицинский эксперт, проводивший анализы под пристальным взглядом камеры, пустился в пространные и подробные объяснения. Он показывал диаграммы и снимки, чтобы с их помощью как можно точнее объяснить ход следствия, и Патрик без труда понимал логику его рассуждений. В мыслях что-то начало проясняться, и он на всякий случай проверил, стоит ли на экране значок, показывающий, что идет запись. Ему необходимо просмотреть это еще раз.

Прокрутив запись трижды, он почувствовал полную уверенность. Однако кое-что требовалось еще освежить в памяти. Понимая, что дело не терпит отлагательства, он с пробудившейся энергией на цыпочках вошел в комнату Эрики. Рядом с ней спала Майя, и он понял, что дочку оставили тут в награду за то, что днем она была умницей и так хорошо спала в коляске.

— Эрика, — позвал он шепотом и тихонько потряс ее за плечо.

Он страшно боялся разбудить Майю, но ему было совершенно необходимо поговорить с Эрикой.

— Угу, — только и послышалось в ответ, но она даже не шевельнулась.

— Эрика, проснись, пожалуйста.

На этот раз она откликнулась на его призыв и, вздрогнув, посмотрела на Патрика ничего не понимающим взглядом:

— Что? Что такое? Майя проснулась? Она кричит? Пойду возьму ее к себе.

Эрика села на кровати и уже собиралась встать.

— Нет-нет, — остановил ее Патрик, осторожно надавив на плечо и побуждая снова лечь. — Тише! Майя спит крепким сном, — добавил он, указывая на сверток, который уже начал беспокойно шевелиться.

— Так что же ты мне спать не даешь? — сердито спросила Эрика. — Если только разбудишь Майю, я тебя убью!

— Я должен спросить у тебя одну вещь. Это срочно.

Он быстро объяснил ей то, что сам едва успел понять, и задал нужный вопрос. Озадаченно помолчав, она через несколько секунд ответила. Он велел ей ложиться и спать дальше, чмокнул в щечку и поспешил вниз. Там он взял телефон и с сосредоточенным выражением набрал какой-то номер, найденный в справочнике. Сейчас была дорога каждая минута.

~~~

Гётеборг, 1958 год

Что-то было не так. Она слишком долго ждала, оставляя все как есть. После смерти Оке прошло уже полтора года, а Пер-Эрик ничего не предпринимал, отделываясь от ее понуканий все более туманными отговорками. В последнее время он даже не старался придумывать какие-то ответы и все реже звонил ей, чтобы пригласить на свидание в отель «Эггерс», который она уже почти возненавидела. С некоторых пор ей стало тошно укладываться на тонкие гостиничные простыни и смотреть на безликую обстановку номера. Совсем не этого ей хотелось, и не этого она заслуживала. Ей полагалось бы поселиться на его огромной вилле, быть хозяйкой на его вечерах, пользоваться уважением, занимать такое положение в обществе, чтобы о ней писали в разделе светских новостей. За кого он ее принимает?

Сидя за рулем автомобиля, Агнес вся дрожала от злости. Из окошка слева от водительского сиденья ей видна была большая белокаменная вилла Пера-Эрика. За гардинами по комнате двигалась какая-то тень. Его «вольво» не ждал на широкой дорожке перед домом. Сейчас утро вторника, в это время он наверняка на работе, и Элисабет сидит дома одна, исполняя роль замечательной хозяйки, каковой и является: подрубает платочки, или чистит серебро, или занимается еще какими-нибудь скучными делами в этом роде, до которых Агнес никогда не опускалась. И уж наверное, нынешняя хозяйка дома даже не подозревает, что ее жизнь вот-вот пойдет прахом.

Агнес не испытывала ни малейших сомнений. Ей даже не приходило в голову объяснить уклончивость Пера-Эрика тем, что его увлечение понемногу проходит и он относится к ней все прохладнее. Нет. Это, конечно, по вине Элисабет он до сих пор не сделал ей предложения. Элисабет изображает из себя такую слабую, жалкую, беспомощную женщину только для того, чтобы удержать его при себе. Но Агнес, в отличие от Пера-Эрика, видела эту игру насквозь. И если у него не хватает мужества прямо объясниться с женой, то Агнес не терзалась никакими угрызениями совести.

Она вышла из машины и, кутаясь от ноябрьского ветра в шубку, решительным шагом быстро направилась к парадной двери.

Элисабет отворила ей сразу, уже со второго звонка, и встретила гостью с улыбкой, при виде которой ту передернуло от презрения. Ей нестерпимо захотелось стереть эту улыбку с лица хозяйки.

— Да это ты, Агнес! Как я рада, что ты решила меня навестить!

Агнес видела, что Элисабет говорит искренно, хотя лицо у нее было немного удивленное. Разумеется, вдова Оке уже бывала у них в доме, по приглашению и по торжественным поводам, но еще ни разу не приходила без предупреждения.

— Входи! — пригласила Элисабет. — Уж ты извини, что у меня тут небольшой беспорядок. Если бы я знала, что ты придешь, то прибралась бы.

Войдя в прихожую, Агнес огляделась в поисках беспорядка, о котором говорила хозяйка, и убедилась, что ничего не разбросано и каждая вещь лежит на своем месте. Для нее это было лишним подтверждением того, что Элисабет — законченная, убогая домашняя клуша.

— Садись, пожалуйста, я сейчас накрою стол для кофе, — вежливо предложила Элисабет и убежала на кухню, прежде чем Агнес успела ее остановить.

Она вовсе не собиралась мирно распивать кофе с женой Пера-Эрика, а хотела как можно быстрей управиться с делом, ради которого пришла, однако с неохотой сняла шубку и села в гостиной на диван. Не успела она там как следует расположиться, как Элисабет уже принесла поднос с кофейными чашками и толсто нарезанными кусками кекса и поставила его на столик темного дерева, отполированный до зеркального блеска. Кофе у нее, вероятно, был сварен заранее, так как она отсутствовала всего несколько минут.

Элисабет села в кресло напротив дивана, на котором устроилась Агнес.

— Вот, прошу, угощайся кексом, сегодня испекла.

Агнес недовольно взглянула на сдобное, напичканное маслом и сахаром изделие и сказала:

— Спасибо, но я, наверное, ограничусь одним кофе.

Протянув руку, она взяла с подноса чашку и пригубила напиток — он оказался крепким и вкусным.

— Конечно, у тебя фигурка, за которой надо следить, — засмеялась Элисабет и взяла кусок кекса. — Я-то проиграла эту борьбу, рожая детей. — Она кивнула на фотографии всех троих, которые родились у них с Пером-Эриком, а теперь уже выросли и разлетелись кто куда.

Агнес на минутку задумалась: как-то дети воспримут известие о разводе родителей и появлении новой мачехи? — но не усомнилась, что очень скоро сумеет их переманить на свою сторону. Не могут же они в таком возрасте не понять, насколько больше по сравнению с Элисабет она способна дать Перу-Эрику!

У нее на глазах хозяйка расправилась с одним куском кекса и потянулась за следующим. Этим безудержным обжорством она напомнила Агнес ее собственную дочь Мэри, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержаться и не выхватить толстый кусок кекса из руки хозяйки дома, как она привыкла делать с дочерью. Вместо этого она со светской улыбкой сказала:

— Как я догадываюсь, ты очень удивилась моему нежданному приходу, но, к сожалению, я пришла, чтобы сообщить тебе нечто неприятное.

— Нечто неприятное? И что же это такое?

Тон Элисабет мог бы насторожить Агнес, если бы та не была совершенно поглощена тем, что собиралась сказать.

— Да-да, это так. Понимаешь ли, — начала Агнес, спокойно ставя чашку на столик, — мы с Пером-Эриком, так уж случилось, полюбили друг друга. Притом уже очень давно.

— И теперь вы решили строить совместную жизнь, — докончила за нее Элисабет, и Агнес почувствовала большое облегчение оттого, что все прошло гораздо легче, чем она предполагала.

Но тут она взглянула на собеседницу и поняла, что здесь кроется какой-то подвох. Очень большой подвох. Жена Пера-Эрика глядела на нее с сардонической усмешкой, а в ее глазах появился холодный, пронзительный блеск, которого Агнес никогда за ней не замечала.

— Я понимаю, что для тебя это удар, — пробормотала Агнес, потерявшая уверенность в том, что ее тщательно продуманный спектакль пройдет по сценарию.

— Милая моя, я же знала о вашем романчике, в принципе, с самого начала. У нас с Пером-Эриком есть определенное соглашение, и оно проверено временем. Неужели ты думала, что ты у него первая… или последняя? — сказала Элисабет таким ехидным тоном, что Агнес захотелось размахнуться и дать ей пощечину.

— Не понимаю, о чем это ты! — отчаянно попыталась отбиться Агнес, чувствуя, как почва уходит у нее из-под ног.

— Не говори мне, что ты не замечала, как Пер-Эрик начал к тебе охладевать. Он уже не так часто звонит, тебе с трудом удается его отыскать, когда он нужен, во время ваших свиданий он кажется рассеянным. Уж я-то, слава богу, достаточно изучила своего мужа за сорок лет совместной жизни и знаю, как он поведет себя в такой ситуации. А кроме того, мне также стало известно, что у него появился новый объект страстного увлечения — некая брюнетка тридцати лет, секретарша в его фирме.

— Ты лжешь! — воскликнула Агнес, глядя на одутловатое лицо Элисабет, которое вдруг подернулось в ее глазах мутной дымкой.

— Думай что хочешь. Можешь сама спросить Пера-Эрика. А теперь, мне кажется, тебе пора уходить.

Элисабет поднялась, вышла в переднюю и демонстративно протянула гостье ее серебристо-серую шубку.

Еще не до конца осознав услышанное, Агнес молча последовала за ней и, не успев опомниться, очутилась на крыльце; она стояла, пошатываясь под порывами ветра. Постепенно в ней начала подниматься такая знакомая злость. Она сама все проморгала, хотя могла бы и догадаться! Как только ей взбрело в голову поверить мужчине! За это она теперь и наказана тем, что во второй раз стала жертвой предательства.

Словно бредя через воду, она медленно двинулась к машине, которую оставила рядом на улице, и, опустившись на водительское место, долго сидела в неподвижности. Мысли копошились в голове, как растревоженные муравьи, прокладывая все новые ходы непримиримой злобы и ненависти. Все былое, задвинутое в темные закоулки сознания, выползло оттуда и нахлынуло на нее. Пальцы, стискивающие руль, побелели. Она откинулась на подголовник и прикрыла веки. Картины жутких лет в бараке каменотесов всплывали перед ее внутренним взором, она чуяла вонь навозной кучи и запах пота, исходивший от возвращающихся с работы мужчин. Она вспомнила страшную боль, испытанную при родах, от которой то и дело погружалась в беспамятство. Запах дыма от пожара во Фьельбаке, в котором сгорел дом; бриз, дувший на корабле, который вез ее в Америку; шипение и хлопанье пробок от шампанского; любовные стоны безымянных мужчин, с которыми она лежала в постели. Безутешный плач потерявшейся на пристани Мэри; постепенно слабеющее, а затем смолкшее дыхание Оке; голос Пера-Эрика, снова и снова дающий ей обещания. Обещания, которых он даже не собирался сдержать. Все это и много чего еще промелькнуло перед закрытыми глазами Агнес, и ничто из увиденного не гасило ее ярости, а только раздувало все сильней и сильней. Она делала все, чтобы устроить себе такую жизнь, какой заслуживала, создать те условия, для которых была рождена. Но жизнь, или, если угодно, судьба, все время подставляла ей ножку. Все были против нее и всеми силами мешали ей получить причитавшееся по праву: отец, Андерс, американские кавалеры, Оке, а теперь вот Пер-Эрик. Длинная цепочка мужчин с одним общим знаменателем: все они сначала использовали, а потом предавали ее.

Когда наконец спустились сумерки, все воображаемые и настоящие обиды сфокусировались в ее мозгу в одну нестерпимо жгучую точку. Пустым взглядом она неподвижно смотрела перед собой на дорожку, ведущую к дому Пера-Эрика. И тут на нее снизошло спокойствие. Однажды в жизни она это спокойствие уже испытала и знала: оно рождается из уверенности, что остается один-единственный выход.

Сидя в неподвижности, она прождала несколько часов, и вот наконец фары его автомобиля прорезали тьму. Сама Агнес уже потеряла счет времени — оно перестало иметь значение. Все ее душевные силы сосредоточились на одной стоящей перед ней задаче, и не оставалось ни намека на сомнение. Всякая логика, всякое понимание возможных последствий улетучились, уступив место нерассуждающему желанию действовать.

Сузив глаза, она наблюдала, как он паркуется, как берет портфель, который всегда лежал у него рядом на пассажирском сиденье, и выходит из машины. Пока он аккуратно запирал дверцу, она осторожно завела мотор и включила передачу.

Дальше все происходило очень быстро. Она вдавила до упора педаль газа, и машина послушно рванула на ничего не подозревающую жертву. Агнес мчалась напрямик через лужайку, и только когда автомобиль оказался от него в нескольких метрах, Пер-Эрик что-то почувствовал и обернулся. На долю секунды их взгляды встретились, затем его ударило прямо в живот и расплющило о капот его собственного «вольво». Вытянув руки, он упал и остался лежать на радиаторе ее машины. У нее на глазах его веки в последний раз дрогнули и медленно опустились.

Сидевшая за рулем Агнес улыбалась. Никому не позволено безнаказанно ее предавать!

~~~

Анна проснулась с тем же чувством безнадежности, с каким встречала каждое утро. Она уже не помнила, когда ей в последний раз удавалось проспать ночь напролет: теперь она проводила ночные часы в раздумьях, как ей и детям выбраться из той ситуации, в которой они оказались по ее вине.

Рядом мирно сопел Лукас. Иногда он ворочался во сне и накрывал ее рукой, и тогда она стискивала зубы, чтобы от отвращения не выскочить из кровати. Но, зная, что за этим последует, предпочитала терпеть.

В последние дни ход событий словно ускорился. Его припадки стали повторяться чаще, и у нее появилось чувство, будто она застряла вместе с Лукасом внутри какой-то спирали, по которой они оба со все увеличивающейся скоростью катятся в бездну. Выбраться из нее суждено только кому-то одному. Кому — она не знала, но существовать вместе в одном времени они уже не могли. Где-то она вычитала теорию, которая гласила, что рядом с нашей землей имеется другая, параллельная, а там у каждого живого существа есть свой двойник, и если эти двойники встретятся, то тем самым мгновенно уничтожат друг друга. Вот так было и у них с Лукасом, только их взаимоуничтожение происходило медленнее и мучительнее.

Уже несколько дней они не выходили из квартиры.

Услышав голос Адриана из угла, где лежал его матрас, Анна осторожно встала. Нельзя, чтобы он разбудил Лукаса.

Вместе с мальчиком она вышла на кухню и начала готовить завтрак. Лукас последнее время почти не ел и так исхудал, что одежда висела на нем, как на вешалке, но все равно требовал, чтобы она готовила еду три раза в день и в определенные часы накрывала на стол.

Адриан капризничал и не хотел садиться в свой детский стульчик. Она в отчаянии шикала на него, но его никак не удавалось успокоить, потому что и он плохо спал по ночам, а во сне, вероятно, видел кошмары. Он шумел все громче и громче, и Анна ничего не могла с ним поделать. Тут в спальне зашевелился Лукас, и одновременно Эмма громко стала звать ее, и у Анны упало сердце. Первым ее побуждением было спасаться бегством, но она знала, что это бесполезно. Надо было собираться с духом, чтобы, по крайней мере, уберечь детей.

— What the fuck is going on here![22] — На пороге возник Лукас, все с тем же странным выражением в пустых, безумных и холодных глазах.

Анна знала, что это их будущая погибель.

— Can't you get your children to shut the fuck up?[23] — Он произнес это не громогласно и угрожающе, а почти дружелюбно, но подобного тона она страшилась больше всего.

— Я стараюсь, как могу, — по-шведски ответила она и сама услышала, что ее голос звучит как мышиный писк.

Адриан в детском стульчике уже дошел до истерики: громко кричал и колотил по столу ложкой.

— Нет — кушать, нет — кушать! — твердил он.

Анна в отчаянии пыталась его успокоить, но он так разошелся, что уже не мог перестать.

— Ну, не будем кушать. Не хочешь, и не надо. Можешь не кушать, — уговаривала она ребенка, вытаскивая его из креслица.

— He's gonna eat the bloody food,[24] — произнес Лукас все тем же спокойным голосом.

У Анны все внутри заледенело. Адриан отчаянно брыкался, требуя, чтобы его спустили на пол, не желая снова садиться на стульчик, куда она пыталась его водворить.

— Не хочу кушать, не хочу кушать, — кричал он во весь голос, и Анна уже еле удерживала его на месте.

С видом холодной решимости Лукас взял со стола кусок хлеба из тех, что Анна успела нарезать. Взяв одной рукой Адриана за голову и стиснув ее железной хваткой, он другой рукой начал запихивать хлеб ему в рот. Малыш отчаянно замахал ручонками, сначала сердито, затем в паническом страхе, потому что огромный кусок хлеба заполнил ему весь рот и не давал дышать.

Анна сначала оцепенела, затем в ней пробудился древний материнский инстинкт, и весь страх перед Лукасом исчез, как не бывало. Единственное, о чем она сейчас думала: надо защитить своего детеныша. В кровь хлынул адреналин. С первобытным рычанием она оторвала руку Лукаса от ребенка, быстро вынула хлеб изо рта Адриана, у которого уже по щекам ручьями текли слезы. Затем она обернулась, чтобы отразить нападение Лукаса.

Все быстрее и быстрее кружилась спираль, увлекая их обоих в бездну.

Мельберг тоже встал утром с каким-то неприятным чувством, но по сугубо эгоистическим причинам. В течение ночи он несколько раз просыпался в липком поту, потому что ему снилось, как его самым бесцеремонным образом выгоняют со службы. Нельзя допустить, чтобы это произошло на самом деле. Должен же быть какой-то способ снять с себя ответственность за вчерашнее злосчастное происшествие. И в качестве первого шага к достижению этой цели нужно уволить Эрнста — тут не может быть двух мнений. Мельберг признавался себе, что в последнее время слишком ослабил вожжи в отношении Лундгрена, а все потому, что в какой-то мере воспринимал его как родственную душу. Во всяком случае, с ним он чувствовал гораздо больше общего, чем с прочей шушерой в отделении. Но в отличие от самого Мельберга Эрнст проявил катастрофическое отсутствие здравого смысла, и это его погубило. А ведь Мельберг действительно считал его поумнее.

Со вздохом он спустил ноги с кровати и, почесываясь, взглянул на часы. Почти девять. Можно еще успеть на работу в последнюю минуту, но вчера пришлось задержаться до восьми, так как надо было тщательно обсудить все случившееся. Он уже начал оттачивать формулировки, которые употребит в докладе вышестоящему начальству: там надо особенно следить, чтобы не наболтать лишнего. Сейчас главная задача — минимизировать ущерб.

Он вышел в гостиную и на секунду остановился, чтобы полюбоваться на Симона. Тот лежал на диване и храпел с разинутым ртом, свесив одну ногу за край. Одеяло свалилось на пол, и Мельберг с гордостью отметил, что передал сыну свои физические данные. Симон был не какой-нибудь там худосочный недомерок, а крепко сбитый юноша, так что если он поработает над собой, то наверняка будет весь в отца.

Он потормошил его:

— Слышишь, Симон! Пора вставать.

Не обращая внимания на призыв, мальчик повернулся на другой бок и уткнулся лицом в спинку дивана.

Однако Мельберг продолжал безжалостно расталкивать его. Он и сам бы, пожалуй, с удовольствием поспал подольше, но пусть парень знает, что тут ему не дом отдыха.

— Эй, слышишь! Давай вставай, я сказал!

Опять никакой реакции. Мельберг только вздохнул: придется, значит, пустить в ход тяжелую артиллерию.

Он вышел на кухню, отвернул кран, подождал, пока не пошла ледяная вода, наполнил кружку и спокойно вернулся в гостиную. С веселой улыбкой на устах он вылил ледяную воду на беззащитное тело сына, что немедленно произвело желаемый эффект.

— Какого черта! — завопил Симон и вскочил как подброшенный. Дрожа, он схватил валявшееся на полу полотенце и принялся вытираться. — Чего это тебе вдруг взбрело в голову? — спросил он, натягивая майку с нарисованным черепом и названием какого-то рок-бэнда.

— Через пять минут будет подан завтрак, — объявил Мельберг и, насвистывая, отправился на кухню.

Ненадолго он даже забыл опасения по поводу карьеры и с огромным удовольствием обдумывал план совместных развлечений отца и сына, которым они посвятят себя в ближайшее время. Ввиду отсутствия в Танумсхеде стриптиз-клубов и игорных домов придется довольствоваться тем, что есть. Например, тут имеется музей наскальных изображений. Нельзя сказать, что сам он так уж увлекался рисунками, накорябанными на каменных плитах, но музей — это хотя бы такое место, куда можно пойти вдвоем. Ибо он твердо решил сделать упор на совместное времяпрепровождение. Никаких больше игр, в которые сын часами погружается один, никаких телевизоров допоздна: все это смертельно опасно для развития личных отношений. Вместо этого — обеды вдвоем, с попутными беседами, а вечерком перед сном, может быть, партия в «Монополию».

За завтраком он с энтузиазмом изложил сыну свои планы, но вынужден был признать, что реакция мальчика его несколько разочаровала. Он-то из кожи вон лезет, стараясь создать условия, чтобы им получше узнать друг друга, отказывает себе в любимых удовольствиях и, жертвуя собой, собирается идти с мальчиком в музей, а Симон вместо благодарности сидит, тоскливо уставясь в тарелку с рисовыми хлопьями! Избалован до крайности, только и можно сказать! Хорошо, что мать, пока не поздно, решила отправить его на воспитание к отцу!

По дороге на работу Мельберг вздыхал. Быть отцом — это нелегкое и ответственное дело!

Патрик был на работе уже с восьми часов. Он тоже плохо спал и в основном только ждал, когда наконец настанет утро и можно будет заняться необходимыми делами. В первую очередь он хотел выяснить, принес ли какую-то пользу ночной разговор. Когда он стал набирать знакомый номер, который помнил уже наизусть, пальцы у него немного дрожали.

— Больница Уддеваллы.

Он назвал фамилию доктора, с которым ему надо было поговорить, и стал нетерпеливо ждать, когда того разыщут. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем его соединили.

— Здравствуйте! Это Патрик Хедстрём. Мы с вами разговаривали вчера вечером. Меня интересует, пригодилась ли вам моя информация.

Напряженно выслушав ответ, он победным жестом вскинул кулак. Значит, он все-таки оказался прав!

Положив трубку, Патрик, насвистывая, принялся за дела, вытекающие из подтвержденных данных. Сегодня у всех будет много работы.

Второй звонок был к прокурору. С таким же необычным запросом он уже однажды обращался, и с тех пор прошло больше года; он надеялся, что прокурор не упадет в обморок от удивления.

— Да, вы правильно поняли. Мне нужен ордер на эксгумацию. Да, опять. Нет, не та же могила. Ту ведь уже вскрывали, верно? — Он говорил медленно и отчетливо, стараясь сохранять терпение. — Да, и на этот раз тоже срочно, и буду очень благодарен, если мой запрос будет рассмотрен безотлагательно. Все необходимые документы отправлены по факсу, вы их, вероятно, уже получили. Документы связаны с двумя запросами: один касается эксгумации, другой повторного обыска в доме.

Прокурор, казалось, все еще колебался, и Патрик почувствовал, как в нем поднимается раздражение. С некоторой резкостью в голосе он сказал:

— Речь идет об убийстве ребенка и еще об одной человеческой жизни, которая сейчас находится под угрозой. Я делаю запрос не ради собственного развлечения, а тщательно взвесив все обстоятельства, и потому что это необходимо для продолжения следствия. Поэтому я рассчитываю, что вы приложите всю энергию к тому, чтобы как можно скорее направить мне ответ. Я ожидаю, что он придет еще до обеда. По поводу обоих дел.

Положив трубку, он понадеялся про себя, что его несдержанность не окажет противоположного действия и не затормозит процесс. Ничего не попишешь, иногда приходится рисковать!

Покончив с самым главным, он позвонил еще в одно место.

— Привет, Хедстрём! — усталым голосом ответил Педерсен.

— Доброе утро, доброе утро! Никак ты работал ночью?

— Да, столько всего навалилось под вечер. Но сейчас мы, похоже, более или менее управились. Осталось еще немного писанины, и можно идти домой.

— Похоже, что так. — Патрик ощутил укол совести оттого, что пристает к измученному человеку, только что отработавшему тяжелую смену.

— Как я понимаю, ты хочешь получить результаты анализов золы с курточки и детского комбинезона. Они пришли сюда вчера уже под конец рабочего дня, но тут столько всего навалилось… — Педерсен устало вздохнул. — Я правильно понял, что комбинезончик принадлежит твоей дочке?

— Правильно, — подтвердил Патрик. — У нас тут случился позавчера неприятный инцидент, но она, слава богу, осталась цела и невредима.

— Рад это слышать. Но тогда можно понять, что ты там сидишь как на иголках в ожидании результата.

— Это так, не стану отрицать. Вообще-то я даже не надеялся, что ты уже получил результат. И что же выяснилось?

Педерсен откашлялся:

— Сейчас, давай посмотрим… Да, похоже, что тут нет никаких сомнений. Состав золы идентичен той, которая была обнаружена в легких погибшей девочки.

Патрик слушал, затаив дыхание. Получив ответ, он перевел дух и только сейчас осознал, с каким нетерпением его ждал.

— Значит, все так.

— Именно так, — подтвердил Педерсен.

— А удалось ли вам точнее установить, откуда эта зола? Животные это останки или человеческие?

— Этого, к сожалению, мы не можем сказать. Все так уничтожено огнем, так измельчено. Вот если бы нам образчик покрупнее, мы могли бы установить, но сейчас…

— Я жду результатов обыска в одном доме, где главным образом будут искать золу. Если мы ее найдем, то я немедленно пришлю тебе на анализ. Может быть, на этот раз мы получим более крупные частицы, — с надеждой закончил Патрик.

— Только не рассчитывай на это наверняка, — предупредил Педерсен.

— Я уже вообще ни на что не рассчитываю. Только надеюсь.

Покончив с формальностями, Патрик сидел, нетерпеливо возя ногами по полу. Пока не придет решение прокурора, ему практически ничего не оставалось делать, но он был не в состоянии сложа руки прождать несколько часов.

Слыша, как поочередно приходят на работу другие сотрудники, он решил собрать их на совещание. Нужно было сообщить всем о действиях, предпринятых им прошедшей ночью и сегодня утром, и наверняка кое-кто удивленно поднимет брови.

Он оказался прав: у коллег возникло немало вопросов. Патрик старался ответить, насколько возможно, но пока что оставалось еще много неясностей. Слишком много.

Шарлотта протерла заспанные глаза. Им с Лилиан отвели по кровати в маленькой комнатке рядом с отделением, но обе почти не спали. Так как Шарлотта не захватила с собой ничего из вещей, она легла не раздеваясь и, подняв голову с подушки, почувствовала себя страшно неприбранной.

— У тебя есть гребенка? — осторожно потянувшись, спросила она у матери, которая тоже только что поднялась.

— Как будто есть. — Лилиан стала рыться в своей весьма просторной сумке и, выудив откуда-то из глубины расческу, протянула дочери.

Войдя в ванную, Шарлотта критически осмотрела себя в зеркале. Безжалостно яркий свет лампочки отчетливо выявлял темные круги у нее под глазами и странную психоделическую прическу из всклокоченных волос. Осторожно расчесав спутанные лохмы, она привела голову в более или менее привычный вид. В то же время все, касавшееся наружности, казалось сейчас таким неважным. Из мыслей не шел образ Сары, и от этого словно железные тиски сжимали сердце.

В желудке бурчало от голода, но, прежде чем спуститься в кафетерий, Шарлотта решила разыскать кого-нибудь из докторов и узнать, как обстоят дела у Стига. Всю ночь она то и дело просыпалась, как только за дверью раздавались шаги, и ждала, что сейчас на пороге покажется врач с печальным выражением лица. Но их никто не будил, и она подумала, что в данном случае отсутствие новостей — это уже хорошая новость. Однако лучше было удостовериться самой, поэтому она вышла в коридор, а там стала растерянно оглядываться, не зная, куда идти. Проходившая мимо сестра показала ей дорогу в ординаторскую.

Подумав, включать или не включать телефон, чтобы сначала позвонить Никласу, она решила подождать с этим и сперва поговорить с врачом. Никлас и Альбин, наверное, еще спят, и она не хотела понапрасну их будить, зная, что иначе ребенок потом будет весь день капризничать.

Она просунула голову в указанную дверь и осторожно кашлянула. В комнате сидел долговязый мужчина, пил кофе и листал журнал. От Никласа Шарлотта знала, что врачу нечасто выпадает удача спокойно посидеть, и немного смутилась, что потревожила уставшего человека. Но затем она напомнила себе, по какому делу пришла, и кашлянула уже погромче. На этот раз он услышал ее, обернулся и бросил на посетительницу вопросительный взгляд:

— Да?

— Я по поводу моего отчима, Стига Флорина. Он поступил вчера, и мы ничего не слышали о нем с прошлого вечера. Как он сейчас?

Что это было: ей только показалось или у врача действительно сделалось какое-то странное лицо? Но в таком случае он очень быстро взял себя в руки, и это выражение исчезло так же внезапно, как появилось.

— Стиг Флорин. Да, к утру нам удалось стабилизировать его состояние, и сейчас он в сознании.

— Да что вы! — обрадовалась Шарлотта. — Нам можно к нему войти? Я не одна, со мной мама.

И снова это странное выражение… Несмотря на хорошие новости, Шарлотта почувствовала беспокойство. Неужели он что-то от нее скрывает?

— Я… я думаю, что сейчас это не совсем кстати, — как-то нерешительно ответил врач. — Он все еще слаб, и ему нужен покой.

— Да, конечно. Но вы можете ведь пустить к нему ненадолго хотя бы мою мать. Наверное, это ему не повредит, скорее наоборот. Они очень близки.

— Я понимаю. Но боюсь, вам все-таки придется подождать. В данный момент к Стигу никого не пускают.

— Но почему же…

— Подождите, потом вам все объяснят, — грубовато заявил врач, и Шарлотта обиделась.

Неужели им во время обучения не прививают навыков, как надо общаться с родственниками? Это же просто наглость — так с ней разговаривать! Пусть благодарит свою счастливую звезду, что ему попалась она, а не Лилиан! Если бы он вздумал подобным образом вести себя с ее матерью, она бы так его отчехвостила, что он бы потом долго приходил в себя. Шарлотта знала, что сама теряется в таких случаях, поэтому лишь пробормотала что-то невнятное и поспешно удалилась.

И что она теперь скажет матери? Во всем этом было что-то очень странное. Все получилось как-то не так, как следовало, но она никак не могла сообразить, в чем тут дело. Может быть, Никлас сумеет ей объяснить. Она все-таки решила рискнуть и набрала по мобильнику номер. Может, он ее успокоит. Ей уже и самой казалось, что все это она себе навоображала.

После совещания Патрик сел в машину и отправился в Уддеваллу. Он не смог просто сидеть и ждать, надо было что-то делать. Всю дорогу он так и сяк прикидывал в уме разные возможности, но все они казались одинаково скверными.

Выслушав объяснения, как пройти в отделение, он по пути все равно несколько раз заблудился. До чего же в больницах все запутано! Возможно, отчасти тут было виновато его плохое чувство пространственной ориентации. Обычно в их семье роль штурмана выполняла Эрика — иногда ему казалось, что у нее есть шестое чувство, которое всегда помогает выходить на правильную дорогу.

Он остановил проходившую мимо медсестру:

— Мне нужно к Рольфу Визелю. Где его можно найти?

Она показала в конец коридора. Долговязый мужчина в белом халате шел впереди, удаляясь в другую сторону. Патрик негромко окликнул его:

— Доктор Визель?

— Да? — Врач обернулся.

Патрик поспешил ему навстречу и протянул руку:

— Патрик Хедстрём, полиция Танумсхеде. Мы разговаривали с вами сегодня ночью.

— Да, верно, — сказал врач и энергично потряс Патрику руку. — И знаете ли, хорошо, что вы успели в последний момент. Иначе мы бы не знали, какое лечение применить к пациенту, и, боюсь, уже бы его потеряли.

— Удачно получилось, — сказал Патрик, смущенный энтузиазмом доктора и в то же время отчасти гордясь собой. Не каждый день удается спасти жизнь человека!

— Входите сюда. — Доктор Визель указал на дверь, ведущую в ординаторскую. Он вошел первым, Патрик за ним. — Хотите кофе?

— Да, с удовольствием, — согласился Патрик и вспомнил, что забыл выпить кофе в участке. Голова была так забита разными делами, что он пропустил эту столь существенную часть своей обычной утренней программы.

Они присели за замызганный кухонный столик и принялись пить кофе, почти такой же невкусный, как в участке.

— Простите, он у нас явно перестоял, — заметил доктор Визель, но Патрик только махнул рукой, показывая, что это не имеет значения.

— Итак, как же вы догадались, что у нашего пациента отравление мышьяком? — с любопытством спросил врач, и Патрик рассказал ему, как вчера смотрел программу «Дискавери», а затем связал это с ранее полученной информацией.

— Да, случай необычный, поэтому нам так трудно оказалось его определить. — Доктор покачал головой.

— Каков теперь прогноз?

— Он выживет, однако последствия будут сказываться всю жизнь. Очевидно, он получал мышьяк в течение длительного времени, и последняя доза, судя по всему, оказалась довольно большой. Но все это мы еще выясним позже.

— По анализу волос и ногтей? — спросил Патрик, узнавший про этот метод из вчерашней программы.

— Да, именно так. Мышьяк остается в организме, накапливаясь в волосах и ногтях. И, определив количество мышьяка и сопоставив его со скоростью роста тканей, мы можем с высокой точностью узнать, когда он получал мышьяк и в каких дозах.

— И вы проследили за тем, чтобы к нему никого не впускали?

— Да, мы распорядились об этом, как только у него было диагностировано отравление мышьяком. К нему никто не имел доступа, кроме лечащего медицинского персонала. Между прочим, его падчерица только что приходила сюда и спрашивала, как он, но я сказал только, что состояние больного стабильное, однако пока видеть его нельзя.

— Отлично.

— Вы уже знаете, кто это делал? — осторожно спросил доктор.

Немного подумав, Патрик кивнул:

— Да, предположительно это нам известно. Надо надеяться, что еще сегодня будет получено подтверждение.

— Да уж, никак нельзя, чтобы человек, способный на такое, разгуливал на свободе. Отравление мышьяком вызывает крайне болезненные симптомы, прежде чем наступает смерть. Жертва испытывает большие страдания.

— Да, я уже знаю, — хмуро сказал Патрик. — Есть как будто и такая болезнь, которую можно спутать с отравлением мышьяком?

— Синдром Гийена-Барре, — подтвердил врач. — При этой болезни иммунная система начинает уничтожать нервные клетки организма и разрушает так называемую миелиновую оболочку. Ее симптомы очень напоминают картину мышьячного отравления. Если бы не ваш звонок, мы, скорее всего, поставили бы ему этот диагноз.

— Да, иногда требуется немножко везения. — Патрик улыбнулся, а затем продолжил уже серьезно: — Но как и договорились, следите за тем, чтобы к нему никто не входил. Тогда мы еще сегодня доведем это дело до конца.

Пожав руки, они расстались, и Патрик снова вышел в коридор. Ему показалось, что вдалеке промелькнула Шарлотта. Дверь за ним закрылась.

~~~

Гётеборг, 1958 год

Это был вторник — день, когда ее жизнь окончательно рухнула. Она навеки запомнила его — стояла холодная, пасмурная ноябрьская погода, моросил дождь. Впрочем, детали стерлись из памяти. Осталось только воспоминание, как пришли друзья отца и сказали, что мама сделала нечто ужасное, а ее заберет тетя из социальной службы. По их лицам она видела, что их мучает совесть, так как никто не предложил приютить ее хотя бы на первые дни, но никому из богатых друзей папы, как видно, не хотелось держать у себя такую противную толстуху. Поэтому, ввиду отсутствия родственников, ей пришлось, собрав самые необходимые вещички, отправиться с тетенькой, которая за ней явилась.

Все, что последовало далее, сохранилось только в ее снах. Не то чтобы кошмарных: в общем-то, у нее не было причин жаловаться на три приемные семьи, в которых она поочередно провела годы, оставшиеся до восемнадцатилетия. Но от этого времени осталось мучительное чувство собственной ненужности, поскольку для окружающих она представляла интерес лишь как некая диковина — ожиревшая до неприличия четырнадцатилетняя девчонка, притом дочь осужденной убийцы. Сменявшие друг друга приемные родители не выказывали никакого желания поближе узнать девочку, которую им передали на воспитание социальные службы, зато любили почесать языками насчет ее матери с друзьями и знакомыми, которые приходили поглазеть на Мэри. Всех их она ненавидела.

И больше всех — свою мать. За предательство, за то, что мать так мало о ней думала и готова была пожертвовать всем ради мужчины и ничем — ради дочери. Вспоминая, чем она сама пожертвовала ради мамы, Мэри чувствовала себя еще более униженной. К четырнадцати годам она наконец поняла и то, о чем должна была догадаться уже давно: мама ее никогда не любила. Раньше она сама себе старалась внушить, что из любви мама делает с ней все это — сажает в подвал, бьет и сует в рот ложки «смирения». Однако это было не так — мама наслаждалась, мучая ее, и презирала ее, а за спиной смеялась над ней.

Поэтому Мэри решила взять из дома только один предмет. Ей дали час на то, чтобы обойти дом и отобрать на память какие-нибудь вещицы, остальное решено было продать вместе с квартирой. Она бродила по комнатам, и в памяти всплывали картины: папа в кресле с очками на носу, погрузившийся в чтение газеты; мама за туалетным столиком, наряжающаяся для приема гостей; она сама, зашмыгнувшая в кухню ухватить что-нибудь съедобное. Картины былого мелькали перед ней, словно в каком-то безумном калейдоскопе, и она почувствовала, как из желудка поднимается волна. Она кинулась в туалет, и ее вырвало вонючей, горькой тоской, от едкого запаха заслезились глаза. Хлюпая носом, она отерла рот, села спиной к стене и заплакала, уткнувшись лицом в колени.

Покидая квартиру, она уносила с собой одну-единственную вещь. Голубую шкатулку, полную смирения.

~~~

Никто не возражал, когда он сказал, что хочет взять свободный день. Айна только пробормотала что-то вроде «давно пора» и отменила всех назначенных на прием пациентов.

Никлас ползал по полу, гоняясь за Альбином, который носился по комнате как заведенный, все еще одетый в пижамку, хотя часы показывали уже первый час пополудни. Но не беда! Такой уж сегодня день. Он и сам все еще был в майке и тренировочных штанах, в которых спал ночью. Альбин хохотал так, как Никлас никогда раньше не слышал, и отец принимался ползать еще быстрей и еще больше шалить с сыном.

Сжалось сердце при мысли, что он не может вспомнить ни одного раза, когда бы он вот так ползал на полу с Сарой. Он же был так занят, так преисполнен сознанием собственной значительности и мыслями о том, что ему надо сделать и чего он хочет достичь! С каким-то высокомерием он считал, что все эти игры и прочая ерунда — дело Шарлотты и она отлично с этим справляется. Но тут Никлас впервые задумался — не прогадал ли он?

Внезапно его осенила новая мысль, которая заставила его замереть и перевести дух. Он не знал любимой игры Сары! Не знал, какую передачу она предпочитала смотреть, каким карандашом больше любила рисовать — синим или красным, какие уроки в школе ей особенно нравились, какую книжку она любила слушать перед сном. Он не знал о своей дочери ничего из того, что важно, совершенно ничего. С таким же успехом Сара могла быть соседской девочкой. Он знал только то, что она трудный ребенок, что она упряма и агрессивна. Что она обижала младшего братика, разбрасывала свои вещи по квартире и дралась в школе с одноклассниками. Но ведь все это — не сама Сара. Это лишь то, что она делала.

От этой мучительной мысли Никлас скорчился на полу. Он опоздал узнать свою дочь! Ее больше нет.

Альбин словно почувствовал: что-то не так. Он вдруг перестал кричать, подполз к Никласу и прикорнул рядом, как зверек. Так они и лежали вместе на полу.

Через несколько минут раздался звонок в дверь. Никлас вздрогнул, а Альбин беспокойно оглянулся.

— Не бойся, там ничего страшного, — утешил его Никлас. — Просто какой-нибудь дядя или тетя пришли за чем-нибудь.

С ребенком на руках он пошел открывать и увидел на крыльце Патрика, а за ним каких-то незнакомых людей.

— Что вам опять? — спросил он устало.

— У нас ордер на обыск, — ответил Патрик и протянул в доказательство какой-то документ.

— Вы же здесь уже были, — удивился Никлас, одновременно просматривая бумагу. Дочитав до середины, он округлившимися глазами с недоумением взглянул на Патрика. — Что за черт! Покушение на убийство Стига Флорина? Вы что, шутите?

Но Патрик не засмеялся:

— К сожалению, это так. Сейчас он находится на лечении по поводу отравления мышьяком. Он едва не умер сегодня ночью.

— Отравление мышьяком? — глуповато переспросил Никлас. — Но как…

Он все еще не понимал происходящего и стоял в дверях, заслоняя проход.

— В этом мы сейчас и собираемся разобраться. Так что будьте добры впустить нас в дом.

Не говоря ни слова, Никлас отошел в сторону. Люди, явившиеся с Патриком, взяли свои сумки и снаряжение и со строгим выражением на лицах вошли за ним.

Патрик остался с Никласом в прихожей и, немного поколебавшись, сообщил:

— У нас также есть разрешение на вскрытие могилы Леннарта. Там уже приступили к работе.

Никлас чуть не разинул рот. Все происходившее казалось таким невероятным, что он вообще перестал что-либо понимать.

— Почему? Что такое? Кто? — еле вымолвил он, запинаясь.

— Сейчас мы не можем всего объяснить, но у нас есть немало оснований предполагать, что он тоже был отравлен. Хотя, в отличие от Стига, ему не повезло с установлением истинного диагноза, — добавил Патрик хмуро. — А теперь я буду очень благодарен, если вы не станете мешать и дадите специалистам спокойно закончить их работу.

И, не дожидаясь ответа, Патрик вышел из дома.

Не зная, куда приткнуться, Никлас направился в кухню и сел там с Альбином на руках. Потом он усадил малыша в детский стульчик и сунул ему бутерброд, чтобы не капризничал. Голова Никласа гудела от нахлынувших вопросов.

Мартин знобко ежился: полицейская куртка плохо защищала от резкого холодного ветра, который дул на кладбище, а вдобавок вскоре зарядил мелкий дождь.

Все это мероприятие вызывало у него отвращение. Ему всего несколько раз довелось побывать даже на похоронах, а зрелище того, как из земли поднимают гроб, вместо того чтобы его опускать, вызывало такое же странное чувство, как если бы ему пришлось смотреть фильм задом наперед. Он понимал, почему Патрик на этот раз попросил присутствовать его: сам Патрик уже наблюдал однажды за такой процедурой всего несколько месяцев назад, и одного раза человеку хватит на всю оставшуюся жизнь. Как бы в подтверждение своих слов он услышал, как один из могильщиков бурчит себе под нос:

— У вас там в участке, похоже, придумали новый вид спорта: проверять, сколько мужиков можно откопать за самое короткое время.

Мартин ничего не ответил, но подумал, что в обозримом будущем, наверное, лучше не направлять больше прокурору такие запросы.

К нему подошел Турбьёрн Рюд и встал рядом. Он тоже не удержался от комментариев:

— Пожалуй, во Фьельбаке начнут опускать гробы на резиновых лентах. Чтобы легче было вытаскивать по первому требованию.

Мартин невольно усмехнулся, несмотря на мало располагающую к этому обстановку, а когда зазвонил телефон Турбьёрна, оба еле удержались от смеха.

— Да, Рюд слушает.

Выслушав собеседника, он опустил трубку и сказал Мартину:

— Они вошли в дом Флоринов. Мы отправили сюда троих, а туда двоих. Теперь, может быть, придется перегруппироваться.

— А что вам тут делать? В смысле, сейчас на месте? — полюбопытствовал Мартин.

— Тут действительно особо много не сделаешь. Сейчас мы проследим за тем, чтобы все было отправлено по назначению, по возможности нетронутым, а кроме того, возьмем на анализ пробы земли. Но главная задача, как уже сказано, это отправить тело к судебному эксперту, чтобы он мог взять нужные пробы. Как только гроб будет отправлен, мы поедем к Флоринам, чтобы помочь с обыском. Ты ведь с нами?

— Да, я вообще-то собирался, — кивнул Мартин и добавил, немного помолчав: — Сколько же тут, оказывается, всего припутано!

Теперь кивнул Турбьёрн Рюд:

— Да уж, что и говорить!

На этом темы для беседы иссякли, и они стали молча ждать, когда могильщики закончат свою работу. Вскоре над краем могилы показалась крышка гроба. Леннарт Клинга поднялся из-под земли.

Болело все. Смутные тени двигались над ним, но исчезли, едва он их заметил. Стиг попытался открыть рот и заговорить, но оказалось, что тело его не слушается. Ощущение было такое, словно он провел раунд бокса против Тайсона и потерпел жестокое поражение. На миг ему подумалось, что он, наверное, умер. Невозможно при таком самочувствии быть живым человеком.

Эта мысль привела его в панику, и он, собрав все силы, попытался извлечь из горла хоть какой-нибудь звук. Где-то очень далеко послышался хрип. Возможно, это был его голос.

Так оно и оказалось. Одна из движущихся теней склонилась к нему, по мере приближения обретая все более четкие контуры. В поле его зрения показалось приветливое женское лицо, и он заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Где? — только и выговорил он, надеясь, что она поймет, о чем он спрашивает.

Она поняла:

— Вы в больнице Уддеваллы, Стиг. Вы находитесь тут со вчерашнего дня.

— Жив? — просипел он.

— Да, вы живы, — улыбнулась сестра всеми ямочками круглого, открытого лица. — Но все висело на волоске, скажу я вам. Сейчас худшее уже позади.

Он бы захохотал, если бы только мог. «Худшее позади». Конечно, ей легко говорить! Она не знает, как у него все горит в каждой клеточке тела и от боли ломит все кости. Однако в том, что он жив, не было никакого сомнения. Непослушными губами Стиг с трудом выговорил одно слово:

— Жена?

Произнести ее имя он не решился. На секунду ему показалось, что на лице сестры промелькнуло и тут же пропало какое-то странное выражение. Должно быть, это боль сыграла с ним шутку.

— Сейчас вам нужен только покой, — сказала сестра. — Еще успеете напринимать гостей.

Он удовольствовался этим ответом. Накатила усталость, и он покорно поплыл на ее волнах. Он не умер, это главное. Он в больнице, но живой, а не мертвый.

Медленно, медленно они прочесывали здание, готовые потратить на это целый день, лишь бы ничего не упустить. Когда все закончится, дом будет выглядеть так, словно по нему пронесся ураган, но Патрик знал, что искать, и был уверен, что где-то эта вещь есть. Без нее он не собирался отсюда уходить.

— Как дела?

Он обернулся на голос Мартина, стоявшего в дверях.

— Осмотрели приблизительно половину нижнего этажа. Пока, кстати, ничего не нашли. А как у вас?

— Ну, гроб уже в пути. Между прочим, очень сюрреалистическое впечатление.

— Да уж! Приготовься к тому, что эта сцена рано или поздно всплывет у тебя в каком-нибудь кошмаре. Со мной это бывало: костлявая рука, высовывающаяся из гроба, и тому подобное.

— Перестань, — скривившись, попросил Мартин. — Так вы еще ничего не нашли? — полуутвердительно уточнил он, в основном ради того, чтобы избавиться от картины, которую нарисовал ему Патрик.

— Нет, ничего, — расстроенно ответил тот. — Но оно непременно должно быть здесь, я это чувствую.

— Я всегда знал, что в тебе есть какая-то феминная черта — должно быть, женская интуиция, — засмеялся Мартин.

— Иди ты! Чем высказывать оскорбительные сомнения насчет моей мужественности, займись лучше делом.

Приняв распоряжение буквально, Мартин пошел выбирать себе участок для поисков.

Возникшая было на лице Патрика улыбка быстро исчезла, стоило ему вообразить тельце Майи в руках убийцы. И в нем вспыхнула такая ярость, что даже потемнело в глазах.

Через два часа он почувствовал, что теряет надежду. Они прошлись по всему первому этажу и подвалу, но так ничего и не нашли. Зато поняли, до какой степени Лилиан любила чистоту и порядок. Техники, конечно, отобрали ряд емкостей, найденных в подвале, но их нужно было еще отвезти в лабораторию и подвергнуть анализам. Неужели он все-таки ошибся? Но тут он вспомнил содержание многократно просмотренной вчера ночью видеозаписи, и к нему вновь вернулась решимость. Он не мог ошибиться, исключено. Эта вещь где-то здесь. Вопрос только в том — где.

— Будем продолжать наверху? — спросил Мартин, кивая в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.

— Давайте продолжим там. Здесь, мне кажется, мы ничего не упустили. Мы же обыскали все до миллиметра.

Всей компанией они отправились наверх. Никлас ушел с Альбином на прогулку, и можно было работать, ни на кого не оглядываясь.

— Я начну со спальни Лилиан, — сказал Патрик.

Он зашел в правую дверь и остановился, чтобы внимательно оглядеться по сторонам. В комнате все было так же аккуратно прибрано, как в остальных, гладко натянутое покрывало на кровати выдержало бы инспекцию самого придирчивого армейского начальника. Впрочем, в спальне царил ярко выраженный дух женственности, и вряд ли Стиг, до того как перебраться в отдельную комнату, чувствовал себя здесь уютно. Гардины и покрывало были украшены воланами, на ночном столике и комоде красовались кружевные салфетки, повсюду стояли фарфоровые статуэтки, а на стенах были развешаны керамические ангелочки и картинки с изображением ангелов. Выдержанная в розовых тонах обстановка производила такое приторное впечатление, что Патрику сделалось нехорошо. Он подумал, что это похоже на комнату в кукольном домике. Вот так обставила бы мамину спальню пятилетняя девочка, если бы ей дали волю выбирать все на свой вкус.

— Фу! — фыркнул, заглянув мимоходом, Мартин. — Прямо как будто тут стошнило птичку-фламинго.

— Да уж, вряд ли эту комнату сняли бы для «Красивого дома».

— Разве что для напоминания о том, какой она была до того, как в ней произвели полную смену интерьера, — согласился Мартин. — Кстати, тебе нужна помощь? Похоже, что тут почти нечего осматривать.

— Ладно, давай! Не хочу тут надолго задерживаться.

Они разошлись по углам и взялись за дело: Патрик уселся на пол, чтобы удобнее было разбирать содержимое ночного столика, а Мартин принялся за гардероб, который целиком занимал одну из стен.

Трудились молча. Едва достав до верхней полки гардероба, где стояли обувные коробки, Мартин потянул мышцы и, осторожно поставив добычу на кровать, стал массировать себе поясницу. Спина все еще не оправилась от таскания тяжестей во время переезда, и он подумал, что все-таки надо сходить к костоправу.

— Что там у тебя? — спросил Патрик снизу.

— Какие-то обувные коробки.

Он снял крышку и заглянул в первую, осторожно проверил содержимое, затем отставил ее и вернул крышку на место:

— Только куча старых фотографий.

Потом открыл следующую коробку и вынул потертую деревянную шкатулку голубого цвета. Крышку немного заело, и ему пришлось приложить усилие, чтобы ее открыть. Услышав, как Мартин фыркнул, Патрик вскинул голову.

— Бинго![25]

Патрик расплылся в улыбке:

— Бинго!

Шарлотта долго топталась в нерешительности перед автоматом с шоколадными батончиками, но наконец капитулировала. Если уж в таких условиях нельзя позволить себе кусочек шоколада, то когда, спрашивается, можно?

Она бросила в щель несколько монеток и нажала на кнопку, чтобы из автомата выскочил «Сникерс». Ладно уж, пускай это будет «Big size».[26]

Шарлотта собиралась быстренько с ним расправиться прямо на месте, но подумала, что, если она съест батончик второпях, ей станет нехорошо. Поэтому она набралась храбрости и вернулась с добычей в комнату ожидания, где оставалась Лилиан. Так и есть — взгляд матери тотчас же устремился на шоколадку в ее руке, и затем она укоризненно посмотрела на Шарлотту.

— Ты знаешь, сколько в этой штуке содержится калорий? Тебе нужно сбрасывать лишний вес, а они сразу же отложатся на том месте, на котором сидят. Только что тебе повезло избавиться от нескольких килограммов, а ты…

Шарлотта вздохнула: всю жизнь одно и то же. Лилиан не позволяла держать в доме сладости, и сама, кажется, никогда не имела ни грамма лишнего веса. Может быть, поэтому сладкое так манило Шарлотту, и она стала лакомиться тайком: таскала мелочь из карманов родителей, бегала в киоск, покупала пирожные или конфеты и с наслаждением поедала все, прежде чем вернуться домой. Возможно, из-за этого лишний вес появился у нее еще в подростковом возрасте. Лилиан это бесило. Иногда она заставляла Шарлотту раздеваться догола, ставила перед большим зеркалом и безжалостно щипала за образовавшиеся жировые складки:

— Посмотри сюда! Ты похожа на жирного поросенка! Неужели ты хочешь быть как поросенок? Хочешь?

В эти моменты Шарлотта ее ненавидела. Лилиан осмеливалась делать это, только когда дома не было Леннарта — он бы ничего подобного не допустил. Папа всегда ее защищал. Когда он умер, она была уже взрослая, но без него почувствовала себя беззащитной маленькой девочкой.

Шарлотта посмотрела на свою мать, сидевшую напротив. Как всегда, та выглядела очень ухоженной, в противоположность Шарлотте, которая не захватила из дома никаких вещей. Лилиан же успела собрать в дорогу небольшую сумку, так что с утра переоделась и накрасилась.

Не обращая внимания на неодобрительные взгляды матери, Шарлотта упрямо сунула в рот последний кусочек батончика. Казалось бы, до того ли ей сейчас, когда Стиг лежит рядом при смерти! Шарлотта не переставала удивляться своей матери. Впрочем, если вспомнить, что за человек была бабушка, многое становится понятным.

— И почему нас не пускают к Стигу? — спросила Лилиан недовольно. — Я просто не понимаю! Как можно не пускать к больному родственников!

— Наверное, у них есть на это какие-то причины, — примирительно сказала Шарлотта, но вдруг перед ней на секунду всплыло странное выражение на лице доктора. — Вероятно, мы бы им только мешали.

Лилиан фыркнула, встала со стула и принялась демонстративно расхаживать из угла в угол.

Шарлотта вздохнула. Она честно пыталась сохранять в себе сострадание, которое почувствовала к матери вчера вечером, но та вела себя так, что это давалось ей нелегко. Достав из сумочки мобильный, Шарлотта проверила, не забыла ли его включить. Странно, почему Никлас до сих пор не звонит. Дисплей был пуст, и она поняла, что кончился заряд. Вот черт! Она встала и пошла звонить из автомата в коридоре, но по дороге нос к носу столкнулась с двумя мужчинами и с удивлением узнала в одном из них Патрика Хедстрёма, а в другом, с обветренным лицом, его коллегу. Оба, не замечая ее, хмуро высматривали кого-то за ее спиной в комнате ожидания.

— Здравствуйте, что вы тут делаете? — спросила она с недоумением. Но тут же ее поразила неожиданная мысль: — Вы что-нибудь нашли? Что-то насчет Сары? Ведь нашли, да? Что это было? Что?

Она вся дрожала, нетерпеливо переводя взгляд с одного на другого. Но оба не отвечали.

Наконец заговорил Патрик:

— Что касается Сары, то в данный момент мы еще ничего не можем вам сказать.

— Но почему же тогда… — начала она растерянно и запнулась.

Помолчав немного, Патрик сказал:

— Мы пришли, потому что нам нужно поговорить с твоей матерью.

Сообразив, что они дожидаются, когда она их пропустит, Шарлотта отступила и словно в тумане наблюдала, как полицейские вошли в комнату и остановились перед Лилиан. Та встретила их, скрестив на груди руки и высоко подняв брови.

— Предлагаем вам пройти с нами.

— Но я не могу, вы же понимаете, — возмущенно начала Лилиан. — Мой муж лежит при смерти, и я не могу его бросить одного.

Стараясь усилить впечатление от своих слов, она даже топнула, но на полицейских это не произвело никакого впечатления.

— Стиг выживет, а у вас, к сожалению, нет выбора. Пока я прошу по-хорошему, но повторять просьбу не буду, — сказал Патрик.

Шарлотта не верила своим ушам. Вероятно, тут какое-то ужасное недоразумение! Если бы только Никлас был здесь, он бы всех успокоил и в два счета бы все уладил. Происходило что-то дикое и несуразное.

— А в чем дело? — прошипела Лилиан и произнесла то, о чем только что подумала Шарлотта: — Вероятно, произошло какое-то недоразумение.

— Утром мы эксгумировали тело Леннарта Клинга. Судебно-медицинский эксперт берет сейчас анализы, а у Стига они уже взяты, и скоро будет готов полный отчет. Кроме того, мы провели сегодня обыск в вашем доме. — Тут Патрик глянул через плечо на Шарлотту, но затем продолжил, повернувшись к Лилиан: — И кое-что там обнаружили. Мы можем обсудить с вами нашу находку прямо здесь и сейчас, если вам так угодно, в присутствии вашей дочери, или поехать в участок.

В его голосе не отражалось никаких эмоций, но глаза смотрели с ледяным холодом, совершенно ему не свойственным.

На секунду Лилиан встретилась глазами с Шарлоттой. Та не поняла ничего из того, что сказал Патрик, но что-то мелькнуло во взгляде Лилиан, еще больше усилив ее растерянность, и у Шарлотты мурашки пробежали по спине. Случилось что-то нехорошее.

— У папы же был синдром Гийена-Барре. Он умер от нервного заболевания, — полуутвердительно обратилась она к Патрику.

Полицейский не ответил. Шарлотта еще все успеет узнать — больше, чем бы ей хотелось.

Лилиан отвела взгляд от дочери. И, словно приняв решение, спокойно сказала Патрику:

— Я еду с вами.

Растерянная Шарлотта так и осталась стоять, не зная, ждать ли ей здесь или тоже ехать с ними. В конце концов за нее решила ее нерешительность. Застыв на месте, она молча смотрела, как ее мать удаляется по коридору в сопровождении двоих полицейских.

~~~

Хинсеберг,[27] 1962 год

Она решила, что навестит Агнес в первый и последний раз. Мысленно она уже перестала называть ее мамой — просто Агнес.

Ей только что исполнилось восемнадцать, и она покинула дом последних приемных родителей, ни разу не оглянувшись. Она не скучала по ним, а они по ней.

За прошедшие годы ей часто приходили письма — толстые конверты, которые пахли как Агнес. Она их даже не вскрывала, однако и не выбрасывала. Они лежали в чемодане, ожидая часа, когда, может быть, будут прочитаны.

Об этом Агнес и спросила в первую очередь:

— Ты получала мои письма, darling?

Мэри молча продолжала разглядывать ее. Четыре года они не виделись, и ей нужно было заново изучить это лицо, прежде чем начать разговор.

Ее удивило, как мало отразилось на Агнес пребывание в тюрьме. Выбор одежды был не в ее власти, так что от элегантных нарядов осталось одно воспоминание, но в прочем она, казалось, следила и ухаживала за собой все так же ревностно: волосы были уложены в новую прическу в виде высокой копны, глаза по моде густо подведены и в уголках нарисованы стрелки, ногти такие же длинные, какими Мэри их помнила. Сейчас Агнес нетерпеливо барабанила ими по столу в ожидании ответа.

Прошло еще некоторое время, прежде чем Мэри наконец заговорила.

— Да, но я их не читала. И не называй меня «darling», — закончила она и с интересом стала ждать ответа.

Она уже не боялась сидевшей перед ней женщины. По мере того как росла ее ненависть, внутреннее чудовище пожрало прежний страх. Такая огромная ненависть несовместима со страхом.

Агнес не могла упустить такой великолепный случай разыграть драматическую сцену.

— Ты их не читала? — вскричала она. — Я тут сижу взаперти, а ты разгуливаешь на свободе, ты развлекаешься, занимаешься бог знает чем, а для меня единственная радость — это знать, что любимая дочь читает письма, на которые я трачу бесконечные часы. А ты за целых четыре года не прислала мне ни единого письмеца, ни разу не поговорила со мной по телефону!

Агнес принялась громко всхлипывать, но не пролила ни слезинки — иначе идеально наложенная тушь потекла бы с ресниц.

— Почему ты это сделала? — тихо спросила Мэри.

Та мгновенно прекратила рыдать, спокойно достала сигарету, аккуратно прикурила и, сделав несколько глубоких затяжек, ответила с тем же несокрушимым спокойствием:

— Потому что он меня предал. Он решил, что меня можно бросить.

— Неужели нельзя было просто дать ему уйти?

Мэри приблизила лицо к Агнес, чтобы ничего не упустить из ответа. Она столько раз задавалась этим вопросом сама с собой, что теперь боялась потерять хоть словечко.

— Ни один мужчина не смеет бросать меня, — повторила Агнес. — Я сделала то, к чему меня вынудили. — Затем она перевела холодный взгляд на дочь: — Тебе ли не знать этого, а?

Мэри отвела глаза. Чудовище в ней беспокойно зашевелилось.

— Я хочу, чтобы ты переписала на меня дом во Фьельбаке, — резко бросила она. — И собираюсь там поселиться.

Агнес приготовилась что-то возразить, но Мэри поспешно добавила:

— Если ты хочешь поддерживать со мной впредь какую-то связь, то сделаешь, как я сказала. Если перепишешь на меня дом, то обещаю читать твои письма и отвечать на них.

Агнес заколебалась, и Мэри быстро продолжила:

— У тебя больше никого не осталось, кроме меня. Может быть, это и немного, но все же я единственный человек, который у тебя еще есть.

Несколько невыносимо долгих секунд Агнес взвешивала все за и против и, рассудив, как будет для нее самой лучше, наконец приняла решение:

— Ладно, пускай будет по-твоему. Хотя я и не понимаю, что ты собираешься делать в этой дыре, но раз уж тебе так хочется…

Агнес пожала плечами, а Мэри почувствовала прилив радости.

Этот план сложился у нее за последние годы. Она хотела начать все сначала. Стать совершенно другим человеком. Стряхнуть с себя все, что к ней пристало от прошлого, как старую ветошь. Она подала заявление о перемене имени, вторым шагом должно было стать приобретение дома во Фьельбаке, и она начала работать над тем, чтобы изменить свою внешность. Вот уже целый месяц она не позволяла себе ни одной лишней калории, а ежеутренняя часовая прогулка тоже делала свое дело. Все станет другим. Все будет по-новому.

Последнее, что она услышала, покидая Агнес в комнате для свиданий, были удивленные слова:

— Никак ты сбросила вес?

Мэри даже не обернулась. Она начала свой путь к тому, чтобы стать другим человеком.

~~~

На следующий день ветер улегся, и осенняя погода показала себя с самой лучшей стороны. Листва, которая устояла под порывами ветра, покраснела и пожелтела и теперь, отливая золотом, тихо покачивалась от легкого бриза. Солнце сияло. Оно не грело, но от его лучей убавилась сырость, которая, проникая сквозь все слои одежды, вызывала ощущение холодной влажности.

Патрик вздыхал, сидя на кухне. Лилиан по-прежнему отказывалась говорить, несмотря на все улики, которые против нее имелись. Их оказалось достаточно для взятия под арест, и пока у них еще оставалось в запасе время, чтобы с ней поработать.

— Ну, как идет дело? — спросила Анника, заглянувшая с чашкой за новой порцией кофе.

— Не очень. — Патрик опять глубоко вздохнул. — Она настоящий кремень. Не говорит ни слова.

— А нам обязательно нужно признание? И так, кажется, достаточно доказательств.

— Да, конечно. Но недостает мотива. По каким причинам она убила одного мужа и пыталась убить второго, я еще как-то могу вообразить, но Сару-то зачем?

— А как ты узнал, что это она убила Сару?

— Я не узнал, — сказал Патрик. — Но вот это подсказало мне, что в то утро, когда исчезла Сара, кто-то говорил неправду и этим кем-то может быть только Лилиан.

С этими словами он включил маленький магнитофон, который стоял перед ним на столе. В комнате раздался голос Моргана:

«Я этого не делал. Я не могу сидеть в тюрьме до конца жизни. Я не убивал ее. Я не знаю, как куртка оказалась у меня. Она была на ней надета, когда она вернулась домой. Пожалуйста, не оставляй меня тут».

— Ну, слышала? — спросил Патрик.

Анника помотала головой:

— Нет. Я ничего особенного не услышала.

— Послушай еще раз. Повнимательнее. — Он перемотал пленку и снова нажал на «пуск».

«Я этого не делал. Я не могу сидеть в тюрьме до конца жизни. Я не убивал ее. Я не знаю, как куртка оказалась у меня. Она была на ней надета, когда она вернулась домой. Пожалуйста, не оставляй меня тут»…

— «Она была на ней надета, когда она вернулась домой», — тихо повторила Анника.

— Вот именно! Лилиан утверждала, что Сара ушла и уже больше не возвращалась, но Морган видел, как она снова вошла в дом. А причина солгать об этом была как раз у Лилиан. Иначе почему она не рассказала, что Сара вернулась?

— Но как это можно — утопить собственную внучку? И зачем она запихивала ей в рот золу? — недоумевала Анника, медленно покачивая головой.

— Вот это я бы и хотел узнать, — в сердцах сказал Патрик. — А она сидит передо мной и только усмехается, ничего не желает говорить, не признается и не защищается.

— Ну а мальчуган в коляске? Зачем она нападала на него и на Майю?

— Я думаю, что с Лиамом это был отвлекающий маневр, — ответил Патрик, вертя в руках чашку. — Он мог подвернуться ей случайно, и она сделала это, чтобы отвлечь внимание от своей семьи. В первую очередь от Никласа, как мне кажется. А за Майю она взялась, вероятно, из мести за то, что я занялся ею и ее близкими.

— Да, я слышала, что раскрыть убийство Леннарта и попытку убийства Стига тебе помог удачный случай.

— К сожалению, тут я не могу похвастаться, что мне это удалось благодаря моим талантам. Если бы я в тот вечер не посмотрел «Crime Night» на канале «Дискавери», то никогда бы не догадался. Но когда они описали дело той женщины в США, которая отравляла своих мужей, и рассказали, что одному из них сначала поставили диагноз «синдром Гийена-Барре», у меня в голове что-то щелкнуло. Эрика как-то упоминала, что отец Шарлотты умер от нервной болезни, а если сопоставить с этим ситуацию Стига… Два мужа, и у обоих одно и то же редкое заболевание — это поневоле наводит на размышления. Я сразу разбудил Эрику, и она подтвердила, что, по словам Шарлотты, ее папа умер от синдрома Гийена-Барре. Но когда я звонил в больницу, я все-таки не был вполне уверен, поэтому так обрадовался, когда пришли результаты анализов, которые показали большое содержание мышьяка в организме Стига. Теперь мне только бы еще добиться от нее, почему она это сделала! А она отказывается что-либо говорить!

Он беспомощно взъерошил себе волосы.

— Ты и так делаешь все, что можешь, — утешила его Анника и повернулась, чтобы идти. Но потом вдруг обернулась и спросила: — Кстати, ты слышал последнюю новость?

— Нет. А что? — ответил Патрик усталым голосом без всякого энтузиазма.

— Эрнста действительно-таки уволили. А на его место Мельберг берет какую-то даму. Наверное, вышестоящее начальство указало ему на дискриминацию по половому признаку в нашем отделе.

— Ой, ой! Бедняжка! — засмеялся Патрик. — Будем надеяться, что эта женщина умеет за себя постоять.

— Больше я о ней ничего не знаю. Так что посмотрим, когда она у нас появится. Кажется, она приступает к работе через месяц.

— Наверняка это будет неплохо. В конце концов, все лучше, чем Эрнст.

— Да, в этом ты действительно прав. И не вешай носа! Ведь убийца поймана, а это главное. А уж вопрос «почему» пускай останется между ней и нашим Создателем.

— Я еще не окончательно потерял надежду, — пробормотал Патрик и отправился делать еще одну попытку.

Он зашел за Йостой, и вместе они отвели Лилиан в кабинет для допросов. После двух дней, проведенных в камере, вид у нее был несколько запущенный, но держалась она совершенно спокойно. Не считая единственной вспышки раздражения, которую она позволила себе в момент задержания, Лилиан выказывала необыкновенное самообладание. Что бы они ни говорили, им не удавалось вывести ее из равновесия, и Патрик уже отчаивался, не веря, что сумеет от нее добиться толку. Однако нужно было сделать последнюю попытку, а затем он передаст ее прокурору, улик уже достаточно. Но он все же жаждал добиться от нее ответа насчет Майи. Он сам себе удивлялся, что при встречах с ней ему удается держать в узде свой гнев, но все время старался не терять из вида основную цель допроса. Главное было заманить Лилиан в ловушку, чтобы вырвать у нее объяснения. Если бы он позволил себе вымещать на ней свои обиды, это не приблизило бы дело к завершению. Он также понимал, что дай он своей досаде хоть немного воли, его сразу же отстранили бы от дальнейших допросов. За ним и так уж внимательно следили все окружающие, зная о том, что он имеет личное отношение к этому делу.

Набрав в грудь воздуха, он начал:

— Сегодня похороны Сары. Вы это знаете?

Патрик и Йоста сидели по одну сторону стола, Лилиан располагалась напротив. Она мотнула головой.

— Вы хотели бы на них присутствовать?

Она только слегка пожала плечами и усмехнулась загадочной улыбкой.

— Как вы думаете, что чувствует сейчас по отношению к вам Шарлотта?

Патрик все время менял тему разговора в надежде наткнуться на больное место и вызвать у задержанной хоть какую-то реакцию, однако она оставалась почти нечеловечески бесчувственной.

— Я ее мать, — спокойно ответила Лилиан. — И этого она никак не может изменить.

— А вы думаете, она бы хотела?

— Может быть. Но ее желания ничего не меняют.

— Как вы думаете: она хотела бы узнать, почему вы это сделали? — вставил Йоста. Он пристально следил за Лилиан, пытаясь отыскать малейшую щелочку, казалось бы, в непробиваемой броне, которой та себя окружила.

Ничего не ответив, Лилиан с безразличным видом стала разглядывать свои ногти.

— У нас есть доказательства, и вы это знаете. Мы вам их уже предъявляли. Мы ни на секунду не сомневаемся в том, что вы умышленно убили двух человек и пытались убить третьего. За отравление мышьяком Леннарта и Стига вы получите много-много лет тюремного заключения. И если вы расскажете об убийстве Сары, это уже ничего для вас не изменит. Убийства мужей никому не в новинку, и я могу представить себе тысячу причин, по которым они совершаются, но внучку-то за что? За что было убивать Сару? Она вас раздражала? Вы разозлились на нее и не смогли сдержаться? У нее начался один из приступов ярости, и вы решили успокоить ее, посадив в ванну, и нечаянно перестарались? Расскажите нам!

Однако, как и на предшествующих допросах, они не услышали никакого ответа. Она только надменно усмехалась.

— У нас есть доказательства! — повторил Патрик, теперь уже с раздражением. — Пробы из могилы Леннарта показали высокое содержание мышьяка, то же самое и у Стига, и нам удалось показать, что отравление происходило в течение полугода путем введения все увеличивающихся доз. Мышьяк мы нашли в старой упаковке крысиного яда, которую вы хранили в подвале. У Сары в легких были обнаружены частицы золы, которую вы прятали у себя в спальне. Вы измазали маленького ребенка золой, чтобы сбить нас со следа, а также оставили куртку Сары в домике Моргана, чтобы свалить вину на него. То, что Кая изобличили в педофилии, оказалось для вас неожиданной удачей. Но у нас есть магнитофонная запись допроса Моргана, где он показал, что видел, как Сара вернулась в то утро домой, тогда как вы нам солгали, будто этого не было. Мы знаем, что это вы убили Сару. Так помогите же нам теперь, помогите своей дочери, чтобы она могла жить дальше. Скажите нам — почему? А моя дочь? Зачем вам было утаскивать ее из коляски? Вы хотели отомстить мне? Говорите же со мной!

Лилиан указательным пальцем водила по столу, рисуя круги. Она уже не впервые слушала уговоры Патрика, но все его попытки разговорить ее оставались тщетными.

Патрик чувствовал, что начинает терять самообладание, и решил, что пора заканчивать, пока он не наделал глупостей. Он резко встал, скороговоркой произнес заключительные слова, необходимые для окончания допроса, и направился к двери. С порога он обернулся:

— То, что вы сейчас делаете, непростительно. В вашей власти положить конец тому, что переживает ваша дочь, но вы не желаете ей помочь. Это не только непростительно, это бесчеловечно.

Он попросил Йосту отвести Лилиан назад в камеру, поскольку сам не мог вынести ее ни секундой дольше. На какой-то миг ему показалось, что он заглянул в глаза абсолютному злу.

— Чертовы бабы! Везде они воду мутят, и нигде от них нет спасения, — бурчал Мельберг. — А теперь еще и на работе с ними возись. Ну не понимаю я, какой смысл в этих квотах! Я-то по простоте душевной думал, что сам могу подбирать себе кадры. Ан нет! Изволь, оказывается, принимать на работу какую-то юбку, которая, поди, и мундир застегнуть не умеет. Разве ж это правильно?

Симон ничего не ответил и даже не поднял глаз от тарелки.

Обедать дома было непривычно, но входило в программу развития отцовско-сыновних отношений, разработанную Мельбергом. Он старался, нарезал всяких овощей, которых раньше вообще не бывало в его холодильнике, однако Симон, как Мельберг с раздражением отметил, даже не притронулся ни к огурцам, ни к помидорам, а вместо этого налегал только на макароны и котлеты, полив их сначала большим количеством кетчупа. Ну, кетчуп — это вообще-то тоже помидоры, так что ладно, сойдет.

При одной мысли о новой сотруднице у него повышалось давление, и он отвлекся от нервирующей темы, обратившись к планам на будущее сына.

— Ну как? Ты подумал насчет работы? Если ты считаешь, что от гимназии тебе никакой пользы, то я, конечно, могу тебе помочь найти какую-нибудь халтурку. Не всем же быть учеными, а если у тебя найдется хоть вполовину отцовской практической сметки, то этого хватит, — похохатывая, сказал Мельберг.

Менее толковый родитель, возможно, обеспокоился бы, заметив полнейшее безразличие отпрыска к собственному будущему, но Мельберг не видел причин волноваться. Конечно же, это случайная заминка! Он задумался, кем бы ему хотелось видеть своего сына — адвокатом или врачом, и решил, что лучше адвокатом. Врачи сейчас уже не так хорошо зарабатывают, как раньше. Но прежде чем направить парня на истинный путь, ему надо дать время для раскачки. Пускай почувствует, как трудно бывает в жизни, тогда небось сразу возьмется за ум! Мать Симона, правда, предупредила его, что у мальчика прочерки чуть ли не по половине предметов, и это, конечно, могло стать препятствием на его пути. Но Мельберг мыслил позитивно. Наверняка все это — результат того, что дома он не чувствовал поддержки. Способности у него есть, их только надо пробудить, а не то, чего доброго, можно подумать, будто матушка-природа сыграла с ними злую шутку!

Симон лениво жевал котлету и, казалось, не спешил ответить на вопрос отца.

— Ну так что ты скажешь насчет того, чтобы пойти на работу? — повторил Мельберг уже несколько раздраженно.

Как же так! Он старается наладить тесную связь с сыном, а тот даже не удосуживается ответить!

Не переставая жевать, Симон наконец произнес:

— Нет, наверное.

— Что значит — «нет, наверное»? — возмущенно воскликнул Мельберг. — А как ты себе это представляешь? Так и будешь тут торчать, есть мой хлеб и целыми днями бездельничать? Ты так себе это представляешь?

Симон на это и бровью не повел.

— Ну, поеду тогда обратно к матери.

Это заявление поразило Мельберга как удар грома. Где-то в области сердца появилось странное ощущение.

— Обратно к матери? — глупо повторил он, словно не веря своим ушам. Да так оно и было — эту альтернативу он как-то не принимал в расчет. — Но я думал, что тебе там плохо живется? Что тебе «осточертела эта старуха», как ты сам сказал, когда приехал.

— Да ну! Мама — она что надо, — сказал Симон и уставился в окно.

— Ну а я как же? — спросил Мельберг жалким голосом, не в силах скрыть охватившую его обиду.

Он уже раскаивался, что разговаривал так строго. Может, не так уж обязательно нужно прямо сейчас отправлять парня на работу. Еще успеет нагорбатиться, свет клином на этом не сошелся, можно и подождать.

Он поторопился высказать свою новую точку зрения, но не достиг этим желаемого эффекта.

— Да какая разница! Мамаша тоже наверняка погонит меня на работу. Главное, там у меня кореши. Дома у меня много корешей, а тут я ни черта никого не знаю, ну вот и… — Симон замолчал, не договорив.

— А как же все, что мы делали с тобой вместе, — начал Мельберг, — как отец с сыном? Я-то думал, ты рад наконец-то побыть с папкой. Познакомиться со мной и так далее.

Он лихорадочно подыскивал новые доводы. Ему уже казалось странным, что всего лишь две недели назад, узнав о приезде сына, он мог впасть в панику. Иногда он, конечно, сердился на Симона, но все же… Впервые в жизни, можно сказать, он с нетерпением ожидал момента, когда после рабочего дня откроет дверь своей квартиры. И вот все это грозит исчезнуть!

Мальчик пожал плечами:

— Ты — клевый. И дело не в тебе. Но я никогда не собирался переезжать к тебе навсегда. Это мамка только так говорит, когда разозлится. Раньше она меня отправляла к бабке, но как бабка заболела, маманя просто не знала, куда меня девать. Но вчера я с ней говорил, она уже успокоилась и хочет, чтобы я вернулся домой. Так что я завтра уезжаю девятичасовым, — сообщил он, косясь в сторону, но затем все же поднял взгляд. — А так вообще с тобой было клево. Честно. И ты был что надо, и старался, и все такое. Так что я как-нибудь еще приеду повидаться, если ты не против, — закончил он и, подумав секунду, все-таки добавил: — Папаня.

У Мельберга потеплело в груди. Мальчик назвал его папой. Черт возьми! Первый раз в жизни он услышал, как кто-то сказал ему «папа»!

Ему вдруг стало легче принять неожиданное известие об отъезде сына. Он же будет приезжать, чтобы повидаться. Повидаться с «папаней».

Это было самое тяжелое переживание в их жизни, но оно же давало им чувство завершенности, на котором можно будет строить свою дальнейшую жизнь. Зрелище опускаемого в землю белого гробика заставило их крепче держаться друг за друга. Наверное, ничто на свете не могло быть горше, чем прощание с Сарой.

Они решили никого больше не звать на похороны. Церковная церемония была простой и короткой — они сами так пожелали. Только они и священник. А теперь вдвоем стояли над могилой. Священник произнес слова, которых требовал обряд, а затем тихо удалился. Они бросили на гроб одну розу, и она ярко розовела на белом фоне. Розовый цвет был ее любимым. Возможно, как раз оттого, что так резко контрастировал с рыжими волосами. Сара никогда не выбирала простых путей.

Ненависть к Лилиан оставалась еще свежа и остра. Шарлотте было стыдно, что и в кладбищенской тишине она источает ненависть каждой порой своего существа. Может быть, со временем это чувство притупится, но краем глаза она видела холмик над свежей могилой своего отца, похороненного дважды, и сама не верила, что гнев и горе когда-нибудь пройдут.

Лилиан отняла у нее не только Сару, но и отца, и этого она ей никогда не простит. Да и как такое простить? Священник что-то говорил о прощении, которое помогает унять боль, но как можно простить чудовище? Она даже не понимала, почему мать совершила эти ужасные злодеяния, и бессмысленность ее поступков еще больше усиливала ненависть и горе Шарлотты. Было ли это полное сумасшествие, или она действовала согласно какой-то собственной перевернутой логике? Мысль о том, что они этого никогда не узнают, еще больше усугубляла и без того невыносимую боль, и Шарлотта готова была любыми средствами вырвать у матери признание, лишь бы добиться правды.

Кроме цветов, присланных соболезнующими соседями и знакомыми, в церковь принесли еще два небольших венка. Один прислала Аста. Он лежал возле гроба, а затем его переправили на кладбище, чтобы поместить возле простого надгробия. Аста сама обратилась к ним с вопросом, можно ли ей присутствовать, но они вежливо отклонили просьбу, так как хотели побыть наедине. Зато попросили свекровь посидеть в это время с Альбином и этим невероятно ее обрадовали.

Второй венок был от бабушки самой Шарлотты, но его она, сама не зная почему, не захотела класть рядом с гробом и велела выбросить. Ей всегда казалось, что Лилиан должна быть похожа на свою мать, и инстинктивно чувствовала, что она-то и есть источник зла.

Обнявшись, они долго молча стояли над могилой, затем тихо пошли прочь. По пути Шарлотта на несколько секунд задержалась у могилы отца и кивнула, прощаясь с ним во второй раз.

В тесной камере Лилиан, как ни странно, впервые за многие-многие годы почувствовала себя спокойно. Она лежала бочком на узкой койке, дыша ровно и глубоко. Она не понимала, почему те, кто досаждал ей вопросами, так сильно волновались. Не все ли равно, по каким причинам она это делала? Важны ведь только последствия, результаты тех или иных действий. Так и было всегда. А тут вдруг такой интерес к тому, какой путь к этому вел, к логике поступков, к объяснению причин, каким-то истинам.

Она могла бы поговорить с ними про подвал. О тяжелом, сладком запахе маминых духов. О голосе, который звучал так пленительно, когда называл ее «darling». Могла бы рассказать и об ощущении шершавой сухости во рту, о чудище, которое шевелилось у нее внутри, постоянно настороженном, постоянно готовом действовать. В первую очередь она могла бы описать свои руки, дрожащие не от страха, а от ненависти, когда они сыпали яд в чай папы, а затем тщательно размешивали, пока все не растворилось в горячем напитке. Очень удачно, что он всегда любил чай послаще.

Это стало для нее первым уроком: никогда не верить обещаниям. Мама ведь обещала, что все станет иначе — как только исчезнет папа, они заживут по-новому, вместе и дружно. Никаких больше подвалов, никаких страхов, мама будет ласкать ее, называть «darling», и уже никто больше никогда не встанет между ними. Но обещания так же легко нарушаются, как и даются. Это она запомнила и с тех пор никогда не позволяла себе забывать. Иногда у нее в голове мелькала догадка, что мама, может быть, говорила о папе неправду, но эту мысль она подавила и спрятала на самом дне души, не смея даже думать об этой возможности.

Потом она запомнила и другой важный урок: ни от кого не терпеть предательства. Папа ее предал. Мама ее предала. Те семьи, куда девочку поочередно отдавали, как бесчувственную вещь, тоже предали ее своим равнодушием.

Приехав навестить свою мать в тюрьме Хинсеберг, она уже приняла решение. Она собиралась построить себе новую жизнь, такую, какой она сама будет управлять. Первым шагом была перемена имени. Больше она не желала слышать имя, которое, словно яд, сочилось из уст матери: «Мэри. Мэ-э-ри-и-и». Когда она сидела в подвале, это имя эхом отдавалось от стен, заставляя ее съеживаться, чтобы стать маленькой-маленькой.

Имя Лилиан она выбрала за то, что оно так не похоже на «Мэри» и напоминало о цветке — нежном, эфирном и в то же время крепком и упругом.

Ценой тяжкого труда она изменила свою внешность: установила для себя военную дисциплину, отказывая себе во всем, чем раньше наедалась до отвала, и с поразительной скоростью начала сбрасывать лишние килограммы, пока от прежней тучности не остались одни воспоминания. С тех пор она тщательно следила за тем, чтобы не прибавить ни одного грамма, и презирала тех, кто, как ее дочь, не обладал такой же силой характера. Избыточный вес Шарлотты был ей противен, ибо слишком напоминал о тех временах, которые она хотела забыть. Распущенность, несобранность, мягкотелость пробуждали в ней настоящую ярость, и порой ей приходилось бороться с желанием живьем содрать с Шарлотты лишний слой жира.

Они издевательски спрашивали, не разочаровало ли ее то, что Стиг остался жив, но она не отвечала. Если быть честной, она и сама этого не знала. Она не строила подробных планов, все получилось как-то само собой. Да и началось оно еще с Леннарта — из-за его разговоров о том, что им-де лучше развестись. Мол, с тех пор как уехала Шарлотта, он обнаружил, что у них с Лилиан не осталось почти ничего общего. Она не могла теперь вспомнить, решила ли она уже сразу тогда, что он должен умереть. Она это сделала так, будто кто-то все решил за нее и двигал ее руками. Банка с мышьяком попалась ей, еще когда они только купили этот дом. Почему она тогда ее не выбросила, Лилиан и сама не знала. Быть может, потому, что уже тогда чувствовала: однажды яд ей пригодится.

Леннарт никогда ничего не делал второпях, поэтому она знала, что пройдет какое-то время, прежде чем он соберется съехать. Она начала с маленьких доз, чтобы он не умер сразу, но достаточных для того, чтобы муж разболелся. Постепенно Леннарт слабел, а ей нравилось ухаживать за ним. Прекратились разговоры о разводе, даже наоборот — он стал смотреть на нее с благодарностью, когда она его кормила, меняла ему одежду и отирала пот со лба.

Порой она ощущала, как беспокойно шевелится чудовище. От нетерпения.

Как ни странно, ей никогда не приходило в голову, что ее могут разоблачить. Ведь все происходило так естественно, само собой, одно вытекало из другого. Когда Леннарту поставили диагноз «синдром Гийена-Барре», она приняла это за подтверждение, что все идет как должно. Она же делала только то, что было ей предначертано.

В конце концов он все же ее покинул — но уже на ее условиях. Обещание, данное самой себе, что ее больше никто никогда не предаст, не было нарушено.

А потом она встретила Стига. Он был такой постоянный и преданный по натуре, что она твердо верила — он ее никогда не бросит. Он делал все, как она скажет, согласился остаться с ней в доме, в котором она жила с Леннартом. Она объяснила, что для нее это важно, это ее дом, купленный на деньги, вырученные от продажи дома, который на нее переписала мама и в котором она жила, пока не вышла за Леннарта. Тогда, к большому ее горю, пришлось тот дом продать, поскольку он оказался слишком мал для семьи. Но она всегда об этом жалела, и дом в Сельвике казался ей плохой заменой. Но по крайней мере, он был ее собственный, и Стиг это понял.

Но постепенно, с годами, Лилиан стала замечать растущее в нем недовольство, словно она в чем-то постоянно недотягивала. Они все время гнались за чем-то другим, чем-то лучшим. Даже Стиг. Когда он начал заговаривать о том, что они перестали понимать друг друга, что надо бы разойтись и начать жизнь врозь, ей уже не пришлось принимать решение. Она отреагировала на его слова действием — так же естественно, как вторник следует за понедельником. И Стиг, как и Леннарт, так же доверчиво положился на ее помощь, когда она стала его сиделкой, начала ухаживать за ним, как любящая жена. Он тоже был так благодарен ей за все, что она для него делала. Она и на этот раз знала, что предстоит неизбежное расставание, но это уже не имело значения, поскольку время и час, когда оно настанет, теперь определяла она.

Лилиан перевернулась на другой бок и подложила под щеку ладони. Уставясь незрячим взглядом в стенку, она мысленно видела картины прошлого. Не настоящего. Не будущего. Значение имело только то, что осталось позади.

Она видела отвращение на лицах тех, кто ее расспрашивал о девчонке. Им этого никогда не понять. Девчонка была безнадежна: такая непослушная, непочтительная. Только после того как Шарлотта и Никлас переехали к ней и Стигу, у нее открылись глаза и она поняла, какой это ужас. Сначала она даже испугалась, но затем поняла: это судьба. Девочка так походила на ее мать. Может быть, не внешне, но Лилиан видела в ее глазах то же зло. За прошедшие годы ей постепенно открылось, что Агнес была злым человеком. Лилиан с наслаждением наблюдала, как время разрушало былую красавицу. Она поселила мать поблизости — не для того чтобы навещать, а ради ощущения власти, которое она испытывала, отказывая матери в посещениях, без которых та мучилась в своей мерзости. Ничто не радовало ее так, как сознание, что Агнес здесь, рядом, и в то же время так далеко, медленно умирает, сгнивая изнутри.

Мать была нехорошим человеком, и девочка оказалась вся в нее. Лилиан видела, как девчонка исподтишка сеяла раздор и разрывала слабые нити, на которых держался брак Никласа и Шарлотты. Ее нескончаемые припадки и настойчивость, с которой она боролась за внимание родителей, незаметно подтачивали их отношения, и уже скоро они решат, что единственный выход для них — развод. Этого Лилиан не могла допустить. Без Никласа Шарлотта будет полным ничтожеством. Необразованная, толстая мать-одиночка с двумя детьми, лишившаяся положения жены успешного человека. Некоторые женщины из поколения Шарлотты, наверное, назвали бы такие взгляды устарелыми, сказали бы, что теперь не модно добиваться места под солнцем путем замужества. Но Лилиан-то знала, что это не так. В том обществе, среди которого она жила, статусу по-прежнему придавалось большое значение, и она хотела, чтобы все оставалось как есть. Она знала, что, обсуждая ее, люди часто добавляли: «Лилиан Флорин? Да у нее зять, между прочим, доктор». Это поднимало ее авторитет, а девчонка могла разрушить все.

Поэтому она сделала то, что от нее требовалось. Проследила, как Сара, отправившись к Фриде, вернулась с полдороги за забытой шапкой. В целом она и сама не знала, почему это произошло именно тогда, — просто подвернулся удобный случай. Стиг спал глубоким сном после снотворных таблеток и не проснулся бы, даже если в доме взорвалась бомба. Шарлотта улеглась отдыхать у себя внизу, и Лилиан было известно, что к ней туда почти не доносятся никакие звуки. Альбин спал, а Никлас ушел на работу.

Все оказалось проще, чем она думала. Девчонка решила, что купание в одежде — это такая игра. Она, конечно, отбивалась, когда Лилиан стала кормить ее «смирением», но силенок ей не хватило. И удерживать ее голову под водой было совсем не трудно. Единственная сложность возникла с тем, как незаметно доставить тело на берег моря. Но Лилиан знала, что судьба на ее стороне и неудача ей не грозит. Она завернула тело Сары в одеяло, отнесла на руках, а затем скинула в воду и смотрела, как оно погружалось. На это ушло всего несколько минут, а счастье, как она и думала, было на ее стороне, так что никто ничего не видел.

Остальное она делала по наитию. Когда полиция начала рыскать вокруг Никласа, она поняла, что никто, кроме нее, его не спасет. Пришлось сбивать полицию со следа, и тут ей повезло наткнуться на спящего ребенка, оставленного за «Скобяными товарами». Ужасная безответственность — вот так без присмотра бросать младенца! Его мать заслуживала, чтобы ее проучили. А Никлас, как она заранее выяснила, сидел на работе, так что полиции поневоле придется исключить его из числа подозреваемых.

Дочку Эрики она тоже выбрала, чтобы дать кое-кому полезный урок. Услышав от Никласа, что Эрика посоветовала ему и Шарлотте поскорее обзавестись отдельным жильем, она почувствовала такое возмущение, что у нее даже в глазах потемнело. Какое право имеет Эрика лезть со своими советами! Какое право она имеет вмешиваться в их жизнь! Отнести спящего младенца за угол дома оказалось совсем не трудно. Зола должна была служить предупреждением. Она не решилась подождать поблизости, чтобы посмотреть, какое лицо будет у Эрики, когда та выглянет на крыльцо и обнаружит, что младенца нет на месте, но она видела эту картину мысленным взором и радовалась.

Тут ее начал одолевать сон. Лилиан закрыла глаза и задремала на камерной койке. Перед ней в каком-то сюрреалистическом хороводе вереницей проходили знакомые лица — отец, Леннарт и Сара. За спиной Сары возникло лицо Стига, изнуренное и исхудалое. Но в середине хоровода кружилась мама. В паре с чудовищем, обнявшись и прильнув щекой к щеке, она исполняла страстный танец и нашептывала: «Мэри, Мэри, Мэ-э-э-ри-и-и-и».

Затем накатили темные волны сна.

Сидя у окошка дома престарелых, Агнес всей душой жалела себя. На улице хлестал дождь, барабаня по стеклу, и она вздрагивала так, словно его плети били ей прямо в лицо.

Она не понимала, почему Мэри не приходит ее навестить. Откуда такая ненависть, такая злоба? Разве она не делала для дочери все, что только могла? Разве не была для нее такой хорошей матерью, лучше которой невозможно себе представить? А все неудачи случались ведь не по ее вине. Виноваты в этом были другие, а не она. Если бы ей хоть немножко больше везло, то все сложилось бы иначе. Но Мэри этого не понимает. Она воображает, будто во всех несчастьях виновата Агнес, и сколько Агнес ни старалась ей объяснить, как все было на самом деле, девочка ее не слушала. Из тюрьмы она отправила много-много писем и в них подробно объясняла, почему ее нельзя винить в том, что случилось, но девочка оказалась какой-то невосприимчивой, она словно бы ожесточилась.

При мыслях о такой несправедливости старые глаза Агнес заслезились. Никогда она не видела от дочери ничего хорошего, хотя сама всю жизнь на нее положила. Все то, за что Мэри на нее обижалась, она делала для ее же блага. Она же вовсе не для собственного удовольствия наказывала дочь и говорила ей, что она толстая и безобразная. Нет, ей, напротив, самой было очень больно, но материнский долг вынуждал ее поступать так жестоко. И ведь часть ее усилий дала свои плоды. Разве Мэри в конце концов не взяла себя в руки и не избавилась от лишнего жира? Взяла и избавилась. И все благодаря стараниям матери, только где, спрашивается, признательность!

От сильного порыва ветра по стеклу ударила ветка. Агнес в инвалидном кресле так и подскочила, но тотчас же посмеялась над собой. С чего бы ей на старости лет становиться пугливой? Она же никогда в жизни ничего не боялась — за исключением бедности, холода, голода, грязи, унижения. Все это в юные годы нагнало на нее такого страха, что она потом до умопомрачения боялась снова впасть в нищету и искала спасения в связях с мужчинами, которых встречала в США, потом — с Оке и Пером-Эриком. Но все они ее обманули, все нарушили свои обещания, в точности как отец. И все были за это наказаны.

В конечном счете последнее слово всегда оставалось за ней. Голубая шкатулка и ее содержимое служили ей постоянным напоминанием о том, что только она сама управляет своей судьбой и в этой борьбе все средства хороши.

Золу, которая хранилась в шкатулке, она раздобыла вечером накануне отплытия в Америку. Под покровом тьмы она сходила на пожарище и собрала золу в том месте, где, как она знала, лежали Андерс и мальчики. Зачем — она тогда еще не отдавала себе отчета, но с годами поняла причину своего импульсивного решения. Деревянная шкатулка с золой всегда напоминала ей о том, как легко сделать шаг, приближающий к цели.

Этот план сложился и постепенно созрел по мере приближения дня, когда предстояло отправиться в Америку. Она понимала, что ее судьба будет навсегда предрешена, если она покорной овцой отправится за океан вместе с семьей, которая сковывала ее, будто каторжная цепь. Одна же она получит возможность построить себе новое будущее, в котором бедность останется далеким и странным воспоминанием.

Андерс даже ничего не успел понять. Нож вонзился ему точно в сердце, по самый черенок, и он бездыханным рухнул на кухонный стол, будто кусок мяса.

Мальчики в это время спали. Она тихонько прокралась в их комнату, вытащила из-под головы Карла подушку и положила ему на лицо, затем всей тяжестью навалилась сверху. Все получилось на удивление легко. Он немного побрыкался, но из-под подушки не вылетело ни звука, и Юхан спокойно проспал смерть своего брата. А затем настал его черед. Она повторила процедуру, но на этот раз ей пришлось труднее. Юхан всегда был покрепче и посильнее Карла, но он тоже недолго смог сопротивляться, а скоро сделался таким же безжизненным, как его брат. Оба лежали, уставясь незрячими глазами в потолок, а Агнес стояла над ними в каком-то странном оцепенении. Она словно бы поставила все на свои места, как тому следовало быть. Они не должны были рождаться, и вот их не стало.

Но прежде чем уйти, чтобы заняться устройством своей жизни, ей предстояло сделать еще одну вещь. Она свалила на полу в кучу одежду мальчиков, а затем пошла на кухню, где за столом осталось тело Андерса. Выдернув нож из его спины, она, напрягая силы, перетащила труп в комнату детей. Муж был настолько крупнее и тяжелее ее самой, что, когда она наконец свалила его, как мешок, на пол, вся одежда на ней насквозь промокла от пота. Она достала бутылку водки, которая хранилась в доме, вылила ее на сложенную в кучу одежду и раскурила сигаретку. С наслаждением сделав несколько затяжек, она осторожно положила зажженную сигарету на пропитанные спиртом вещи. Оставалось надеяться, что она успеет отойти подальше от дома, пока огонь не разгорится.

Голоса в коридоре оторвали Агнес от воспоминаний. Она напряженно выжидала, пока они не пройдут мимо, надеясь, что пришли не к ней, и успокоилась только тогда, когда голоса миновали ее дверь и стали удаляться.

Ей не пришлось разыгрывать ужас, когда она, вернувшись из магазина, увидела пожар. Она даже не ожидала, что гореть будет так сильно и огонь так быстро распространится. Однако пламя уничтожило все дотла, и ее план удался вполне. Никому даже в голову не пришло заподозрить, что Андерс и дети сгорели уже мертвыми.

В первые дни после этого ее наполняло дивное чувство свободы, и она даже порой поглядывала себе под ноги, пытаясь убедиться, что от счастья не парит над землей. Внешне она соблюдала приличия, разыгрывала перед людьми безутешную вдову и мать, а про себя хохотала, видя, как легко обмануть глупую человеческую доверчивость. И самым большим дураком оказался ее отец. Ее так и подмывало рассказать ему, что она сделала, потрясти перед ним своим преступлением, точно скальпом, и сказать: «Смотри, что ты натворил. Смотри, к чему ты меня подтолкнул, изгнав из дома, словно вавилонскую блудницу». Однако она удержалась. Как ни хотелось ей возложить на него часть вины, его сострадание было для нее выгоднее.

Все сработало как нужно. План удался. Но все равно ее преследовали неудачи. Первый год в Нью-Йорке прошел так, как она рисовала себе в мечтах, сидя в бараке каменотесов, но потом все опять обернулось не так, как она заслуживала. Все время ее преследовала несправедливость!

Агнес почувствовала, как в груди у нее поднялось возмущение. Ей так хотелось освободиться от этой старой, мерзкой оболочки. Сбросить ее с себя, как кокон, и вылететь на волю той бабочкой, какой она когда-то была. Она ощущала исходивший от нее старческий запах, и ее тошнило от отвращения.

Вдруг ей пришла в голову утешительная мысль: может быть, она упросит дочь прислать сюда голубую шкатулку с золой. Самой Мэри эта вещь совершенно не нужна, а вот ей было бы так приятно в последний разок ощутить, как этот пепел сыплется у нее сквозь пальцы. От этой идеи она оживилась. Так и нужно сделать. Попросить Мэри, чтобы отдала ей шкатулку. Если дочь сама ее принесет, то можно будет, пожалуй, рассказать ей, что на самом деле там хранится. Говоря с дочерью, она всегда называла это «смирением», когда в подвале кормила ее содержимым шкатулки. На самом же деле то, чем она хотела напитать девочку, называлось «целеустремленность» — та сила, которая требуется, чтобы добиться всего, чего хочешь. И ей показалось, что она в этом преуспела, когда девочка выполнила ее пожелание относительно Оке. Но потом все рухнуло.

Ей так захотелось снова подержать в руках эту золу, что ее охватило страшное нетерпение. Агнес потянулась трясущейся морщинистой рукой за телефонной трубкой, но не успела. Рука замерла в воздухе, а затем со стуком упала вниз и повисла, голова опустилась на грудь. Глаза пустым взглядом уставились в стену, а изо рта вытекла на подбородок струйка слюны.

С тех пор как они с Мартином увезли Лилиан прямо из больницы в участок, прошла неделя. За это время Патрику довелось пережить чувство и облегчения, и отчаяния: наконец они нашли убийцу Сары, но преступница упорно отказывалась хоть как-то объяснить свои действия.

Патрик положил ноги на диванный столик и потянулся, закинув руки за голову. На этой неделе ему удавалось больше времени проводить дома, и это успокаивало его совесть. К тому же домашние дела, кажется, начинали идти на лад. Он с улыбкой посмотрел на Эрику, которая твердой рукой «укатывала Майю», толкая коляску туда и сюда в дверном проеме между гостиной и прихожей. Он тоже успел освоить эту технику, и на то, чтобы уложить девочку, им теперь требовалось не более пяти минут.

Эрика осторожно задвинула коляску в кабинет и затворила дверь. Это означало, что Майя спит и у них есть сорок минут, которые они Эрикой спокойно могут провести вместе.

— Ну вот, она уснула, — сказала Эрика, забираясь на диван к Патрику.

Ее тоска как будто почти прошла, хотя порой он замечал еще ее отголоски в те дни, когда Майя задавала Эрике жару. Но они явно находились на пути к улучшению, и он решил со своей стороны приложить все усилия, чтобы способствовать такому развитию событий. Соответствующий план зародился у него неделю назад, а теперь окончательно сложился после того, как вчера благодаря дружеской помощи Анники последняя деталь встала на свое место.

Он как раз собирался открыть рот, но вдруг Эрика сказала:

— Ой, я сделала ошибку, встав сегодня утром на весы.

Она замолчала, а Патрик почувствовал, как в нем подымается паника. Должен он на это что-то сказать? Или лучше ничего не говорить? Обсуждать с Эрикой проблему ее веса было все равно что гулять по минному полю, где нужно каждый раз тщательно выбирать место, прежде чем ступить.

Так как по-прежнему царило молчание, он понял, что от него ждут комментариев, и лихорадочно начал подыскивать подходящую реплику. И наконец, с пересохшим горлом, осторожно произнес:

— Ну и как?

Ему захотелось стукнуть себя по башке — неужто ничего умнее нельзя было придумать? Но пока он, кажется, не наступил на мину, и Эрика со вздохом продолжила:

— Да вот, до сих пор вешу на десять килограммов больше, чем было до беременности. Я думала, что набранный за это время вес уйдет все-таки быстрее.

Осторожно, шажок за шажком, он начал выискивать безопасную почву и наконец сказал:

— Но ведь прошла только пара месяцев. Тебе нужно набраться терпения. Я уверен, что сейчас, когда ты кормишь, дело пойдет быстро. Вот увидишь, когда ей исполнится полгода, все уйдет без следа.

И, затаив дыхание, Патрик стал ждать ответа.

— Да, ты, наверное, прав, — согласилась Эрика, и Патрик вздохнул с облегчением. — Вот только я чувствую себя такой ужасно несексуальной. Живот висит, груди громадные, и из них все время сочится молоко. Я постоянно потная, не говоря уже об этих ужасных пигментных пятнах, вызванных гормонами!

Она засмеялась, как будто все сказанное было шуткой, но Патрик расслышал в ее тоне настоящее отчаяние. Эрика никогда не комплексовала насчет своей внешности, но Патрик догадывался, как это, наверное, тяжело — принять такие заметные перемены в собственном облике. Он и сам с трудом мог примириться с тем, что за время беременности Эрики у него неожиданно появилось брюшко. И после рождения Майи он тоже от него еще не избавился.

Краем глаза он заметил, как Эрика отерла слезу, и понял: настал самый подходящий момент для того, что он собирался сделать.

— Сиди и не двигайся! — сказал он взволнованно и вскочил с дивана.

Эрика бросила на него вопросительный взгляд, но послушно осталась на месте. Роясь в карманах куртки, он чувствовал спиной ее взгляд. Нащупав то, что искал, он снова спрятал эту вещь и вернулся к Эрике.

Как влюбленный юноша, он опустился перед ней на колени и взял ее за руку. Он понял, что она уже почувствовала нечто необычное и ждет, что он скажет. При виде того, как заблестели ее глаза, он с надеждой подумал, что этот блеск означает радость. Во всяком случае, ему показалось, что она с нетерпением ожидает его слов. Он откашлялся, так как голос почему-то не слушался.

— Эрика София Магдалена Фальк! Не согласишься ли ты сделать из меня честного человека, выйдя за меня замуж?

Не дожидаясь ответа, он дрожащими пальцами достал из заднего кармана спрятанную там коробочку и не без труда открыл замочек. Внутри оказалась синяя бархатная подушечка. Патрику оставалось только надеяться, что Эрике понравится кольцо, которое им с Анникой удалось выбрать совместными усилиями.

От стояния на коленях у него немного заныла поясница. Затянувшееся молчание начало его тревожить. Он вдруг понял, что до сих пор ему как-то даже не приходила в голову возможность отказа, но сейчас закралось неприятное чувство, и он пожалел о своей самонадеянности.

Но тут Эрика просияла, расплылась в улыбке, а по ее лицу покатились слезы. Плача и смеясь, она протянула ему безымянный палец, чтобы он надел ей обручальное кольцо.

— Это значит «да»? — спросил он с улыбкой.

Она только кивнула.

— Я бы никогда не сделал предложения никому, кроме самой красивой женщины на свете, как ты знаешь, — сказал он, надеясь, что она расслышит неподдельную искренность его тона и не посчитает эти слова грубой лестью.

— Ах ты…

Она умолкла, не находя нужного эпитета.

— Знаешь, ты иногда очень точно понимаешь, что надо сказать и когда. Не всегда, но часто.

Потянувшись к нему, она поцеловала его долгим теплым поцелуем, но затем снова откинулась на спинку дивана и, вытянув руку, стала любоваться своим новым украшением.

Потрясающее кольцо! Не может быть, что ты выбрал его сам.

В первый момент он немного обиделся на такое несправедливое суждение о его вкусе, и ему очень хотелось возразить: «Нет, я действительно сам его выбрал». Но он тут же опомнился, поняв, что она права.

— Анника ходила со мной в качестве консультанта. Так значит, тебе нравится? Точно нравится? Ты не хочешь его обменять? Я не стал заказывать гравировку, пока ты сама не посмотришь. А то вдруг бы оно тебе не подошло.

— Я в восторге, — с чувством сказала Эрика. И он понял, что она действительно так думает.

Она наклонилась к нему и поцеловала снова, на этот раз поцелуй был еще нежнее и крепче…

И тут раздался телефонный звонок. Патрик почувствовал досаду — вот приспичило же кому-то позвонить так некстати!

— Да, Патрик слушает! — резче обычного ответил он, взяв трубку.

Некоторое время он молча внимал, потом тихо повернулся к Эрике. Она все еще улыбалась, любуясь кольцом на руке. Заметив, что он на нее смотрит, она обратила к нему сияющее лицо, но счастливая улыбка медленно растаяла, когда она увидела, что он не улыбается ей в ответ.

— Кто это? — спросила она упавшим голосом.

— Звонят из стокгольмской полиции, — совсем невесело ответил Патрик. — Спрашивают тебя.

— Да, это Эрика Фальк, — пробормотала Эрика в трубку, и в этом кратком высказывании уместились тысячи опасений.

Патрик напряженно наблюдал за ней, пока она слушала то, что говорил ей мужчина на другом конце провода. Потом она с недоуменным видом обернулась к Патрику.

— Они сказали, что Анна убила Лукаса.

Затем трубка выскользнула из ее руки. Патрик едва успел подхватить невесту, когда она стала падать.

Благодарности

В первую очередь я хочу поблагодарить моего мужа Микке за его неизменный энтузиазм и поддержку. В прошлом году у нас дома было очень много хлопот с двухлетним шалуном и только что появившейся на свет дочуркой. Разумеется, это приносило нам большую радость, но в то же время много забот. Благодаря хорошей взаимопомощи мы справились со всеми трудностями. Эта книга является в значительной мере семейным проектом.

Как всегда, с набором, вычиткой и советами помогали несколько человек: Мартин Перссон, Гуннель Лэкберг, Золи Лэкберг, Андерс и Ида Тореви, а также Мона Эрикссон или «свекровь», как я люблю называть ее, несмотря на ее протесты.

Я хочу также поблагодарить Гуниллу Сандин, Петера Гисси и Ингрид Кампос, которые, каждый по-своему, способствовали тому, чтобы книжка состоялась.

Огромную благодарность я хочу выразить моему издательству «Форум» и его сотрудникам. С вами хорошо работается, у вас я чувствую себя в надежных руках. Особенно я рада, что у меня есть такой редактор и издатель, как Карин Линге-Нурд, которой приходится, вооружившись красной ручкой, брать на себя неблагодарную работу по расчистке моих пространных языковых пассажей.

Благодарю также Анну-Кристину Юханссон из библиотеки Бухусленского музея, которая помогла мне собрать материал о каменотесах.

Агентство «Nordin Agency» в лице Бенгта Нордина и Марии Энберг также безусловно должно быть упомянуты с благодарностью. Работа с вами проходит спокойно и продуктивно, и, в частности, в результате этой работы мои книги вышли в ряде других стран в переводе на иностранные языки.

Нельзя не упомянуть в этой связи также и полицейских из участка Танумсхеде. Ведь я не раз использовала их рабочее место как сцену для действия, а они соглашаются принимать скромную компенсацию в виде приглашения на чашечку кофе, когда я бываю в этих местах. Фольке Осберг из полицейского участка Танумсхеде и на этот раз не пожалел времени, чтобы прочесть мою рукопись и высказать свои замечания. Кроме того, он кумир моего сына с тех пор, как дал ему поносить свою форменную фуражку. Поэтому в мире моего сына все полицейские — ужасно хорошие люди и зовут их «дядя Фольке».

Благодарю персонал усадьбы Йино за то, что вы целую неделю так хорошо ухаживали за мной, когда я заканчивала работу над книгой.

Благодарю также и вас, мои читатели, присылавшие мне в прошлом году электронные письма, и вот я, пользуясь случаем, горячо вас благодарю и передаю большое СПАСИБО.

В заключение я хочу поблагодарить человека, которому посвящена эта книга, Ульрику Лундбек. Удивительную, замечательную, чудесную Уллу! Я знаю Уллу уже более десяти лет, и она была рядом с самого начала. Она подбадривала меня, читала рукописи, а главное, гордилась мной так, как всегда гордится Улла достижениями своих друзей. Она сняла меня для замечательного портрета, который украсил две мои первые книги. Поэтому я посвящаю эту книгу ей.

Улла, я благодарю тебя также за выпавшую мне честь стать твоим другом. Ты душевный, обаятельный, умный, внимательный человек, ты умеешь приносить людям радость. Я говорю все это в настоящем времени, потому что ты по-прежнему значишь для меня очень много и никакая волна не может это изменить!

Спасибо за все прекрасные воспоминания. Я обещаю сделать все, что в моих силах, для того чтобы жить в согласии с тем девизом, которому ты вместе с мужем следовала всю свою жизнь: «Как можно больше счастья!»

Нам не хватает тебя,

Камилла Лэкберг-Эрикссон

info@camillalackberg.com

www.camillalackberg.com

P. S. Все ошибки в книге, как всегда, на совести автора.

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке BooksCafe.Net

Оставить отзыв о книге

Все книги автора

Примечания

1

Рикки Памела Лейк (р. 1968) — американская актриса и ведущая телевизионного ток-шоу. (Здесь и далее прим. перев.)

2

НВМВ (Нарушение внимания, контролирования моторики и восприятия (ориг.: DAMP — Deficit in Attention, Motor Control and Perception)).

3

Бухуслен — историческая область Швеции на побережье пролива Скагеррак, в настоящее время — популярное место отдыха.

4

Лен в Швеции.

5

Халден — город в восточной Норвегии.

6

Лейф Персон (р. 1945) — шведский писатель, автор детективных романов, профессор криминологии.

7

Дайм (Dajm) — шведская торговая марка кондитерских изделий.

8

Цорн Андерс (1860–1920) — выдающийся шведский художник, в творчестве которого имеются сценки из крестьянской жизни, а также изображения обнаженной натуры в окружении пейзажа.

9

«Skona hem» — шведский журнал «Красивый дом».

10

Вальгрен Анна (р. 1942) — шведская писательница, автор романов, новелл, а также «Книги о детях. Уход за детьми и воспитание. 0–16 лет».

11

Шартау Генрик — (швед. Henric Schartau) (1757–1825) — шведский лютеранский проповедник и теолог, представитель пиетизма. Был широко известен своими проповедями, которые отличались строгостью и бескомпромиссностью, положил начало движению, получившему название шартаунизма, особенно распространенному в южных и юго-западных областях Швеции.

12

Библия, 1-е послание Павла Коринфянам.

13

Раггар — член группы молодых людей, разъезжающих на мощных старых автомобилях и славящихся скандальным поведением.

14

На той стороне, т. е. за океаном (англ.).

15

13 декабря в Швеции широко празднуется день святой Люсии и выбирают девушку, которая изображает Люсию.

16

Выкладывай! (англ.)

17

Фру — шведское обращение к замужней женщине, фрёкен — к незамужней.

18

Крюгер Ивар (1880–1932) — «спичечный король», предприниматель и финансист, обанкротился во время Великой депрессии и покончил с собой.

19

Где твоя мама? (англ.)

20

Душенька (англ.).

21

Имя детектива, героя вышеупомянутого сериала.

22

Что тут, черт возьми, происходит? (англ.)

23

Неужели ты, черт возьми, не можешь унять своих детей? (англ.)

24

Сейчас же чтобы съел свою проклятую еду! (англ.)

25

Bingo! (англ.) — восклицание, выражающее радость от нежданной удачи.

26

«Большой размер» — зд. большой батончик (англ.).

27

Женская тюрьма в Швеции.